Саван Иерусалима

      Солнечные лучи едва пробивались сквозь узкие окна, бросая длинные полосы света на холодный каменный пол. Тиберий, погруженный в мысли, рассекал коридор восточного крыла размеренным шагом.       По мере приближения к покоям, где уже третьи сутки томилась пленная, стали слышны приглушенные голоса. Смеялись негромко, но в привычной тишине дворца подобная вольность неприлично резала слух. У нужной двери обнаружилось двое стражников — молодых, из тех, чьи бороды еще не успели загрубеть от песка пустыни. Один из них, прислонившись плечом к косяку, что-то вкрадчиво шептал в замочную скважину, а второй, сложив руки на груди, едва сдерживал ухмылку. — Нет, госпожа, нужно мягче. Как будто пробуешь вино, а не рубишь голову сарацину.       Тиберий замедлил шаг, и в его холодном взгляде, промелькнуло нескрываемое раздражение. — Что здесь происходит? — голос маршала басом прокатился по коридору.       Стражники мгновенно вытянулись, вжимая лопатки в холодный камень. На лицах отразилось то самое виноватое смятение, которое бывает у детей, пойманных за недозволенным занятием. Тот, что помоложе, судорожно перехватил оружие, не решаясь поднять головы. — Докладывайте, — негромко, но с той явной угрозой, что была понятнее любого крика, приказал Тиберий. — С каких пор дворец превратился в базарную площадь?       За дверью внезапно стихли все звуки, словно пленница затаила дыхание. — Мы лишь... — совсем ещё юный страж окончательно растерялся. — О чем вы говорили с этой женщиной? — Она... она спрашивает названия предметов, сир, — выдохнул старший, принимая удар на себя и чувствуя, как вдоль позвоночника от охватившего волнения скользит капля холодного пота. — Просит исправлять её, если говорит неверно. Иногда рассказывает что-то о своих снах или мыслях. Мы просто поправляли её произношение. Она не похожа на ведьму, она просто... — Довольно, — оборвал Тиберий. — В следующий раз, если я услышу здесь смех, вы отправитесь проверять остроту клинков в авангарде у границ Керака.       Засов отошел с тяжелым, неохотным стоном. Маршал толкнул дверь, ожидая увидеть пленницу в глубине комнаты, у окна или на ложе, но створка едва не задела ее бедро.       Алекс сидела на полу, привалившись спиной к высокой двери. Ноги были подтянуты к подбородку, руки обхватывали колени — поза человека, который привык коротать время в тесных десантных отсеках или на пыльных постах, где бетон заменяет перину. Она медленно, с явным усилием перевела потухший взгляд на Тиберия, и тот на мгновение увидел в её глазах не женскую слабость, а выжженную пустоту томящегося без дела воина. — Поднимайся, — отбросив лишние терзания, маршал навис над ней, заполняя собой дверной проем. — Тебя ожидает король и Ее Высочество принцесса Сибилла.       Оперевшись на стену, Алекс неспешно встала на ноги и привычным движением руки зачесала назад упавшие на лицо пряди растрепанных волос.       Заметив недоверчивый прищур Тиберия, она лишь закатила глаза, покидая покои и позволяя маршалу вести. Каждый их шаг по длинному коридору отзывался эхом доспехов, заставляя теплый воздух вибрировать. Алекс послушно и молча держалась рядом, понимая, что для глупостей не время, но мыслями была вовсе не здесь... Не в Иерусалиме, о котором так жадно мечтала.       Перед глазами мелькала «Орхидея»: мерный гул вентиляции в жилом блоке, привычная тяжесть жетона на шее, завтраки с Дэниэлом, строгий график смен и понятная, пусть и выматывающая ответственность. Внутри росло вязкое, липкое осознание собственной наивности. Спустя почти месяц бесполезного пребывания в прошлом в статусе пленной становилось все труднее отделаться от мысли, что весь этот грандиозный план — прыжок, спасение короля, изменение хода истории — с самого начала отдавал детским азартом и непростительным высокомерием. Все тренировки по выживанию, военная подготовка и знание тактики не стоили ни черта против этой вековой, глухой подозрительности. Вместо спасительницы в ней видели опасную диковинку. Хотелось отмотать время назад — не к прыжку, а к тому моменту, когда она вообще решила, что имеет право сюда соваться.       Слова отца о том, что гордыня всегда маскируется под благие намерения, теперь звучали не как брюзжание, а как приговор.       Чуть не врезавшись в спину остановившегося у королевских покоев маршала, Алекс наконец вынырнула из печальных размышлений и постаралась, как можно скорее включиться в реальность, в спешке кланяясь, когда двери перед ней неожиданно отворились без предупредительного стука. — Ваше Величество, — Тиберий коротко обозначил присутствие пленной и скрылся в тени.       Балдуин сидел в том же самом кресле, что и в их последнюю встречу, и рассматривал потрепанную карту, содрогающуюся под потоком ветра из настежь распахнутых окон. Маска скрывала лицо, но напряжение читалось во всём — в чуть приподнятых плечах, в неестественной неподвижности, в том, как голова была наклонена, будто он прислушивался не к словам, а к самому пространству.       Поодаль, у массивного стола, едва завидев вошедших, замерла Сибилла.       Ее взгляд задержался на Алекс дольше, чем того требовали приличия. В нём не было ни поспешного любопытства, ни откровенной враждебности — лишь спокойное, почти бесстрастное скольжение, свойственное людям, привыкшим разбирать мир на составляющие и делать выводы. Замечалось всё: чуждая этому месту грубость пыльных ботинок, непривычно твердая для женщины осанка, небрежно убранные волосы, в которых не читалось ни попытки понравиться, ни страха быть осуждённой.       И, главное, лицо — спокойное до странности. — Значит, это ты... — произнесла принцесса, нарочито медленно подходя ближе. — Та самая женщина, которая решила, что может повлиять на судьбу Иерусалима… И моего брата. — Я не пытаюсь ни на что влиять, — Алекс невольно качнула головой, не желая, чтобы ее намерения воспринимались, как попытка разыграть карту в политической партии. — Я лишь хочу помочь вам.       Позади послышался шорох — Балдуин свернул карту, наконец обращая внимание на разыгравшийся в его покоях диалог. — Разве тебе не предоставили одежду? — вопрос больше напоминал замечание. — Прошу прощения, я не привыкла к платьям, Ваше Величество.       Пауза после её слов вышла неловкой и слишком заметной. Приученная с раннего детства всегда отвечать четко, по делу и без лживых оправданий Алекс запоздало поняла, что извинение прозвучало неуместно просто, почти по-бытовому, и уже собиралась добавить нечто более вежливое, но Сибилла опередила её. — Не привыкла, — повторила принцесса, будто перекатывая слова на языке. — Забавно слышать это от женщины, которая утверждает, что видела миры и времена, нам неведомые. Там, в будущем, вы все отказались от приличий?       Алекс медленно выдохнула. — Мы отказались от многого. В том числе от мысли, что женщины обязаны носить платья.       Балдуин негромко хмыкнул, и этот звук трудно было истолковать — то ли усталое одобрение, то ли раздражение. — Достаточно, — его взгляд метнулся к пустующему стулу напротив. — Не будем тратить время, отведенное на вопросы о судьбе Иерусалима, на обсуждение нарядов. Присядь.       Дубовый стул принял вес Алекс с коротким, сухим скрипом древесины. Опускаться на него пришлось медленно, подсознательно стараясь не нарушить зыбкое равновесие, установившееся в покоях.       Взгляд невольно скользнул по белоснежным одеяниям короля, и в голове вновь всплыла мысль о том, что видеть перед собой Балдуина невыносимо странно — за серебром маски теперь скрывался не просто исторический символ с трагичной судьбой, а живой человек. В воспоминаниях набатом бились фрагменты прочитанных статей, сухие строчки из учебников и куски лекций, которые еще месяц назад казались лишь бездушной сводкой информации. Столкновение заученного образа с болезненной реальностью вызывало внутри дезориентирующее чувство, близкое к тошноте... И дело поистине было в том, что мозг не мог спокойно воспринять происходящее, а не в отсутствии благовоний, несмотря на то, что теперь стало возможным различить все, что годами прятали за завесой ладана: густой аромат мазей, сушеной полыни и специфический дух увядающей плоти.       Но этот запах болезни не вызвал отвращения — он был честен и принадлежал человеку, который достойно вел борьбу с собственным телом.       Сибилла медленно, почти бесшумно скользила по краю ковра с вкрадчивой, змеиной грацией. Замерев у высокого изголовья кресла брата, она демонстративно положила ладонь на темное дерево, и в этом жесте отчётливо виделась не поддержка, а стремление обозначить границы своих владений. — Три дня — достаточный срок, чтобы обдумать каждое слово, — Балдуин наконец нарушил молчание. — Говори, что ты ведаешь о судьбе Иерусалима.       Алекс помедлила. Сказать правду в присутствии женщины, чьё будущее и амбиции неразрывно связаны с теми, кто погубит Иерусалим — означало подписать себе смертный приговор. — Ваше Величество... Мир, который вы так тяжело выстраивали, рухнет не из-за врагов, а из-за человеческой гордыни, — подбирать самые точные, но при этом аккуратные слова при плохом знании языка по-прежнему казалось пыткой. — Жадность окажется сильнее вашего приказа. Договор с Салах ад-Дином будет нарушен со стороны Иерусалима.       Сибилла едва заметно шевельнулась, сильнее сжимая спинку кресла, отчего кожа ее тонких перчаток предательски заскрипела. — Ты говоришь загадками. Кто этот безумец, что посмеет нарушить волю короля? Назови имя, если ты так уверена в своих видениях. — Имя не имеет значения, когда механизм уже запущен, — Алекс перевела дыхание, стараясь избежать необходимости обвинять вслух Рено де Шатильона и Ги де Лузиньяна, и поспешила продолжить. — Когда начнется поход, вы, Ваше Величество решите, что обязаны возглавить его, но ваше тело не выдержит. Вы вернётесь в Иерусалим и вскоре умрёте. После вас не останется того, кто сможет удержать людей от безумия.       Балдуин не шелохнулся. Не последовало ни гневного отрицания, ни приказа немедленно увести пленную, ни недоверчивого смеха. Лишь руки короля, обтянутые белыми бинтами, медленно сдвинулись, сминая края карты.       Алекс смотрела на него, не смея отвести взгляд, и внутри всё болезненно сжималось.       В исторических хрониках смерть Балдуина всегда описывалась как нечто величественное и неизбежное, словно финал героической поэмы, но сейчас величие отступало, оставляя место лишь пугающей, неприкрытой человеческой усталости. В потухших глазах проявилось не возмущение и не страх перед предреченной кончиной — скорее, это было разочарование человека, который всю свою недолгую жизнь посвятил сохранению этого хрупкого мира, и теперь узнал, что всё было напрасно.       Он поверил сразу, без доказательств, потому что все слова слишком точно легли на его собственные потаенные опасения. Трагедия заключалась не в том, что он умрет — он знал об этом с детства, — а в том, что вместе с его последним вздохом умрет и всё то, что он любил. — Я не враг, Ваше Величество. И пришла сюда не для того, чтобы быть вестником конца, — голос дрогнул, но Алекс быстро вернула ему прежнюю уверенность. — Мои знания — это не приговор, а шанс. Те лекарства, что я привезла... Они способны остановить болезнь, вернуть вам силы. Если вы будете крепко держать меч, никто не посмеет ослушаться вашего приказа. Гордыню можно обуздать, если у короля есть время и власть.       Сибилла за спиной брата не сводила с пленной глаз, и в этом взгляде теперь читалась не только подозрительность, но и жадное, почти болезненное внимание. — Я хочу видеть Иерусалим живым, — в словах Алекс звучала та самая искренность, которую невозможно было сыграть. — Когда придет время, и угроза отступит, я хочу видеть этот город не в пламени, о котором пишут в летописях, а свободным и мирным. Гулять по его улицам, зная, что он выстоял.       Балдуин медленно поднял голову. Напряжение в его фигуре не исчезло, но превратилось в нечто иное. — Гулять по улицам? — его голос, лишенный эмоций, прозвучал пугающе. — Ты принесла мне пророчество о моей гибели, предложила спасение, открыла тайны времён, что ещё не наступили... В руках врагов ты станешь угрозой для Иерусалима, даже если сейчас хочешь добра, и именно поэтому я не могу позволить тебе покинуть эти стены. Никогда. — Но... — Алекс замерла на полуслове, чувствуя, как внутри все начинает медленно холодеть. — Любая твоя попытка выйти за пределы дворца без моего прямого приказа будет приравнена к измене, — чеканя каждое слово, продолжил Балдуин. — Больше я не желаю затрагивать этот вопрос.       Сибилла хищно расплылась в торжествующей ухмылке, замечая, как побледнело лицо Алекс. — Тиберий, проводи гостью в покои, — негромко приказал Балдуин. — И ей, и мне есть о чем подумать.       Сознание, застигнутое врасплох этим коротким и окончательным приговором, отказывалось фиксировать детали: не запомнилось ни то, как пришлось подняться со стула, ни то, был ли соблюден положенный этикет при выходе из покоев. В ушах стоял ровный, монотонный гул, похожий на белый шум неисправной рации, который отсекал любые внешние звуки — и тяжелую поступь маршала впереди, и шуршание факелов в нишах.       Весь мир сузился до одной точки, до одного слова, сказанного маской — никогда.       Лишь когда тяжелая дверь собственных покоев захлопнулась, отсекая воздух коридора, эмоции безжалостным шквалом обрушились на Алекс. Взгляд заметался по комнате, которая еще утром казалась достаточно приятным временным пристанищем, а теперь внезапно превратилась в ненавистный пожизненный склеп: золоченая отделка, мягкие подушки и аромат свежих цветов — всё это больше не имело значения.       Алекс с силой пнула ножку массивной кровати. Удар отозвался тупой болью в стопе, но это было именно то, что требовалось, чтобы пробить оцепенение. Служанка, замершая в углу с подносом в руках, вскрикнула, едва не выронив серебряный кувшин. — Прости... — выдохнула Алекс, чувствуя, как дрожат руки. — Я просто...       Служанка, видимо, чересчур опасаясь чужачки, спешно выскользнула из комнаты, даже не выслушав.       Сил стоять больше не было. Алекс рухнула на постель, не раздеваясь, прямо в тех самых запыленных ботинках, которые так раздражали Сибиллу.       Навалилось осознание собственной, почти детской наивности. Глупо было рассчитывать на благородство и понимание в мире, где жизнь человека веками стоила меньше, чем кусок пергамента с указом. Она сама, собственными руками, выстроила вокруг себя эту клетку, выложив королю все козыри. В памяти всплыло лицо отца — суровое, полное того самого разочарованного спокойствия, которое всегда ранило её сильнее любых криков.       «Ты слишком веришь в свою исключительность, Алекс... Однажды твоя самоуверенность сыграет с тобой злую шутку»       Слова, которые она годами пыталась вытравить достижениями на службе, выбивая рекорды по нормативам, звания не по возрасту и заслуги перед родиной, стали эпитафией на надгробии её свободы.       Она чертовски влипла.       Не как герой, спасающий мир, а как глупая девчонка, решившая, что может играть с историей на равных.       Веки становились тяжелыми, а мысли — путаными и тягучими. Гнев сменился изматывающим опустошением. Поддавшись этой свинцовой усталости, Алекс не заметила, как провалилась в тяжелый, безрадостный сон, где каменные стены Иерусалима медленно смыкались вокруг неё, превращаясь в бесконечный, душный коридор.       Пробуждение было мгновенным и болезненным, словно кто-то с силой выдернул её из глубокой воды.       Алекс подскочила на постели, чувствуя, как в висках громыхает пульс. Комната тонула в густых, сизых сумерках, прорезаемых лишь слабым мерцанием углей в камине, а пронзительный детский крик, заставивший проснуться, всё ещё гудел фантомным эхом, постепенно затихая где-то в глубине каменных переходов. Слух, обострённый до предела, фиксировал каждый шорох: сухой треск остывающего полена, свист ветра в оконной нише... Но за дверью, там, где круглосуточно дежурили стражи, царила пугающая тишина. Не слышалось ни привычного переступания с ноги на ногу, ни металлического лязга доспехов, ни случайного шепота. — Все в порядке? — в два шага оказавшись у двери, громко спросила Алекс.       Ответа не последовало.       Нахмурившись, Алекс толкнула дверь, навалившись плечом. Сквозь образовавшуюся щель в комнату потянуло сквозняком и резким, знакомым до тошноты запахом свежей крови. За дверью послышался звук трения тяжелого тела о каменные плиты пола — наконец, створка подалась достаточно, чтобы можно было протиснуться наружу.       Прямо у порога, заблокировав выход, лежал стражник. Его голова была неестественно вывернута, а на шее зиял глубокий разрез, из которого на светлый камень всё ещё продолжала рваными толчками вытекать тёмная жидкость. В дрожащем свете догорающего факела тускнели широко распахнутые, запечатлевшие последний миг недоумения, глаза мужчины.       Алекс настороженно осмотрелась.       Коридор казался бесконечным туннелем, полным опасности — у поворота к королевским покоям, виднелось ещё одно тело стражника, застигнутого врасплох.       Прислонившись к холодной стене, Алекс бесшумно двинулась вперёд.       За углом, в скудном свете пламени, ситуация неприятно прояснилась: в нескольких шагах, спиной к ней стоял мужчина в темных одеждах, удерживающий перед собой ребенка, прижимая узкое лезвие к горлу того столь плотно, что на бледной коже уже проступила алая нить. Чуть поодаль замерли перепуганная до полусмерти Сибилла, чей сын находился в плену сарацина, и явно вымотанный болезнью Балдуин, который изо всех сил старался сохранять стойкость. — Отпусти дитя, — король тяжело шагнул вперёд. — Тебе нужен я.       Сокращая дистанцию, Алекс двинулась по самой кромке тени.       Каждый шаг давался с трудом — не из-за физического усилия, а из-за страха оплошать, который преследовал всегда и во всем, сколько бы опыта не таилось за плечами.       В следующее мгновение Балдуин, медленно приближающийся к сарацину, заметил чужое присутствие, как и его сестра, жаждущая во имя спасения собственного ребенка отвлечь внимание врага на кого-то другого. Поняв ее намерение, Алекс замерла и спешно прижала указательный палец к губам, призывая не торопиться с криками. Это был безрассудный жест, почти непозволительный по отношению к знати, но он сработал — Сибилла судорожно втянула воздух, не проронив ни звука, и лишь сильнее вцепилась пальцами в ткань своей сорочки, а Балдуин продолжал медленно идти на сарацина, забирая всё его внимание на себя.       До цели оставалось около метра.       Алекс рванула вперёд. С ее ростом не требовалось тянуться — она обрушилась на сарацина сверху. Правая рука жестким, отработанным до автоматизма движением перехватила запястье, облаченное в черную ткань, выворачивая его под неестественным углом. Сухой хруст ломающегося сустава утонул в резком выдохе врага, и узкий клинок со звоном ударился о каменный пол. Не давая мужчине опомниться и не дожидаясь, пока тот попытается перехватить инициативу, Алекс мгновенно изменила захват — ладони соприкоснулись с подбородком, плотно сжимая нижнюю челюсть, и затылком.       Влажный треск разнёсся по коридору.       Сибилла сорвалась с места, едва касаясь босыми ногами камней, и с животным, глухим всхлипом вырвала сына из пустоты, в которой тот замер, прежде, чем тело сарацина рухнуло на пол. В ее движениях не осталось и следа от прежней величественной грации: упав на колени прямо в пыль, она судорожно ощупывала плечи и лицо мальчика, закрывая его своим телом от мёртвого врага, чей труп обмяк и грузно осел, заваливаясь на бок.       Выпрямившись, Алекс раздражённо встряхнула руками. Внутри еще перекатывались волны остаточного адреналина, но разум уже полностью переключился на оценку обстановки — взгляд стремительно ощупывал тени в коридоре, дверные проемы и ниши. Ребенок, к счастью, был в безопасности, но тишина в крыле по-прежнему оставалась аномальной...       ...где, черт возьми, вся стража?       Она перевела взгляд на Балдуина, надеясь прояснить произошедшее, однако тот не спешил заводить диалог.       В прорезях маски читалось нечто напоминающее королевскую, скупо обозначенную лишь коротким кивком благодарность, но куда отчётливее виднелось другое: оседающее внутри него осознание собственной ошибки. До этого момента Балдуин видел в ней женщину, а значит — угрозу понятную, ограниченную рамками её пола. Он ожидал интриг, ядов, хитрых слов или пророчеств, которые можно запереть за дверью. Теперь же, глядя на то, как ее силуэт нависает над мертвым сарацином, он наконец ощутил и ее физическое присутствие. Заметил и непривычно высокий рост, мельком отмеченный в самую первую встречу, и крепкий разворот плеч... И пробирающую до дрожи решимость, с которой она распорядилась чужой жизнью. — Ваше Величество, — Алекс перешагнула через тело и приблизилась к королю, заводя разговор шепотом, чтобы не пугать сильнее и без того потрясённого ребенка. — Где вся стража? Почему коридоры пусты? — В городе вспыхнул бунт... — голос Балдуина просел от лёгкой растерянности. — Тиберию пришлось увести людей к рыночной площади. Утром я отправил последний резерв к границе, в сторону Монреаля... Посчитал, что внутри цитадели мы в безопасности, — он замолчал, и Алекс увидела, как быстрый, полный скрытой горечи взгляд скользнул к Сибилле, которая всё еще дрожала, прижимая к себе сына. — Они уже должны были вернуться.       Алекс коротко кивнула, принимая информацию. Никаких обвинений или поучений — она не имела права, да и знала, что Балдуин и сам всё понимает: его тактический расчет по спасению границ едва не обернулся катастрофой.       В дальнем конце коридора, со стороны главной лестницы, послышался нарастающий гул: беспорядочный топот десятков ног и металлический лязг, который в замкнутом пространстве казался оглушительным. Вспышки факельного огня заплясали по сводчатому потолку, разгоняя сизую дымку сумерек.       Алекс инстинктивно подобралась, отступая на шаг от трупа сарацина, но оставаясь между телом и королем.       В коридор ворвался Тиберий — доспехи забрызганы грязью, лицо покраснело от бега, а в руке опасно мерцал обнаженный меч. За его спиной плотной стеной выросли рыцари, тяжело дышащие и взмыленные. Маршал замер на месте, оценивая открывшуюся картину: распластанное тело стражника у двери Алекс, еще одно — в нише, и, наконец, мертвый враг. Взгляд метнулся к Сибилле, вцепившейся в ребенка, а затем к Балдуину.       Тиберий опустил меч, и в этом жесте было столько же облегчения, сколько и ярости на самого себя. — Ваше Величество, — выдохнул он, делая шаг вперед. — Бунт подавлен. Зачинщики взяты, но это...       Балдуин медленно поднял руку, пресекая любые вопросы. — Позаботьтесь о принцессе и моем племяннике, — приказал он, и его голос вновь обрел ту стальную твердость, которая не терпела возражений. — И уберите тело.       Маршал коротко кивнул, и двое стражников, опустив глаза, дабы не оскорбить взглядом облаченную лишь в ночную сорочку принцессу и не лишиться головы, потащили сарацина прочь по камням.       Теперь, когда коридор залил резкий свет факелов, серебро королевской маски отражало пламя холодными, неподвижными бликами. Балдуин стоял прямо, расправив плечи, и в этом внезапном возвращении величия не осталось места для той обреченности, с которой он мгновение назад шагал навстречу клинку. — Проводите гостью в её покои, — конец приказа запнулся о хрип. — И выставьте новый пост.       Тиберий, смотревший на удаляющийся труп с такой яростью, будто надеялся убить сарацина еще раз, даже не взглянул на Алекс — лишь коротко, рубящим движением ладони указал ей в глубь коридора, задавая направление.       Она молча приняла этот жест, не ища одобрения ни среди членов королевской семьи, ни среди рыцарей, и направилась в свои покои.       Угли в камине почти остыли, подернувшись серой пылью, и в помещении отчетливо ощущался сквозняк из узкого приоткрытого окна. Остановившись у стола, Алекс взглянула на свои ладони в неверном лунном свете и медленно вытерла их о ткань штанов, словно стирая само ощущение чужой кожи. Снаружи, за толстыми стенами цитадели, Иерусалим еще глухо рокотал отголосками бунта, но в покоях воцарилась тишина.       Алекс сидела в темноте, слушая свое выравнивающееся дыхание и отчетливый стук кованых сапог за дверью.