Саван Иерусалима

      Над Иерусалимом стояло беспощадное, выбеленное зноем марево. Солнце, взошедшее к зениту, освещало улицы, вдавливая их в землю и превращая тесные проходы между стенами в раскалённые желоба. Камень под ногами жёг сквозь подошвы, хранив в себе жар с самого рассвета, а воздух, пропитанный тяжёлым духом пыли, нечистот и человеческого пота, застаивался между домами — им невозможно было надышаться: каждый вдох давался с усилием, оставляя на языке горьковатый привкус.       Вдоль рыночных рядов, укрытых рваными полотнами парусины, тени казались почти чёрными, словно застывшая смола, но и они не приносили прохлады.       Главная улица была забита плотнее, чем храмовый притвор в праздник. Здесь не ходили — здесь протискивались, вжимаясь в чужие спины, лавируя между плечами, локтями и навьюченными ослами, чьи взмокшие бока блестели от пота. Под ногами хрустел сухой навоз, перемешанный с обрывками подгнившей соломы и мусора, а над головами плыл липкий шум, похожий на рой насекомых. Гортанные выкрики торговцев переплетались с резкими, выдохнутыми на ходу молитвами паломников, с плачем детей, с бранью погонщиков и с частым звоном меди о камень, когда кто-то ронял монету или бил по весам.       Прилавки тянулись вплотную друг к другу, сколоченные из потемневших досок, с трещинами, забитыми пылью. На одних стояли неглубокие глиняные чаши с рассыпанными по краю специями, рядом с которыми валялись деревянные совки и обломки мешковины. На других висели связки сушёных трав, перетянутые бечёвкой и местами обломанные — то ли от ветра, то ли от того, что их задевали плечами. На раскаленной земле под настилом скапливался мусор: шелуха лука, клочья соломы, рыбья чешуя. Зёрна перца и тмина раскатывались под подошвами, хрустели, и кто-то тут же ругался, когда нога соскальзывала на раздавленных плодах инжира. Надоедливые мухи садились на разложенные товары и на открытые язвы нищих, которые сидели, прислонившись к стойкам.       Город жил на пределе сил, задыхаясь от собственной тесноты и беднеющих дорог. — ...Да какой там голод, — сипло фыркнул торговец птицей, обмахивая насекомых над серой тушкой гуся и поглядывая на проходящий мимо патруль. — Пекарь с нижней улицы говорит, что всё началось из-за того, что храмовники отобрали телегу с зерном у вдовы старого кожевника. Народ и вспыхнул. Я сам видел, как у ворот камни летели такие, что лошадей с ног сбивало. — Зерно — это только повод, дурья твоя башка, — его сосед, тощий старик, чьи пальцы были вечно желтыми от куркумы, подался вперед, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Говорят, на рынке затеяли переполох, чтобы во дворце ворота остались пустыми. Мой племянник, что возит воду ко двору, клянется, что видел, как в ту ночь по стенам ползла тень! — И что же с этой тенью? — встрял в разговор прохожий, задержавшись у мешков с перцем. — Пока на площади жгли лавки, в покои короля прокралась сама смерть, — старик суеверно коснулся креста на шее. — Говорят, стража даже не успела вытащить мечи — их нашли с вывернутыми головами.       Слова перекатывались по рынку, как галька в прибое, обрастая новыми, всё более скверными деталями. Слуги, вытряхивавшие ковры с дворцовых балконов, и прачки, чьи руки отекли от ледяной воды купелей, несли в город крохи увиденного, и здесь, на жаре, эти крохи раздувались до чудовищных размеров.       Слух, начавшийся у Яффских ворот как неясная тревога, к середине дня просочился вглубь торговых рядов, миновал лавки жестянщиков и, наконец, осел тяжелым осадком в самом грязном углу — там, где чинили сбрую и торговали дешевым пойлом. Здесь новости не просто пересказывали, их пережевывали с жадностью голодных псов. Очередная группа патрульных рыцарей прошла мимо, обдав собравшихся запахом разогретого железа, и как только звон их шпор затих, шепот возобновился с новой силой. — Да тише ты, — шорник зло сплюнул под ноги, не отрываясь от работы. Его пальцы, черные от дегтя, мерно вгоняли иглу в жесткий ремень. — Услышат — вмиг на площади в колодки загремишь. — Да кто услышит-то в этом гвалте? — его сосед, приторговывавший кислым вином, вытер лоб грязным рукавом. — Весь город гудит. Слуга из кухни клялся моей жене, что в ту ночь, когда внизу жгли лавки, наверху девка появилась. Прямо в покоях. — Какая еще девка? — шорник на мгновение замер. — Да бес её знает. Говорят, дикарка. То ли из северных варваров, то ли еще откуда. Высокая, костистая, вышагивает как мужик. Клянутся, что она теперь от короля ни на шаг. Говорят, Его Величество совсем плох, из ума выживает, раз приблизил к себе эту… Бесстыжую. — Фаворитка, что ли? — шорник криво усмехнулся. — Нашел время. Он же едва ходит. — Вот и я о чем! — виноторговец придвинулся ближе, обдав собеседника запахом перебродившего винограда. — Шепчутся, она его какими-то кореньями поит. Кто ж еще станет короля от смерти спасать, кроме как ведьма заморская? Охрана-то в ту ночь в коридорах вповалку лежала, а эта… Говорят, она сарацина того прямо у дверей придушила. Голыми руками. Ты представь, какая в ней силища, если она взрослого мужика скрутила? — Тьфу, — шорник снова принялся за кожу. — Дожили.       Голоса сплетников тонули в общем гуле, который, поднимаясь от рыночных площадей, разбивался о высокие стены цитадели. Чем выше вели ступени, тем тоньше становился воздух, теряя запахи специй и нечистот, пока полностью не превращался в чистый порыв ветра, гуляющий в бойницах башен.       В жилом крыле тишина была почти осязаемой. Она не пропускала ни слухов, ни проклятий. — Девяносто восемь... — Алекс замерла в упоре лежа, чувствуя, как мелко подрагивают плечи.       Пальцы впивались в холодный камень с такой силой, словно в глубине души теплилась надежда проломить пол и сбежать сквозь эту проклятую цитадель. Мышцы горели, наливаясь свинцовым жаром, но это было единственным понятным и привычным чувством.       Внутри всё кипело от ярости, которая то и дело сменялась позорным отчаянием. В памяти раз за разом, с беспощадной четкостью, всплывало ледяное «никогда», брошенное королем. Не хотелось верить, что вся ее жизнь пройдет и закончится именно так: не героически в бою, не под обстрелом, а в запертых покоях, среди дорогих тканей и пышных цветов, которые теперь напоминали похоронные венки. — Девяносто девять... — каждое движение вниз, к полу, ощущалось как падение в ту самую бездну, о которой предупреждал отец.       План побега, который за последние пару суток она прокручивала в голове тысячу раз, казался жалким и дырявым.       Улизнуть из-под носа королевской стражи, после того, как она наглядно позавчера продемонстрировала свои навыки убийцы? Теперь её не просто стерегут, а пасут, как опасного зверя, способного в любой момент растерзать кормящую руку. Оставаться здесь и медленно сходить с ума, превращаясь в придворную диковинку и подобие советницы? Этот вариант пугал больше смерти. В груди ворочалось тяжелое, холодное чувство — осознание того, что она заигралась. Прыгнула в это время, надеясь на новую жизнь, а нашла лишь более изощренный вид рабства. — Сто.       Алекс замерла, удерживая вес на выпрямленных руках. Пот капал с кончика носа, разбиваясь о плитку, и она считала эти капли, чтобы не считать минуты.       С той ночи, когда в коридоре хрустнули позвонки наемника, к ней не заходил никто, кроме молчаливой служанки. Дверь отпиралась лишь для того, чтобы впустить и выпустить перепуганную девчонку с подносом еды, которая вжимала голову в плечи, едва завидев Алекс. Это одиночество не пугало — напротив, оно казалось логичным. Дворец должен был содрогаться от последствий бунта и проникновения сарацина. Представлялось, как Тиберий допрашивает зачинщиков, как стража вычищает городские улицы, как король, измотанный покушением и болезнью, пытается удержать власть, утекающую сквозь перетянутые бинтами пальцы.       Когда раздался скрежет засова, Алекс даже не повела бровью. Пришла служанка — значит, время обеда. Снова кислый хлеб, сыр и испуганный взгляд в пол.       Подниматься ради этого не хотелось. — Поставь на стол, — бросила она хрипло, не меняя позы. Мышцы спины натянулись до предела, удерживая тело в идеальной горизонтали. — И можешь быть свободна.       Дверь закрылась. Но вместо привычного торопливого шарканья маленьких ножек в комнате повисла пауза. Ни звука поставленной посуды, ни шороха тканей. Воздух в покоях резко изменился — стал гуще, словно из него выкачали весь кислород, а затем приобрел запах, который ни с чем нельзя было спутать.       Алекс резко вскинула голову, едва не потеряв равновесие. — Прости, что разочаровал, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос короля. — Но обед придется отложить. — Прошу прощения, Ваше Величество, я не... — Можешь закончить, — он вскинул ладонь, заметив, что пленная намеревается подняться, и медленно прошагал к столу у окна, присаживаясь на шаткий деревянный стул. — Я не тороплюсь.       Коротко кивнув, Алекс приняла это, как прямой приказ командира на плацу, и снова опустила взгляд в пол, сосредоточившись на дыхании.       Вниз — вдох, вверх — выдох.       Балдуин сидел неподвижно и молча наблюдал за происходящим с тем же прищуром, с каким обычно разглядывал карты вражеских территорий, оценивая опасные точки и продумывая план действий в случае столкновения, и это чувствовалось... Как и то, что его предложение продолжить тренировку было не более, чем простой вежливостью, которую необходимо принять, чтобы выказать уважение королю, но и не злоупотреблять его терпением, так что совершив ещё два подхода по десять отжиманий, Алекс рывком поднялась на ноги и широким шагом за считанные секунды оказалась возле стола, подтягивая к себе кувшин. Несколько жадных глотков остудили ее изнутри, помогая настроиться на диалог, который не сулил ничего хорошего. — Благодарю за ожидание, Ваше Величество, — коротко обратилась она и, скользнув запястьем вдоль губ, спешно вытерла оставшиеся капли воды, после чего присела напротив, переминая пальцы. — Что-то случилось? — Нет, — Балдуин качнул головой. — Просто хотел задать тебе несколько вопросов. Ты не против? — Разве я... Могу быть против?       На лице Алекс отразилось столь искреннее недоумение, которое довольно быстро сменилось понимающей ухмылкой, когда из-под серебряной маски донёсся едва различимый, но крайне едкий и отчасти усталый смешок. Фальшивая вежливость, которую Балдуин дипломатично проявил в надежде сохранить нейтральный тон разговора и сместить фокус со статуса пленницы на статус гостьи, была воспринята не так, как ожидалось. И неясно, что раздражило его больше — то, что Алекс даже на мгновение не повелась на эту манипуляцию светского общества или то, как ее позабавило поймать короля на попытке пустить пыль в глаза привычным образом и смиренно, как и полагается любому, кому дорога голова, сделать вид, что ничего не произошло?       В последнем, вроде бы совершенно обыкновенном жесте, было нечто такое, отчего Балдуин с трудом поборол желание дотянуться до плотно облегающей горло ткани и оттянуть ее в сторону, дабы вдохнуть поглубже, снижая значимость одолевшей его неловкости. — Кем ты... — он попытался задать вопрос, игнорируя произошедшее, но слова спутались. — В чем заключалась твоя жизнь в твоём времени?       Алекс задумалась, не представляя, как объяснить на старофранцузском термины, которых ещё в помине не существует. — Я... Пожалуй, это можно сравнить с вашими рыцарями, — она пожала плечами. — Только без земли, слуг и молитв. Я служила стране и правителю. — Рыцарь без веры и земли — это наемник, — спокойно заметил Балдуин. — Или разбойник. — Не наемник, — она мотнула головой, подбирая слова. — В моем времени воин — это просто оплачиваемое ремесло, которым может заняться каждый, кто физически здоров. Только... Мы не ждём, когда враг нападет, мы всегда при деле: готовимся к бою, создаём что-то, что делает нас сильнее противника, охраняем тайные места.       Балдуин чуть подался вперёд, со стратегическим интересом принимая к сведению услышанное. — И твоей задачей было спасать королей? — в голосе промелькнула едва уловимая ирония. — Моей задачей было подчиняться.       Слова повисли в воздухе, и от этой вырвавшейся честности стало не по себе. Как-то слишком буднично прозвучало признание в собственной безликости... В том, что за пределами приказов и четких инструкций почти ничего не остается. Было странно и даже немного тошно осознавать, что эта роль «послушного пса», заточенная под чужую волю, не тяготит, а, наоборот, кажется единственно верной, словно без чужой руки на поводке всё существование теряет опору. — Значит, ты бежала? — Балдуин слегка наклонил голову, и солнечный блик соскользнул с серебряной щеки на его плечо. — Оставила своего правителя в разгар войны? В моем мире это называют предательством, Алекс. — Чтобы предать, нужно иметь значение. В моем королевстве таких воинов — сотни тысяч, — она невесело усмехнулась. — Моя страна не будет переживать о моей пропаже. На мое место встанет или уже встал другой... Такой же обученный, в такой же одежде и с таким же оружием. — И много... — Балдуин неоднозначно повел плечом. — ...женщин занимаются этим ремеслом? — Не так много, как хотелось бы, но достаточно.       Заторможенно кивнув, погруженный в свои мысли король, оперевшись перебинтованной ладонью на стол, осторожно поднялся на ноги, направляясь к дверям. Поняв, что «аудиенция» окончена, Алекс спешно окликнула того, подрываясь следом: — Ваше Величество!.. — Балдуин замер в нескольких шагах, но не обернулся, не особо желая продолжать диалог. — Вы позволите личный вопрос?       По запыленному подоконнику с колючим скрежетом ползала муха: она то затихала, то принималась снова судорожно биться о камень, не в силах взлететь в густом, перегретом воздухе. Это мелкое, монотонное царапанье казалось сейчас единственным, что осталось от течения времени. В косом солнечном луче, разрезавшем комнату пополам, медленно и хаотично кружились пылинки, а Балдуин так и стоял, превратившись в одну из теней, заполнивших углы. — Спрашивай, — голос из-под маски прозвучал глухо, почти безжизненно. — Вы... Принимаете лекарство, как положено? — Да, — даже сквозь слои белоснежной ткани можно было заметить, как напряглись плечи короля. — И вы... Так легко терпите запахи? Или, может быть, просто не подаете виду?       Лёгкие сдавило липким тревожным предчувствием. Память неохотно выуживала обрывки слов Дэниела и чужих отчетов с форумов или с сайтов фармакологических компаний, согласно которым с каждой новой дозой препарата чувствительность должна возвращаться все сильнее, но складывалось впечатление, словно король подозрительно легко справляется с усиливающимся ежедневно обонянием. — Почему ты спрашиваешь? — Ничего такого, — Алекс замялась, виновато нахмурив брови. — Прошу прощения, мне не стоило затрагивать эту тему, я просто... — Что-то идёт не так, да? — обернувшись через плечо, Балдуин усмехнулся.       В этом коротком смешке не слышалось ни гнева, ни даже разочарования — только какая-то вымороженная печаль. Стало вдруг отчетливо ясно: король давно перестал ждать чуда и смирился, что от недуга не может быть спасения.       Он принял роль божьего мученика так же безоговорочно, как и корону. — Нет... Точнее необязательно, — машинально коснувшись шрама на переносице, Алекс зашагала по комнате. — Сир, я обещаю, что... — Не надо, — Балдуин раздражённо вскинул руку, уловив в чужом голосе ненавистную интонацию. — Не надо меня жалеть.       В следующее же мгновение двери захлопнулись, отсекая тяжелую фигуру в белом облачении и оставляя после себя лишь затихающий скрежет засова.       Давящее чувство тупика заставило Алекс со злостью ударить по каменной стене. Было неясно, то ли средневековая генетика сопротивляется чужеродному вмешательству, то ли сам препарат в условиях этой жары и отсутствия стерильности начал необратимо меняться. В пустом помещении, залитом косым вечерним светом, всё отчетливее ощущалось бессилие. Одно дело — выполнять приказы в строю, и совсем другое — пытаться обмануть смерть там, где нет ни инструментов, ни права на промах.       Вскоре дверь вновь скрипнула, впуская в этот раз действительно служанку с подносом, но ее появление осталось почти незамеченным.       Весь остаток дня прошел в лихорадочном переборе вариантов развития событий, в бесконечном прокручивании плана побега, к которому хотелось приступить сразу, как только появится уверенность, что король пошел на поправку, и в изнурительных тренировках, заглушающих волнение. Мысли о дворцовых стенах, ставших тесной клеткой, перемешивались с попытками анализировать, почему лекарство не действует, как должно.       Гениальное озарение пришло внезапно, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая камни в цвет запекшейся крови. Идея казалась безумной и рискованной, но в то же время — единственно верной в сложившихся обстоятельствах. — Есть кто-нибудь? — Алекс вплотную прислонилась к двери. — Мне нужно поговорить с королем. Можете передать, что я прошу о встрече? Пожалуйста.       За дверью послышалось шуршание, приглушенный мужской хрип и короткий лязг металла. Голос одного из стражников, дежуривших непосредственно у покоев пленной, сорвался вглубь коридора, перекликаясь с другими. После недавнего проникновения сарацина королевское крыло превратилось в ощетинившуюся сталью крепость: каждый пост дублировал распоряжения, и слова Алекс, точно по цепочке, полетели дальше по анфиладе залов, передаваемые от одного караульного к другому. Этот глухой ропот голосов, отдаляющийся в сторону королевской опочивальни, заставил сердце в волнении забиться чаще.       Минуты тянулись невыносимо долго, но вскоре засов отошел с непривычной легкостью. Дверь распахнулась, и стражник, еще недавно смотревший на нее с плохо скрываемым подозрением, сделал шаг в сторону, освобождая путь. — Его Величество ожидает, — коротко бросил он, кивком указывая на пустой коридор, по обе стороны которого замерли воины в кольчугах.       То, что ей позволили пройти этот путь самостоятельно, без конвоя и лишних церемоний, было жестом за гранью понимания, но все ещё не походило на доверие — скорее на возможную попытку постепенно приучать служащих при дворе к мысли о том, что на этаже проживает чужеземка и к этому стоит относиться спокойно, а не распускать язык в народе от волнения и излишней паники.       Алекс перешагнула порог, ощущая на себе десятки внимательных глаз, и твердо зашагала по каменным плитам, словно под ногами был не дворец, а родная база.       Эхо от подошв армейских ботинок разлеталось под высокими сводами, разбиваясь о холодные камни стен. Расстояние до конца коридора стремительно сокращалось, и стоило только приблизиться к массивным створкам, украшенным золотой росписью, как двое рыцарей синхронным движением потянули кольца на себя, отворяя двери. — Ваше Величество... — Алекс начала говорить еще до того, как успела полностью пересечь порог покоев, и машинально склонила голову в коротком поклоне...       ...однако речь так и не продолжила.       У окна, вполоборота к вошедшей, застыла Сибилла, на освещенном мерцанием свечей лице которой читалась смесь ледяного высокомерия и жгучего, почти осязаемого любопытства.       Балдуин же, как и всегда, неподвижно сидел в кресле — он не спешил прерывать возникшую паузу, позволяя сестре воспользоваться чужим оцепенением, но та, видимо, до сих пор находясь в некотором смятении от недавнего нападения на юного наследника, лишь молча одарила Алекс презрительным взглядом, решив выждать более подходящий момент для язвительности. — Продолжай, — поняв настрой сестры, наконец негромко произнес король. — Я... — Алекс невольно прищурилась, понимая, что в присутствии принцессы слова необходимо подбирать куда осторожнее. — Ваше Величество, я помню, что вы велели больше не поднимать вопрос о моей свободе, но у меня есть предложение, которое могло бы все решить.       По губам Сибиллы скользнула гаденькая ухмылка, а во взгляде отчётливо читалась готовность в любой момент оборвать дерзость одним коротким приказом. Само допущение того, что некая безродная пленница может предлагать что-то королю Иерусалима, заставляло принцессу внутренне содрогаться от возмущения.       Алекс, однако, не отступила, но, сделав глубокий вдох, решила зайти издалека. — До моих покоев долетает многое, Сир, — негромко произнесла она, глядя прямо на Балдуина. — Сквозь открытые окна, через обрывки споров стражи в коридорах... Даже сидя в четырех стенах трудно не услышать тревогу, в которой живёт Иерусалим. Я вижу, как часто сменяются караулы и как мало людей остается на постах к утру. Защищать границы скоро будет некому, — чем ближе Алекс подбиралась к сути своего предложения, тем страшнее становилось его озвучивать, но отступать было поздно. — В моем времени говорят, что на войне нет места гордости, если она мешает победе. Я умею сражаться, я привыкла к крови и смерти... И я могла бы принести вам клятву рыцаря.       Первой не выдержала Сибилла — ее короткий, резкий смешок прорезал застывший воздух, точно удар хлыста. — Хочешь принести клятву рыцаря? — титул в ее устах прозвучал как грязное ругательство. — Женщина в доспехах, дающая обеты перед лицом Господа...       Балдуин же оставался пугающе спокоен.       Он не прерывал сестру, но и не поддерживал вспышку ее гнева, взвешивая услышанное, в попытках отделить чистое безумие от пугающей рациональности, к которой он сам привык прибегать в делах государства. — Ты просишь о немыслимом... — наконец произнес он. — О нет, Балдуин, не спеши отказывать, — неожиданно нежно чуть ли не пропела Сибилла столь медовым голосом, что у Алекс по спине пробежал холодок. — Разве наша гостья не говорит о нуждах Иерусалима? Разве не твердит о своей доблести? Народ напуган недавним покушением, улицы полнятся слухами о твоей болезни... Людям нужно чудо. Им нужен праздник, чтобы снова поверить в твою силу и милость небес. — Что ты имеешь в виду? — вкрадчиво уточнил Балдуин. — Давай устроим пир! — фальшивая радость в восклике казалась почти уместной. — Объявим, что молитвы услышаны и ты идешь на поправку благодаря Господу, а в качестве развлечения позволим женщине доказать свои слова. Пусть она одолеет троих рыцарей на глазах у всех. Одного за другим. Если выстоит — что ж, тогда мы нарушим традиции во благо Иерусалима, а если нет... Людям будет потеха.       Взгляд короля, мерцающий расчётливым блеском игрока, увидевшего на доске новую, пусть и грешную комбинацию, задумчиво переместился с сестры на Алекс — ее жизнь теперь зависела не от милости божьей, а от крепости собственных костей.