Саван Иерусалима

      Тяжелые апрельские тучи, еще днем скопившиеся над Моавскими горами, к вечеру окончательно лишили Иерусалим остатков закатного света, низвергшись на город яростным ливнем, воспринятым суеверной толпой и разгневанным духовенством как неоспоримое знамение божественного недовольства, вызванного предстоящим попранием древних уставов. Каждый раскат грома, обрушиваясь на плоские крыши, заставлял массивные плиты содрогаться, словно сама земля стонала под тяжестью нависшего рока. Потоки с грохотом разбивались о ступени, превращая узкие проходы в бурлящие каналы, по которым устремлялись вниз, к долине Иосафата, обрывки ткани, рыночный мусор и песок, вымытый из глубоких расщелин между кладкой.       В плотном сумраке, разрываемом лишь вспышками зарниц, город казался погруженным в пучину первобытного хаоса.       Сквозь узкие, глубоко посаженные проемы окон, забранные плотными ставнями, в королевские покои просачивался лишь глухой рокот. Маслянистый дух догорающей древесины, смешиваясь с едким ароматом подсохшего иссопа и вареной полыни, оседал на ковры, покрывая ворс липкой пылью. Пламя, вздрагивающее от сквозняков, выхватывало из тени массивный стол, на половину скрытый куском потемневшей византийской парчи, по краям которой кое-где еще тускло мерцала оборванная золотая нить. На ткани в беспорядке громоздились пергаментные свитки, скрученные в тугие трубки, обмотанные выцветшими шнурами с сургучными печатями. Рядом со стопками бумаг поблескивала серебряная чаша с глубоким следом от вмятины на боку, хранящая на дне мутный осадок лекарственного питья — несмотря на антибиотики, отказываться от прежних мер исцеления недуга никто не спешил.       Влажность, ставшая к этому часу невыносимой, заставляла ткань одеяний липнуть к телу, раздражая сидевшую напротив брата Сибиллу едва ли не в той же мере, что и приближающийся плевок в лицо всем устоявшимся традициям — она то и дело порывалась встать, но всякий раз оставалась в кресле, лишь сильнее сжимая складки алого платья, из-за чего шелк протестующе шуршал, заглушая потрескивание углей в камине. Не выдержав тишины, принцесса сбивчиво заговорила о баронах, шепот которых уже завтра грозил перерасти в открытое неповиновение, о епископах, твердящих про кощунство и дьявольский искус, и о самой Алекс, которая страшила больше, чем полчища сарацин.       Балдуин долгое время не поднимал головы, продолжая взглядом изучать заломы пергаментов, но все же прервал сестру. — Молитвы до сих пор не остановили ни одной стрелы сарацин и не вернули потерянных крепостей, — голос был лишён тревоги. — К тому же... Твоим решением было дать ей право сразиться за клятву. — Мы не обязаны держать слово перед какой-то бродяжкой! — Ты не права. — Балдуин отрешённо качнул головой, не желая объясняться. — Высшие прелаты и рыцари согласились усмирить свое негодование при условии, что посвящение пройдет согласно всем канонам. Нам важен каждый, кто готов пролить кровь за Иерусалим.       Пальцы короля, затянутые в перчатку из тончайшей кожи, медленно скользнули по деревянной поверхности стола, дотягиваясь до угла потрёпанной карты, на которую за сегодняшний день он бросил не менее сотни взглядов, убеждая себя в том, что границы требуют защиты и риск оправдан редеющими войсками. — Ваше Величество... — из тени вышагнул чуть помятый после дневного сна Тиберий, которому предстояло на протяжении ночи контролировать вигилию. — Если следовать канонам, то удар должны нанести вы. Ваше здоровье позволяет?       Вопрос о нанесении акколады — завершающем ударе ладонью, призванном навеки запечатлеть в памяти посвящаемого последнюю безнаказанную обиду — повис в воздухе. Требовалось не просто поднять руку, но найти силы для замаха, способного преодолеть скованность онемевших мышц, дабы не выдать перед двором стремительно одолевающую слабость, и нанести удар, звучащий под сводами не как робкое касание, а как хлесткое и суровое подтверждение принятого обета. Перепоручить этот акт маршалу в нынешних обстоятельствах было невозможным, потому что никто не признал бы законность посвящения. — У нас нет выбора, — устало выдохнув, Балдуин окинул взглядом присутствующих. — Уже поздно, я собираюсь спать.       Сибилла, не проронив более ни слова, порывисто вскочила из-за стола, демонстрируя хладное негодование, после чего стремительно покинула покои.       С недавних пор в коридорах дворца дышалось заметно легче, несмотря на то, что в воздухе все ещё стоял навязчивый дух благовоний, пропитавший, кажись, саму кладку стен. Из открытых галерей, в которые без стеснения пробивался ливень, сквозняки тянули за собой сырую прохладу, заполняя все пространство чуждым для весны холодом. Караульные, с опаской оглядываясь, потирали леденеющие пальцы о края одежд, стараясь хоть немного согреться на посту — в такую погоду с достоинством перенести вигилию довольно непросто. Тиберий, до этого склонившийся в глубоком поклоне с обещанием лично сопроводить пленную в часовню, качнул головой, отгоняя невольно возникшее сопереживание, и замедлил шаг, останавливаясь возле массивной двери. — Пора! — он требовательно постучал по створкам ребром кулака.       Широкая рубаха из грубого льна, белёная до потёртостей, смотрелась на вскоре появившейся в проёме Алекс столь же непривычно, как и босые ноги, впервые с момента пребывания в Иерусалиме, публично лишенные берцев. На обнаженную кожу брызнули отголоски нескольких разбившихся об пол капель, упавших с мокрого плаща маршала. — Разрешите, — шепотом обратилась Алекс, поравнявшись с Тиберием, который размашисто зашагал, как только убедился в ее надлежащем виде, но ответа не последовало. — Вы не заинтересованы в моем успехе и скорее будете рады, если все рухнет, однако... — Говори конкретнее. — В своем времени я читала сохранившиеся знания о посвящение, но в силу разрыва на девять столетий не знаю всех тонкостей, которые необходимо соблюсти. — Насколько мне известно, тебе приносили свитки, — маршал прищурился. — Верно, — невесело усмехнувшись, Алекс растерла замерзающие ладони. — На вашем языке, с огромным количеством неизвестных мне слов, да ещё и написанные от руки.       Тиберий замер, раздраженно прикрывая глаза — при всем своем личном недоверии, он не мог подвести короля, опозорив его слово перед и без того готовой растерзать трон знатью. До часовни оставался один поворот, за которым уже наверняка толпились жаждущие прервать церемонию при любой возможности свидетели: представители церкви в лице Патриарха Иерусалима и двух монахов-августинцев, магистр тамплиеров — Арно де Торроха, а также магистр госпитальеров — Роже де Мулен, четверо королевских сержантов, Ги де Лузиньян и ещё одна невероятно значимая фигура, о присутствии которой стало известно лишь на рассвете.       Осмотревшись по сторонам, маршал схватил Алекс за руку чуть выше локтя и укрыл за одной из колонн. — Тебе дозволено чередовать две позиции: коленопреклонение и ровная стойка, — он принялся спешно объяснять все то, что обычно рыцари знают с малых лет. — Не отворачивайся от меча, не покидай свое место, не ведись ни на какие провокации... И не позволяй им видеть, что тебе холодно или ты устала. — Будет исполнено.       Не изменяя привычке, Алекс твердо кивнула, короткой фразой принимая все указания «старшего по званию» и обещая их исполнить, даже если придется контролировать в своем теле то, что контролю вовсе не подлежит, и эта отчаянная решимость зацепила. — В часовне... — Тиберий на мгновение умолк, ещё раз осмысливая свои намерения и отношение к происходящему. — Утром ко двору из своего поместья за пределами Иерусалима прибыла мать короля. Не думаю, что вы столкнетесь лично, но ее глаза видят больше, чем ты думаешь. — Она не поддерживает решение Его Величества? — Нет, — короткий ответ рассёк воздух, обозначая конец любезностей. — Если оступишься — подведешь корону. И я буду тем, кто с удовольствием лишит тебя жизни за предательство. Это ясно? — Так точно, сир. — Прекращай... — маршал поморщился, неопределенно взмахнув рукой, и вышел из-за колонны, продолжая путь.       Его совесть тяготили смиренность и честность в чужих речах, а позволить разуму хоть на долю секунды счесть Алекс безопасной, когда во дворце родная кровь и те, кто призван защищать Иерусалим греховно плетут одну интригу за другой против монарха — означало подставить под удар того, кому приносил клятву верности.       Окованные потемневшим железом створки с натужным стоном разошлись, впуская внутрь не только безжалостный холод, но и мгновенно сгустившиеся под куполом часовни политическое давление, на фоне которого ярость грозы, окутавшей город, постепенно меркла. Почти осязаемая немота нарушалась лишь редким потрескиванием восковых свечей в массивных бронзовых шандалах. Лампады, подвешенные на длинных цепях к теряющимся во мраке сводами, где между камнями затаилась многолетняя копоть, бледно мерцали, почти не освещая пространство. Привычный запах ладана смешивался с едким ароматом гаснущих фитилей и сырости, но все же успокаивал.       В самом центре, у подножия алтаря высился Патриарх Иерусалимский — его парчовый наряд с золотым шитьем тускло поблескивал, отражая вспышки молний за витражами, и казался излишне вычурным по сравнению с одеждами замерших подле него монахов.       Магистр тамплиеров стоял чуть поодаль, деловито убрав руки за спину, и из-под его белого плаща с кроваво-красным крестом сочилось суровое неодобрение, смешанное с холодным любопытством. По левую руку от него с задумчивым взглядом застыл Роже де Мулен, чья черная мантия сливалась с тенями часовни и краем касалась привалившегося плечом к одной из колонн Ги де Лузиньяна, который даже не пытался скрыть кривой, полной презрения усмешки, лениво перебирая пальцами звенья собственной золотой цепи.       Мать короля — Агнесса де Куртене — была сокрыта в тени, но ее властное присутствие ощущалось кожей.       Миновав шероховатость известняковых ступеней и сделав глубокий вдох, чтобы унять мелкую дрожь, вызванную пронизывающим холодом, Алекс наконец опустилась на колени, чувствуя на себе пристальный взгляд Патриарха, направленный чуть ли не в самую душу, словно в попытке раздавить чужую волю ещё до начала церемонии, и осторожно сложила подмерзшие руки в молитвенном жесте, удерживая стать, как велел маршал, несмотря на то, что гнёт всеобщих взглядов вызывал фантомный зуд меж лопаток и желание обернуться, дабы встретить вызов в открытую.       Вспышка зарницы за окном озарила часовню мертвенным светом.       Воспоминания о бесконечных часах на плацу в военном училище, выжженных полигонах, на которых приходилось сутками находиться в засаде без сна и пропитания, и рассекающих воздух пулях, успокаивали, напоминая, что вигилия — всего лишь бережное наказание для маленьких первокурсников, ни разу в руки не бравших оружие и ещё не познавших ответственность... Хотя Алекс в свои восемь уже пробовала стрелять из отцовского пистолета под его грубый и приказной бас, вызванный нежеланием ребенка прикасаться к огнестрелу.       Монотонное бормотание августинцев постепенно превращалось в неразличимый, но приятный слуху гул. Странное чувство причастности к монументальному ходу истории медленно вытесняло из сознания остатки сомнений — взгляд Алекс был прикован к эфесу меча, который так не терпелось обхватить пальцами и открыть новую ступень в своей карьерной лестнице, которая казалась гораздо выше всех предыдущих, несмотря на то, что пришлось начинать с нуля.       Ночное бдение поглощало разум, но томительное отсутствие сна делило с Алекс ещё одно сердце, скрытое за каменными стенами королевской опочивальни. Свод потолка, едва различимый в багровых отблесках догорающих жаровен, давил на Балдуина, не позволяя соскользнуть в спасительное забытие. Каждое движение, скрытое под тонкими простынями, приносило дискомфорт, который все сильнее подпитывал лихорадочные мысли — короткое, почти неуловимое мгновение на пиру жгло память сильнее, чем самые едкие припарки лекарей. Странный трепет, смешанный с почти детским смущением, мешал дыханию, словно в покоях разожгли тысячи благовоний одновременно. Тягучий стыд за собственные мысли то и дело заставлял короля плотнее сжимать веки, пытаясь отогнать образ ее лица, освещённого огнями залы.       Гордость и накопленный за годы болезни цинизм вступали в конфликт с этим неосознанным влечением, заставляя Балдуина видеть в предстоящей акколаде утешение: удар должен был стать границей, возвращающей их взаимоотношения в понятное русло дисциплины и иерархии.       Мрачные тучи, виднеющиеся сквозь узкие окна королевский покоев обретали ту же густоту и над часовней, в которой влажный воздух вызывал у присутствующих нарастающее раздражение и желание поскорее покончить с кощунством. — Его Величество, кажется, всерьез полагает, что облачение бабы в доспехи способно остановить Саладина у ворот города, — шепот Ги, почти беззвучный, но полный ядовитой иронии нарушил тишину дальнего угла.       Арно де Торрохо даже не повернул головы, продолжая изучать профиль коленопреклоненной Алекс. — Когда традиции превращаются в пыль ради минутного каприза, стены цитадели начинают рушиться изнутри, — магистр тамплиеров не скрывал протеста. — Посвящение женщины в рыцари — это не просто прихоть больного юноши... Это плевок в лицо каждому мученику, чья кровь напитала пески Иерусалима. — О, оставьте ваши проповеди для Патриарха, Арно, — позволив себе дерзкую усмешку, Ги скривил губы. — Мы оба понимаем, что Балдуин ищет опору там, где ее быть не может. Чем слабее он становится, тем меньше доверяет людям. — Разумеется, — Арно кивнул. — Проказа ведь забирает тело, а не разум. Так что вам стоит быть осторожнее в своих высказываниях и действиях. — Да... Вы правы.       Ги де Лузиньян натянуто улыбнулся с фальшивой признательностью и, выждав паузу, отошёл на несколько шагов в сторону, стараясь не поддаваться гневу, несмотря на то, что магистр только что поучил его, словно мальчишку.       Предутреннее марево постепенно рассеялось, наконец уступая место блеклому свету, пробивающемуся сквозь тучи.       Монахи-августинцы и Патриарх смолкли.       Мышцы, скованные многочасовым бездействием, ощущались, как металлические пластины, намертво приросшие к костям, и каждый совершенный по направлению к омывальне шаг вызывал неприятное покалывание в теле, но Алекс ни единой эмоцией не выдавала ощущаемый ей дискомфорт, подбадривая себя тем, что самая тяжёлая часть церемонии позади.       Холодная вода, приправленная ароматом полевых трав, принесла отчасти болезненное отрезвление — Алекс, оставшаяся без посторонних глаз, позволила себе крупно задрожать и растереть собственное тело ладонями в попытках хоть немного согреться, после чего спешно юркнула в одежду, сохраняя тепло. Новая рубаха из белоснежного льна, скользнувшая по коже, вернула ощущение достоинства и чистоты, а алое сюрко, надетое поверх вместе с кольчугой, легло на плечи веским напоминанием о готовности пролить кровь за Иерусалим.       Тяжёлые двери часовни вновь разошлись перед ней, обнажая гудящий улей человеческой злобы и любопытства. Сотни глаз, полных неприкрытого пренебрежения, скрестились на одинокой фигуре — магистры орденов, тамплиеры и госпитальеры, высшие прелаты и прочая знать замерли по обе стороны прохода, создавая ядовитый коридор, ведущий напрямую к алтарю, подле которого уже стоял Балдуин в сопровождении Тиберия и Патриарха.       Под подошвами средневековых сапог плиты отзывались надтреснутым звуком, от которого так и тянуло сбежать в излюбленные берцы, но Алекс продолжала идти, игнорируя и косые взгляды, и непривычные одежды. Когда она остановилась, Патриарх Иерусалимский, удерживая кропило, шагнул к мечу, лежавшему на алтаре поверх выцветшего византийского шелка. Очередная молитва, лишённая всякой теплоты и сострадания, нарочито медленно полилась из чужих уст, касаясь оружия вместе с брызгами святой воды, искрящимися под рассветным солнцем, довольно быстро сменившим ночной ливень.       Металлические кольца кольчуги отозвались мелодичным звоном, когда Алекс опустилась на колено и коснулась священной книги, чтобы принести клятву.       Балдуин, хранивший величественную осанку, позволяющую забыть о недуге и видеть в нем лишь монарха, на мгновение спешно отвёл взгляд к сводам, и следом, скрытно для всех присутствующих, нахмурился, сбитый столку своей же реакцией на обычное преклонение. — Законы суровы к тем, кто берет на себя бремя защиты, — король заговорил не сразу, давая каждому прочувствовать весомость наступившего момента. — Готова ли ты оберегать тех, кто лишён защиты — вдов, сирот и слабых — и следовать уставу рыцарской чести, невзирая на страх и личную выгоду? — Эта обязанность принимается мной беспрекословно и добровольно.       Алекс старалась подражать акценту, но несколько приглушенных смешков над ее речью все же ударили в спину. — Признаешь ли ты над собой власть лишь Всевышнего и своего законного государя, отвергая любые иные посулы, угрозы или тайные союзы, порочащие твою клятву? — Балдуин сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Признаю и клянусь в этом перед лицом Бога и людей, — Алекс склонила голову в знак окончательного согласия.       Балдуин медленно протянул руку, облаченную в белую перчатку, к мечу, лежащему на шелке, с усилием обхватив его эфес тонкими пальцами. Он чувствовал на себе взгляды всех присутствующих: Патриарха, застывшего в ожидании ошибки, и знати, готовой к ядовитым комментариям, если оружие рухнет на пол. Но сталь с певучим звуком поддалась, покидая пристанище. Ощущение массивности в этот раз не показалось королю обременительным, напротив — клинок словно сам стремился завершить начатое. — Твоя решимость была испытана ночью, — Балдуин приподнял меч, и в лезвии отразился солнечный луч. — Отныне твоя жизнь не принадлежит тебе, но принадлежит этой земле и её защите.       Перехватив рукоять освященного меча обеими руками, король окончательно сократил расстояние, и вновь освободил ладонь для нанесения акколады.       Лёгкая дрожь оставалась незаметной для стороннего глаза, но поднимать руку на женщину, пускай и в доспехах, ощущалось странно и неправильно, однако промелькнувшая в голове мысль о том, что Алекс наверняка бы оскорбилась, узнав, что ее до сих пор, несмотря на пройденные испытания, воспринимают, не как равную мужчинам — как бы дико это ни звучало для самого короля — позволила наконец собраться.       Преодолев оцепенение, Балдуин отвёл руку для замаха... И хлесткий звук пощёчины разорвал застывшую под сводами часовни тишину.       Голова Алекс лишь слегка покачнулась. — Будь доблестной, смелой и верной, — с этими словами Его Величество вручил ей заслуженный меч, заканчивая церемонию посвящения.       Раскалённое напряжение начало медленно спадать, сменяясь гулким ропотом и лязгом оружия расходящейся знати. Ги де Лузиньян одним из первых развернулся к выходу, напоследок бросив через плечо короткий, полный ненависти взгляд на новоиспеченного рыцаря, чья щека еще хранила красный след от королевской длани.

***

      В опустевшей часовне Агнесса де Куртене размеренно вышла на свет, и шлейф ее платья, скользя по камням, шипел словно змея в палой листве. — Эта безродная девка осквернила алтарь, — голос, напитанный ядом, прозвучал низко. — Мой сын лишился остатков благоразумия, если полагает, что эту грязь, принесенную из неведомых земель, можно отмыть святым миром и облечь в рыцарские одежды.       Патриарх медленно обернулся, и в его взгляде, лишенном привычного пастырского милосердия, отразилось глубокое изнеможение. — Королевская воля ныне подобна лихорадке, сжигающей здравый смысл быстрее, чем проказа — плоть, — произнес он. — Мы совершили акт, за который Иерусалиму еще предстоит ответить перед Господом.       Агнесса подошла вплотную, нарушая все негласные границы церковного протокола и принося с собой аромат дорогих масел и затаенной угрозы. — Докладывай мне обо всем, что узнаешь, — ее тонкие пальцы, украшенные массивными перстнями, уверенно легли на плечо Патриарха, якобы поправляя сбившуюся складку расшитого парчового облачения. Это движение, излишне медленное и интимное для простого жеста заботы, выдавало многолетнюю привычку доверять друг другу гораздо больше, чем того требовали приличия и сан. — Увидимся в саду после заката. — С нетерпением буду ждать.