Happy Holidays

      Рождественская лихорадка наконец утихла, а суета серых будней ещё не успела предъявить свои права. За окном в густых сумерках кружились редкие снежинки; они лениво оседали на подоконник, за которым царил уютный полумрак, разбавленный лишь мягким, золотистым светом гирлянд, обвивающих массивные дубовые балки.       В углу стояла ёлка — чуть накренившаяся (возможно, после недавней тренировки братьев в гостиной), но всё ещё гордая в своём поблескивающем убранстве. Её ветви, отяжелевшие от антикварных стеклянных шаров и серебристой мишуры, источали густой смолистый аромат. Он причудливо смешивался с запахом крепкого кофе, старой кожи диванов и едва уловимым техническим ароматом оружейного масла.       Роксана сидела в глубоком кресле, подтянув ноги к груди и полностью исчезнув в коконе из мягкого кашемирового пледа. В руках она держала журнал в потёртом переплёте. Медленно перелистывала глянцевые страницы, наслаждаясь тишиной, которая в этом доме была гостьей капризной, редкой и бесконечно желанной.       Тишину, впрочем, методично изничтожали звуки сверху: глухие удары о стену, звон упавшего металла и поток виртуозных ругательств, которые могли принадлежать только двум людям во всем мире.       Женщина тихо хмыкнула, не поднимая глаз. В журнале она рассматривала рождественские репортажи. Для неё всё ещё было в диковинку это разделение: сначала Рождество, а через неделю — Новый год. В Фортуне всё было иначе. Там праздновали — День Нового Рождения.       От воспоминаний об Ордене и холодном мраморе соборов по коже пробежал сквозняк. Роксана плотнее закуталась в плед.       Дверь агентства жалобно скрипнула, впуская порцию бодрящего уличного холода. На пороге возник Моррисон. Отряхнув снег со своего неизменного пальто и поправив поля шляпы, он запер дверь и замер, прислушиваясь к грохоту, от которого, казалось, начала вибрировать люстра.       — Доброе утро, — произнёс он с мягкой усмешкой, проходя вглубь комнаты. Его шаги по деревянному полу звучали веско и надёжно. — Я вижу, праздник продолжается? Где Данте?       Роксана оторвала взгляд от журнала, и её глаза сверкнули спокойным озорством. Она грациозно потянулась, чувствуя, как мышцы отзываются приятным теплом.       — Они с Вергилием пытаются поделить территорию ванной, — женщина кивнула на потолок, где как раз что-то с грохотом покатилось по полу. — Кажется, сегодня вопрос о том, чья очередь занимать зеркало первым, перерос в полноценный экзистенциальный кризис. Данте утверждает, что его укладка требует «артистического хаоса», а Вергилий настаивает на строгой дисциплине и графике посещения.       В этот момент наверху раздался сокрушительный удар, и возмущенный вопль Данте перекрыл всё остальное: — Эй! Это был мой коллекционный шампунь с ароматом клубники! Ты хоть знаешь, сколько он стоит?! В ответ донеслось ледяное, режущее, как сталь: — Бесчестно хранить этот приторный яд в общем шкафу, Данте.       Моррисон негромко рассмеялся, снимая шляпу и присаживаясь на край рабочего стола. Он выглядел как человек, давно привыкший к этому филиалу дурдома и даже находящий в нём своеобразный уют.       — Что-то серьёзное? — спросила Роксана, закрывая журнал. Она заметила в руках информатора знакомую кожаную папку.              — Задание, — Моррисон похлопал по бумагам ладонью. — Небольшое дельце на окраине. Ничего такого, с чем бы вы не справились до ужина. Но, судя по звукам, наши «мальчики» сейчас заняты покорением вершин гигиены.       Он взглянул на лестницу, где послышался звук, подозрительно похожий на удар ногой в дубовую дверь.       — Ладно, — Моррисон заговорщицки понизил голос, подавшись к Роксане. — Пока великие фехтовальщики на зубных щетках выясняют, чьё эго больше, расскажу тебе. В конце концов, в этом заведении ты — единственный оплот здравого смысла. Слушай: один владелец завода жалуется, что его новогодние украшения оживают по ночам…       Тем временем наверху, в узком пространстве, пропитанном паром и дорогим одеколоном, разыгрывалась драма, достойная античных мифов.       Вергилий, облаченный в шёлковый тёмно-синий халат, замер перед запотевшим зеркалом. Его движения были хирургически точны: он медленно, с почти пугающей аккуратностью зачесывал волосы назад. Для него это был ритуал, момент абсолютного контроля над хаосом бытия.       Однако «хаос» в лице Данте активно лез под локоть.       — Слушай, Верг, ну серьёзно, — пропыхтел младший, пытаясь втиснуть голову под струю воды в раковине, которую Вергилий уже заставил своими флаконами. — Ты там каждую волосинку по линеечке выставляешь? У меня свидание с куском пепперони в холодильнике, я не могу явиться к нему с этим «гнездом» на голове!       — Твоё «гнездо» — это твоё естественное состояние, Данте, — холодным, как лезвие тоном отозвался Вергилий, не оборачиваясь. — Имей достоинство ждать. Дисциплина начинается с чистоты помыслов и опрятности облика.       — Дисциплина начинается с того, чтобы не оккупировать зеркало на сорок минут! — Данте бесцеремонно пихнул брата локтем, дотягиваясь до щетки. — Ой, смотри-ка… это что, седой волос? А, нет, просто свет так падает. Или всё-таки возраст берёт своё, «старший» братец?       Рука Вергилия, державшая расческу, замерла.       — Ты только что совершил роковую ошибку, — почти шепотом произнёс Вергилий.       — Да ладно тебе, не кипятись! — Данте весело хохотнул и, решив, что лучшая защита — это провокация, сжал тюбик с пастой так, что яркая полоска геля выстрелила точно в сторону безупречного плеча халата Вергилия.       Это стало последней каплей.       В следующее мгновение Роксана услышала внизу странный гул, увидела вспышку голубого электричества, а затем последовал громовой вопль. Дверь на втором этаже распахнулась с такой силой, что петли жалобно звякнули. Данте, застигнутый врасплох пространственным переходом, вылетел в коридор, едва успев подхватить полотенце.       — И не возвращайся, пока не выучишь значение слова «этикет», — донёсся из облака пара ледяной голос, после чего дверь захлопнулась с оглушительным щелчком замка.       Данте замер на верхней площадке лестницы. Вид у него был эпический: волосы торчат в разные стороны, на щеке — пятно мятной пасты, а в кулаке он яростно сжимал резиновую уточку, которую, видимо, схватил в пылу сражения как единственный трофей.       — Ну и ладно! — крикнул он закрытой двери. — Зато у меня уточка, а у тебя только твоё занудство и депрессивный плейлист!       Он начал спускаться, стараясь сохранять остатки достоинства, хотя шлёпанье босых ног по ступеням несколько портило образ сурового охотника. Роксана, наблюдавшая за этим поверх журнала, не выдержала и спрятала лицо в ладонях, плечи мелко дрожали от смеха.       — Доброе утро, победитель демонов, — лукаво произнесла она, когда Данте добрёл до гостиной и с тяжким вздохом рухнул на диван под ёлку.       — Скажи ему, что он невыносим, Рокс, — проворчал он, вытирая лицо краем полотенца. — Он скоро начнет пылинки на мыле пересчитывать и выстраивать их по алфавиту.       Роксана отложила журнал и мягко улыбнулась. Она выглядела удивительно безмятежной в этом послепраздничном хаосе. Женщина протянула руку и взяла со столика плотный конверт, оставленный Моррисоном.       — Не ворчи. У нас есть дела поважнее, чем битва за шампунь, — сказала Роксана, протягивая ему послание. — Заходил Моррисон. Есть новое задание, и, кажется, оно как раз в твоём вкусе.       Данте заинтересованно приподнял бровь, принимая бумагу. Его пальцы ловко вскрыли конверт.       — Опять какой-нибудь трёхголовый пес в канализации? — лениво предположил он.       Роксана качнула головой, и глаза заблестели от скрытого смеха.       — Хуже. Ну, или веселее. На заводе игрушек на окраине… ожили елочные украшения. И, судя по описанию, они не поют песенки, а пытаются откусить гостям носы и активно воруют праздничный пунш.       Данте замер, перечитывая записку, а затем губы медленно расплылись в широкой, предвкушающей улыбке. Он посмотрел на ёлку, на блестящие шары и на резиновую уточку в своей руке.       — Ожившие игрушки? — переспросил он, подбрасывая уточку в воздух и ловко ловя её. — Ну, это мы запросто. По крайней мере, они точно не будут занимать ванную по утрам.       Он подмигнул Роксане, чувствуя, как внутри просыпается привычный азарт. Праздники определенно продолжались, пусть и в несколько ином, «взрывном» ключе. ***       Ярко-красный кадиллак, этот реликтовый зверь из другой эпохи, надрывно рыча и периодически оглушительно стреляя выхлопной трубой, разрезал ледяной утренний воздух. Широкие, тяжёлые колёса безжалостно врезались в подмёрзшую снежную кашу на дороге, фонтанами выбрасывая грязные ледяные брызги на девственно-чистые сугробы обочин.       Город, только-только переживший рождественское безумие, казался похмельным, сонным и слегка помятым. Улицы были пусты, витрины магазинов смотрели тускло, словно уставшие глаза, а редкие прохожие спешили укрыться от пронизывающего ветра, кутаясь в шарфы. Весь мир вокруг казался серым и застывшим, и только красное пятно автомобиля, несущегося без крыши в такой мороз, выглядело дерзким вызовом здравому смыслу.       Данте сидел за рулем, вальяжно откинувшись на потёртое, скрипучее кожаное сиденье. Его пальцы в неизменных перчатках без пальцев выбивали сложный, только ему одному понятный ритм на ободе руля. Сквозь зубы он залихватски насвистывал какую-то бодрую рок-н-ролльную мелодию, совершенно игнорируя тот факт, что температура за бортом стремилась к двузначной отрицательной отметке. Отсутствие крыши его ничуть не смущало — напротив, он с наслаждением подставлял лицо колючим порывам ветра, щурясь от яркого, но совершенно не греющего зимнего солнца, и нос уже успел заметно покраснеть.       — Данте, — прозвучал голос Вергилия, сидевшего справа. — Этот агрегат издает звуки, несовместимые с базовыми законами механики и физики. Он молит о милосердной смерти. То, что он ещё не развалился на атомы — лишь прискорбное недоразумение.       Вергилий сидел неестественно прямо. Руки были брезгливо скрещены на груди, чтобы минимизировать контакт с «этим варварским механизмом», а взгляд голубых глаз выражал такую концентрацию презрения к транспортному средству, что, казалось, приборная панель должна была вот-вот треснуть.       — Ой, да брось ты, Верг! Не будь занудой! — Данте весело хохотнул, и пар от дыхания тут же был унесен ветром. Он переключил передачу с таким чудовищным металлическим скрежетом, что Вергилий едва заметно поморщился. — Это не «агрегат», это классика! Она не молит о смерти, она поёт! Слышишь этот рокот? Это душа, брат, чистая мощь V8. Тебе просто не хватает чувства прекрасного.       — Я слышу лишь агонию металла, полное отсутствие технического обслуживания и вопиющую некомпетентность владельца, — ледяным тоном парировал старший брат.       — Знаешь, в чём твоя проблема? — Данте на секунду отвлекся от дороги, чтобы хитро прищуриться на брата. — Ты просто завидуешь, потому что сам не умеешь водить. Давай, признайся! Хочешь, я тебя научу? Прямо сейчас. Руль в руки, ногу на газ — и почувствуешь себя живым человеком, а не ожившим мраморным памятником самому себе.       Вергилий медленно, с достоинством оскорбленного монарха, повернул голову. В глазах сверкнул опасный стальной блеск.       — Управлять этим примитивным, грохочущим корытом? Благодарю покорно. Я предпочитаю перемещаться в пространстве более... изящными и эффективными способами, не требующими сжигания ископаемого топлива и этого сомнительного звукового сопровождения.       — «Изящными», ага, как же, — фыркнул Данте, закладывая очередной резкий поворот, отчего машину опасно качнуло. — Просто признай, что ты боишься перепутать педали тормоза и газа.       Между ними, зажатая в узком пространстве переднего дивана, сидела Роксана. Она чувствовала себя маленькой ледышкой, застрявшей между двумя раскаленными (правда, по-разному) печами. Девушка поглубже зарылась подбородком в длинный, толстой вязки шарф, безуспешно пытаясь спрятать покрасневший нос от безжалостных ледяных порывов ветра, которые, казалось, продували её насквозь, игнорируя пальто. Плечи мелко и часто подрагивали от озноба, а каждый выдох оставлял в воздухе густое облачко пара.       Она слушала их перепалку уже добрых двадцать минут. Сначала это было забавно, но теперь холод начал брать своё. Роксана лишь тяжело вздыхала в шарф, переводя взгляд с одного полудемона на другого. Эти двое могли превратить в эпическую битву за судьбу мироздания даже выбор сорта чая на завтрак, что уж говорить о поездке на задание в таких «экстремальных» условиях.       Вергилий, чей слух был острее бритвы, уловил её очередной тихий, дрожащий вздох. Боковым зрением заметил, как она инстинктивно сильнее прижалась к его боку, пытаясь украсть хоть немного тепла. Его лицо, до этого выражавшее лишь холодное раздражение, на мгновение дрогнуло и смягчилось — едва заметная тень искреннего беспокойства промелькнула в суровом взоре.       Одним плавным, текучим движением, контрастирующим с тряской автомобиля, он расстегнул свой тяжелый тёмно-синий форменный плащ с серебряной вышивкой. Секунда — и плотная ткань, пахнущая зимней свежестью и едва уловимым благородным древесным ароматом, опустилась на плечи Роксаны, укрывая её, словно надёжным магическим щитом, отрезая от внешнего мира и стужи.       — Укутайся, — коротко, почти приказным тоном бросил он, но руки действовали неожиданно бережно, поправляя край плаща так, чтобы он закрывал её колени и грудь.       Затем он снова посмотрел на Данте, и в голосе вернулась привычная язвительная остроту, теперь приправленная нотками праведного гнева:       — Данте, даже для твоего прискорбно скудного ума должно быть очевидно: выезжать в такой мороз на машине без верха — это вершина кретинизма и безответственности. Ты не только терзаешь мой слух этим грохотом, но и подвергаешь Роксану опасности заболеть пневмонией.       — Эй, я предлагал ей надеть ту тёплую дутую куртку, которую нашёл в шкафу! — возмутился Данте, впрочем, не забывая лихо маневрировать между снежными наносами, отчего Роксану мотало из стороны в сторону. — И вообще, это закаляет характер! Ветром выдувает всё лишнее из головы, мысли становятся яснее!       — Судя по твоим действиям, у тебя в голове уже давно образовался абсолютный, звенящий вакуум, — отрезал Вергилий.       Роксана, проигнорировав их очередной виток спора, лишь плотнее закуталась в плащ Вергилия. Он был невероятно тёплым, тяжёлым и уютным, создавая ощущение кокона, в котором зимняя стужа больше не казалась такой пугающей. Она чувствовала исходящее от ткани тепло тела старшего сына Спарды и невольно расслабилась. Вмешиваться сейчас было бесполезно — они только раззадоривали друг друга. Вместо этого откинула голову на спинку сиденья и стала смотреть на дорогу сквозь узкую щель между воротником и шарфом.       Городские пейзажи сменились унылыми окраинами. Мимо проносились голые скелеты деревьев, заброшенные заправки с занесёнными снегом колонками и редкие, покосившиеся рекламные щиты, на которых всё ещё фальшиво улыбались выцветшие рождественские эльфы, теперь выглядевшие скорее зловеще, чем празднично.       Внутри Роксаны боролись два чувства: лёгкое раздражение от бесконечного шума и соревнований братьев и тихая, глубокая, уютная радость. Несмотря на их ворчание, вечные споры и этот ужасный холод, здесь, в этом грохочущем кадиллаке, мчащемся навстречу неизвестным опасностям в компании двух самых могущественных существ на планете, она чувствовала себя на своём месте. В безопасности.

***

      — Потише на поворотах, гонщик, — пробормотала она в воротник плаща, когда Данте, явно красуясь, решил пустить тяжёлую машину в небольшой занос на обледенелом участке ради эффектного кадра, который существовал только в его воображении.       — Всё под контролем, детка! — бодро отозвался Данте, широко улыбаясь. Снег залепил его волосы, превратив их в белую корону. — Мы почти на месте. Игрушки уже заждались своего звёздного часа!       Кадиллак подскочил на очередной скрытой под снегом кочке с такой силой, что клацнули зубы. Терпение Вергилия, которое и так держалось на честном слове, миновало отметку «критическое». Он инстинктивно придержал Роксану за плечо, чтобы её не слишком тряхнуло, а пальцы на рукояти Ямато, покоящейся у него на коленях, побелели от напряжения.       — Данте, клянусь памятью нашего отца, если мы из-за твоей «артистичной» манеры вождения лишимся хотя бы одного колеса, я заставлю тебя нести эту груду металлолома обратно в агентство на собственных плечах. Через весь город, — процедил Вергилий голосом, в котором звенела неприкрытая угроза.       — Ой, посмотрите на него, сама серьёзность! — Данте картинно закатил глаза к небу и, рискуя жизнью всех пассажиров, убрал одну руку с руля, чтобы поправить воображаемую корону. — Мы едем спасать мир от плюшевого апокалипсиса, а ты переживаешь из-за пары возможных царапин на бампере. И вообще, это называется «экстремальное вождение», стиль «Убийца демонов». Рокс, ну подтверди же, я вожу как бог!       Роксана, до этого момента хранившая стоическое молчание в своём тёплом убежище, медленно высунула нос из-под гигантского воротника плаща. Она посмотрела на Данте, чья шевелюра от ветра и снега превратилась в нечто среднее между гнездом и взрывом на макаронной фабрике, а затем перевела взгляд на Вергилия. Тот, даже в этой трясущейся консервной банке, без своего фирменного плаща, в одной жилетке и рубашке, умудрялся выглядеть так, будто сидит на приёме у королевы — прямой, собранный и смертельно опасный.       — Знаешь, Данте, — её голос из-за холода звучал чуть хрипло, но с явной ноткой иронии. — Если бы боги водили так же, как ты, человечество бы вымерло ещё в эпоху колесниц, не дожив до изобретения колеса. Мы трижды едва не задели один и тот же несчастный почтовый ящик возле агентства, когда выезжали.       Вергилий издал короткий, торжествующий смешок, больше похожий на сухой щелчок затвора. Уголок его рта едва заметно приподнялся.       — Справедливое замечание. Даже у низших демонов есть инстинкт самосохранения, который ты, по-видимому, обменял на лишний кусок пиццы ещё в раннем детстве.       — О, вы спелись? Объединились против меня в моём же собственном автомобиле? — Данте притворно-обиженно прижал руку к сердцу, второй едва удерживая рвущийся из рук руль. — Роксана, я глубоко разочарован! Я думал, мы — команда «Два крутых парня и прекрасная дама», а не «Занудный патруль и его жертва».       — Твоя проблема, брат, — Вергилий чуть наклонил голову, и серебристые волосы, вопреки бешеному ветру, почти не сдвинулись с места, словно зафиксированные силой его воли, — в том, что ты путаешь хаос с харизмой. Ты водишь эту машину точно так же, как живёшь свою жизнь: без плана, без стиля, с кучей неоправданного шума и разрушений.       — Зато со мной весело! — парировал Данте, резко вильнув в сторону, чтобы объехать глубокую яму, появившуюся из ниоткуда. — Вот скажи мне, Верг, положа руку на сердце, если бы ты вёл, то как бы это выглядело? Мы бы ехали в полной, могильной тишине, строго по линейке, 40 миль в час, и ты бы ещё останавливался на каждом красном светофоре, даже если на десять миль вокруг ни одной живой души и зомби-апокалипсис в разгаре?       — Я бы соблюдал порядок и правила, — холодно и веско ответил Вергилий. — Порядок — это основа эффективности и дисциплины.       Роксана тихонько хмыкнула, поудобнее устраиваясь под тяжёлой, тёплой рукой Вергилия. Тот, заметив движение, чуть сильнее прижал её к себе, словно защищая от словесного потока брата.       — Ребят, — мягко прервала она их, когда Данте уже набрал полную грудь ледяного воздуха, чтобы выдать новую порцию колкостей. — Давайте честно. Если бы вёл Вергилий, мы бы, скорее всего, шли пешком через портал Ямато, потому что он бы побрезговал садиться в «этот старый разваливающийся хлам». А так, как ведёшь ты, Данте, мы, возможно, скоро приземлимся в чью-то оранжерею или станем частью сугроба. Так что текущий вариант — это некая... золотая середина. Мы всё ещё на дороге, мы движемся к цели и мы почти не замёрзли насмерть.       — «Почти» — ключевое слово, — проворчал Вергилий, но всё же чуть плотнее запахнул свой плащ на плечах Роксаны, словно ставя точку в споре.       Данте хотел было что-то вставить про порталы, отсутствие у брата чувства полёта и романтики дороги, но в этот момент впереди, сквозь серую, мутную дымку зимнего тумана и снежной пелены, выросли тёмные, угловатые очертания.       Машина сбавила ход, мотор перестал реветь, перейдя на низкое, угрожающее ворчание. Шутливое настроение в салоне мгновенно улетучилось, сменившись профессиональной, хищной собранностью. Перед ними раскинулся старый завод игрушек — массивное, мрачное здание из тёмного кирпича. Выбитые окна верхних этажей походили на пустые, мёртвые глазницы черепа. Кое-где на фасаде ещё висели, трепеща на ветру, обрывки праздничных гирлянд и выцветших плакатов с улыбающимися Сантами, что в сочетании с запустением и серым снегом создавало гнетущее, жутковатое впечатление.       — Ну, приехали, — негромко сказал Данте, глуша мотор. — Станция «Весёлые кошмары», конечная. Просьба освободить вагоны.       Тишина, воцарившаяся после того, как смолк рёв двигателя, была оглушающей и почти осязаемой. Только ветер завывал в пустых окнах завода, да снег тихо шуршал, ударяясь о лобовое стекло.       — Чувствуете? — тихо спросила Роксана, с трудом выбираясь из низкой машины и всё ещё придерживая полы тяжёлого плаща Вергилия, который она пока совершенно не спешила возвращать владельцу.       — Да, — Вергилий первым ступил на хрустящий, нетронутый наст. Его фигура в одной рубашке и жилетке на фоне снега казалась воплощением холода. Взгляд мгновенно, по-военному, просканировал периметр и крышу здания. Ноздри слегка раздулись. — Запах дешёвой, старой магии, пыли и низших демонов. Примитивно и отвратительно.       Данте выпрыгнул следом, потянулся всем телом так, что суставы громко хрустнули, стряхнул снег с плеч и привычным движением вытащил из-за спины верный Мятежник. Клинок тускло блеснул в сером свете дня.       — Ладно, мальчики и девочки, — он широко, предвкушающе ухмыльнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго. — Пойдём посмотрим, кто тут решил поиграть в плохих Сант и испортить нам послепраздничный отдых. Надеюсь, они приготовили хорошие подарки.