и цветок, и меч

скрипят под ступнями половицы. испещренные трещинами, они скулят от каждого шага, каким бы плавным он ни был. полупрозрачные ткани струятся, словно хлынувшая из раны кровь, по её гибкому стану. налитые обнаженные бёдра едва прикрыты складками платья; звонко бряцают цепочки, вторя танцу; пышная грудь очерчивает движения в воздухе, и за ней следуют не меньше десятка глаз. мужчины сыпят к её ногам монеты, однако она едва ли опускает глаза. звериной поступью девушка приближается к ним, облизнув взглядом каждого. из кружек ей на кожу брызжет пиво, они стучат стаканами друг о друга, просят продолжения: не молят, а требуют, и у танцовщицы дёргаются уголки губ, натягивая улыбку. от любого движения спину, украшенную ссадинами вчерашней плети, словно пронзает иглами, чего стоит соприкоснуться с одеждами и потом. — нахема*, не иначе! — её ноги касается чья-то влажная рука, скользя вверх, к колену. язык вяжет, а горло сжимается в приступе отвращения. она, смеясь, отпрыгивает в сторону, мягко приземляясь на носочки; всколыхнувшиеся груди отвлекают внимание на себя. наконец, музыканты перестают играть, молчаливо снося обрушившуюся на них хулу. воспользовавшись моментом, также, еле слышно, девушка выскальзывает из помещения, в последний раз зазвенев камнями, свисающими, как грозди винограда, с пояса. хищная походка стремительно превращается в вороватую, пока она, придерживая нескромное платье, не добирается до своей комнаты. там её встречает разбросанное тряпьё, лежащее в опасной близости к её кровати. чужое мятое бельё нарушает порядок, что она из разу в раз пытается навести, ограждая себя от разнузданности окружающего мира. «нахема», как её прозвали здесь местные, усаживается на соломенную постель, накрытую грубой льняной простынёй. очередное действие приводит к жгучей боли, заставляя закусить нижнюю губу до крови. — дай хоть мазью натру. — отзывается соседка, привставая с места. — натри-ка знаешь где? — рычит в ответ девушка, впирая в неё горячие угольки глаз; вряд ли эта чудодейственная мазь могла заживить гноящуюся рану сердца. — что за девица.. — бурчит она, дёрнув носом, — как лучше хотела. — и тут же встаёт, как только её зовут, назвав цену. дождавшись, пока соседка покинет помещение, танцовщица подходит к зеркалу, стоящему в углу, в другой части комнаты. на полу оказывается платье. исследуя, поднимается глазами по сантиметру собственного тела: пальцы ног, с выпирающим вторым, тонкие щиколотки, подтянутые мышцы икр; усыпанные синяками колени, округлые бёдра, с въевшимися в кожу отпечатками ладоней; выпирающий низ живота со свежим отпечатком зубов, рёбра, грудь, пухлые, искусанные губы. поворачивается в профиль, пальцами обводит горбинку носа, строгие скулы. «и будет тело девы храмом.. моё - пристанищем для пьянства и мерзости, всякой, что есть в этом мире.» — мысли с усилием разгоняют застывшую в венах кровь. ненависть эхом перекатывается в голове, сквозит в каждом слове, прозвучавшем внутри. в попытке успокоиться, она решает пригладить распушившиеся кудри, наматывает прядь на палец, как делала в детстве, но цепляется ногтем. как лопается от напряжения натянутая струна лиры, так и трещат волосы, выдернутые клочком, рвутся в её руках. своё же голое тело вызывает отторжение и восхищение, она описывает круги, любуясь отражением и его ненавидя. она пляшет на пепелище дворянской гордости, оставляя занозы в огрубевших ступнях. агония безумства поглощает её, случаясь всё чаще и чаще; мир плывёт перед глазами, переливается грязными красками, кружится голова и в глотке занимается тошнота; пальцами подцепляет кожу, до боли оттягивая, будто желая снять костюм; однако её танец не остановить. из бреда, словно из болота, за руку её вытягивает стук каблуков, доносящийся с конца коридора. «нашёлся таки.. покупатель. сколько я стою сегодня?» — она дышит неровно, и поспешно натягивает платье, позабыв о исподнем. — далия, четыре гарда. — войдя в комнату без стука, по привычке, заявляет роберт, слуга хозяина. — крупный попался.— говорит далия полушёпотом. — зубами не заденешь, авось прибавка будет. — он смеётся, облокотившись на дверной косяк. близко посаженные глазки прищуром оглядывают девушку. — то-то я смотрю, у тебя на два меньше стало. — язвительно замечает она в ответ, обходя его. парень скалится, более в шутку, но не упускает момента подпихнуть её, прежде чем закрыть дверь. торговец, к которому её привели, уже, распалившись и приспустив брюки, лежал на подушках. надо заметить, что ложе постояльцев стелили всегда мягче и теплее, чем у девушек, и это было, наверное, единственным поводом радости. клопов и разного рода живности меньше не становилось, но.. «куда приятнее лежать на кровати без колючей соломы, пускай и быть искусанным, чем быть искусанным, так ещё и вдобавок спать от силы пару часов, потому как больно, и колит. он хоть мылся?» — спустя каких-то пару месяцев в этом месте, она научилась сохранять абсолютно соблазнительное выражение лица при абсолютно несоблазнительных думах. её «хозяин» на сегодня уж больно напоминал его. отца. с теми же насупленными бровями, всклокоченной бородой, от привычки чесать её упачканными пальцами. она стоила денег, и в чём разница, продал её один или купил второй, смотрящий теперь с вожделением? все они были одинаковы. алчность, похоть, гордыня.. в мужчинах не было ничего, кроме этого, и всё же им доставалось решать судьбы людей и государств. хотелось ли ей самой править? или чтобы правили женщины? нет. ей было плевать, ей хотелось, чтобы мир схлопнулся и разлетелся на миллион осколков. не чувствовать, как к ней прикасаются, как застоявшаяся, горячая от алкоголя слюна обмазывает тело, как мерзкий шёпот звучит над ухом. далия даже не осознает, где именно её трогают. сознание блуждает от окна к потолку, избегая мужского лица. ворох мыслей не даёт полноценно расслабить мышцы, однако, ему это как будто даже нравится. — нахема.. хороша.. — стонет купец. «вот бы у тебя сердце встало.» — думает далия. осталось ещё пару минут. он ускоряется, кряхтит, пот стекает дождём с волосатого живота. он ругает её. они делают так, когда очень возбуждены, а кто-то, наоборот, сыпет оскорбления, чтобы завестись. это давно не обижает, и уж тем более не удивляет её, вернее сказать, служит своеобразной чертой перед самим окончанием. отвратительно тёплая жидкость окропляет бедро, купец чуть не заваливается на неё, но девушка успевает увернуться, грациозно перекатившись на живот. медные кудри, рассыпавшись, прикрывают её голое тело с красными росчерками на спине. — умела б так моя жена, — помолчав минут десять, он встаёт и начинает одеваться, — да только ей, после третьего, с тобой не сравниться. — мужчина бросает на постель ещё один гард, довольно ухмыляясь. его спокойствие от своих же поступков и слов обезоруживает. послушав таких начинаешь думать, что, возможно, именно в твоей картине мира что-то не так. «она тебе троих родила, подонок..» — застывает в приоткрытых губах, а вслух раздаётся: — благодарю, господин. возвращайтесь. — лисьи глазки подмигивают ему, а улыбка обнажает ровный ряд слегка пожелтевших зубов. — мне все говорили, мол, нахема самая дерзкая из всех девушек здесь, — размышляет он, как будто больше риторически, — а ты вон какая. я рад. — и, ещё раз рассмеявшись, купец покидает её, оценив, в сумме, на пять эшборнских гардов. последний она прячет в карман юбки, зная, что хозяин захочет отобрать себе. далия решает для себя, что с этим посетителем лучше не показывать характера. ей с изумительной точностью удавалось отличать среди них тех, кому нравятся бойкие, и тех, кто любит покорность. только лишь вчера чёткая система, до этого работавшая слаженней часов, дала осечку. прибывший из ротберга делец был не намерен играть с ней, и острый язык был ему не по нраву, отчего она лишилась денег. а позже получила десять ударов плетью от владельца заведения, показательно, чтобы у других отпали и намёки на непослушание. поднявшись, она направляется к окну. девушка запускает свежий воздух в комнату, проветривая её и сетуя, что, похоже, не помогает.тем не менее, ветер приятно щекочет ресницы, и дышать становится заметно легче. он наполняет её решимостью к исполнению задуманного, напоминает о существовании жизни за пределами этого убогого места. солнце уже постепенно опускается, но в последний момент подсвечивает повозку, остановившуюся напротив «виноградной лозы». из неё по очереди вылезают мужчины, глядя на которых она прикидывает, сколько ещё можно будет выручить за сегодня. уже желая отвернуться, она краем глаза замечает нечто, совсем выбивающееся из обстановки. девушка, даже девочка. длинные, золотистые волосы, чуть не касающиеся земли, хрупкая фигурка, больше напоминавшая кукольную, и такое несуразное, неестественно болтающееся на ней крестьянское платье. она отрешенно смотрит перед собой, держась с странного вида парнем с морщинистым лицом. от этой картины что-то в сердце далии надламывается, бередит едва затянувшиеся шрамы. «аристократка..» — девушка вспоминает свой первый день здесь, в «лозе». забитость, потерянность, отсутствующий взгляд, всё то, что сейчас читалось в этой маленькой дворянке на улице. гнев кипятит кровь. её кулаки сжимаются до хруста, до белых костяшек, и челюсть ходит ходуном. теперь она точно не отступит. их взгляды пересекаются, всего на мгновенье, но и его хватает, чтобы уцепиться за новый виток мысли: «ты здесь не останешься.» и далии остается надеяться, что та её поймёт.