Саван Иерусалима

«можешь мне не отвечать на моём сердце лежит твоя королевская печать» — pyrokinesis, «яблоки в карамели»

      Скользя пальцами по шершавой поверхности известняковой стены, Ги де Лузиньян размеренным шагом ступал по ночному коридору восточного крыла, взглядом провожая ряды массивных колонн, чьи капители, украшенные резными листьями аканта, едва различались в полумраке. Смятый несколькими минутами ранее ворот одежд все ещё ощущался нерасправленным, несмотря на уже привычно осевшую по крою ткань, а губы, при мысли о случившемся, беспричинно трогала азартная ухмылка, осознание которой вызывало отвращение и гнев.       Под нарастающим в голове шумом позабыв о том, в какую тишину погрузился вслед за взошедшей на чистое небо луной дворец, Ги де Лузиньян грубо распахнул дверь покоев. — Стража!.. — судорожный возглас напуганной раздавшимся грохотом Сибиллы, до этого задумчиво стоявшей у приоткрытого окна, потух к концу слова, как только взгляд зацепился за лицо вошедшего. — Не стоит попросту тревожить стражу, Ваше Высочество... — замерев на пороге, с вкрадчивой усмешкой бросил Ги. — Позволите? — и, не дожидаясь заранее известного ответа, прикрыл за собой дверь.       Неторопливой походкой, подобно преследующему добычу хищнику, Лузиньян сокращал расстояние, с жадностью очерчивая собственническим взглядом острые ключицы будущей супруги. Остановившись до неприличия близко, он приподнял ладонь и притворно заботливым жестом поправил прядь за день выбившихся из ее прически волос. — Насколько мне известно, на днях ты отправляешься в Аскалон? — огрубевшие подушечки пальцев Ги с порочной неспешностью проскользили вниз по тонкой шее и остановились лишь у едва виднеющейся над краем льняной камизы ложбинки груди. — Тебе не положено находиться в моих покоях в такое время... — Сибилла, уходя от прикосновения, вновь отвернулась к окну, отстраненно всматриваясь в постепенно гаснущие огни отступающего ко сну города.       Беззвучно рассмеявшись, Лузиньян, не принимая неозвученного отказа, тяжёлой ладонью провел вдоль бедра принцессы, с давлением — не столько физическим, сколько эмоциональным — поглаживая скрытую тонкой тканью кожу. — Верно, — согласно кивнул он. — Мне не положено находиться в твоих покоях в такое время. Не положено касаться тебя до венчания. Не положено смотреть на твое нагое тело и опускаться до греха, деля с тобой постель без клятвы... Что ещё из того, что мне «не положено», но чем я извечно пренебрегаю, я забыл упомянуть? — Чего ты хочешь? — с раздражением обернувшись через плечо, Сибилла опасно сощурилась и тотчас отвела взгляд, заметив уже знакомую ей потемневшую радужку глаз. — Помимо... Помимо постели.       Треснувший протест позволил постепенно гневающемуся в нетерпении Ги наконец теснее прижаться бедрами, с садистским удовольствием оскорбляя честь принцессы жаром низменного вожделения. — Всего лишь небольшая просьба... — нарочито медленно спуская рукав камизы с плеча, он в предвкушении прикрыл глаза. — Забери эту женщину с собой в Аскалон — ее отсутствие при дворе нам всем пойдет на пользу.       Невесомая ткань с едва различимым шелестом осела на каменные плиты пола, обнажая изящную линию спины и хрупкие плечи, отчего-то вопреки обыкновению не вызывающие привычного трепета и горделивого удовольствия — лишь беспричинное раздражение, словно то, ради чего был совершен визит, оказалось недостаточным, неистинно желанным. — К чему она мне там?       Сибилла скучающе откинула голову на плечо избавляющегося от одежд Ги: пояс с пустой перевязью глухо рухнул на уже мешающее под ногами расшитое по краям сюрко, и вслед за ним вниз опала взмокшая сорочка. — Поговоришь с ней... Как женщина с женщиной, — процедил он ей в затылок. — И узнаешь правду: кто она и зачем явилась в Иерусалим...       Под чужим натиском вжавшись грудью в холодный камень стены и до побелевших костяшек ухватившись пальцами за угол подле оконного проема, Сибилла в отчаянии вспыхнула: — Правду?! Я же рассказывала! Рассказывала и тебе, и матери...       С пренебрежением обрывая слова, Лузиньян грубо обернул вьющиеся локоны вокруг кулака и со сдавленным выдохом вторгся в ее тело, вынуждая вскрикнуть. — Рассказала? Ты рассказала нам о лекарстве, которое в глаза не видела... О каких-то временах, что ещё не наступили! — туже натянув волосы, Ги зацепился за полный гнева взгляд подрагивающей от его движений внутри Сибиллы и с надменной усмешкой прикрыл глаза, запрокидывая голову назад. — Прекрати... Неужто ты и правда веришь в эти бредни? Она врёт и морочит голову твоему брату, а он слепо верит каждому слову! Неужто и правда думает, что... — сорвавшийся стон сбил слова. — ...что такая женщина увидит в нем нечто большее, чем коронованного мертвеца...       Тревога безжалостно сдавила горло — ухватившись за одно-единственное слово, Сибилла уже не придавала значения ни пренебрежению к ее рассказу, ни оскорблению короны. — Что значит «такая»?.. — Что? — глухо переспросил Ги. — Ты сказал «такая женщина»... Что значит «такая»?       Покои охватила оглушающая тишина, и сбившийся с ритма в попытках осознать, что же было вложено в слово, Лузиньян отмахнулся от вопроса. — Здоровая. Здоровая женщина.       Заторможенно кивнув, освободившая во время чужого замешательства волосы из болезненного захвата Сибилла осторожно прислонилась лицом к стене, стараясь вопреки страхам отвести мысли от услышанного и отстраненно перетерпеть нежеланные прикосновения, по окончании которых покои привычно опустеют...       ...и в этой утешительной пустоте придет долгожданный сон.       Вместе с первыми лучами рассветного солнца, бережно опадавшими на белёные простыни, сквозь приоткрытое окно разливался звон колоколов, заглушая своей мелодией расторопные шажки семенящих по комнатам служанок, перед которыми ни в коем случае нельзя было терять лицо и горделивую осанку, какие бы мысли ни занимали голову, а потому, безропотно завершив утреннюю молитву, Сибилла замерла в кресле, отрешённо вглядываясь в собственное отражение в серебряном тазу, принесённом для омовения. Дрожащая гладь воды, оскверненная касанием рук, возвращала ей самообладание, смывая следы ночного унижения и выматывающую тревогу.       На кончиках пальцев ещё покалывало от ледяной воды, когда служанки, повинуясь едва заметному кивку, обступили принцессу, принимаясь за одежды: поверх чистой камизы скользнула тяжёлая ткань котты из плотного пурпурного шёлка, очертившего стан и ниспадающего к полу скульптурными складками, тугую шнуровку мучительно стягивали до тех пор, пока дыхание Сибиллы не стало поверхностным, а спина не выпрямилась сама собой, и наконец тело охватило сюрко из византийской парчи, расшитое крупным жемчугом по подолу и глубоким вырезам пройм, сквозь которые проглядывал цвет нижнего платья. Золотое шитьё в виде геральдических лилий при каждом движении служанок ослепительно вспыхивало в рассветных лучах, в то время как опушенные куньим мехом широкие рукава, тяжело опустившись на запястья, придавали жестам величавую медлительность.       Взметавшийся в такт решительному шагу плащ из лазурного бархата неприятно грел плечи, пока Сибилла стремительно пересекала душный коридор восточного крыла под едва заметный звон золотой фибулы, отсчитывающей секунды пути к покоям заранее извещенного о неожиданном визите брата. — Ты снова не спал? — замерев у дверей, Сибилла слегка склонила голову, окидывая задумчивым взглядом разбросанные по столу книги, но вовремя осеклась, сохраняя положенную дистанцию. — Доброго утра тебе, брат... Благодарю, что соизволил принять меня в столь ранний час. — Утро в Иерусалиме редко бывает добрым... — Балдуин безучастно перевернул страницу ближайшей книги, но тут же, пребывая, по всей видимости, в сносном расположении духа, с приглушенной усмешкой продолжил, приглашая к беседе: — Расскажешь, какая нужда заставила тебя променять мягкие подушки на мое общество?       Повинуясь интересу брата, Сибилла подошла к столу и, бережно придержав платье, опустилась в кресло напротив. — Я зашла побеседовать перед отъездом, — она на мгновение задержала взгляд на серебряной маске, пытаясь рассмотреть выражение чужих глаз. — К тому же, я хотела попросить тебя об одной услуге... Если позволишь, я бы пригласила Алекс с собой. Мне было бы спокойнее, имей я в сопровождении женщину. — Служанок тебе уже недостаточно? — в прорезях маски блеснул холодный прищур, и Сибилла кожей почувствовала, как беззаботность момента испарилась, уступив место привычной королевской проницательности. — Насколько мне помнится... Ваши отношения весьма далеки от нежной дружбы. С чего бы тебе искать её общества в Аскалоне?       Позволив плечам чуть поникнуть, Сибилла подалась вперёд и, уложив ладони на стол, заискивающе улыбнулась. — Оставь, Балдуин, — голос лишился светской вежливости, став мягким и вкрадчивым, каким бывал лишь в редкие часы уединения. — Неужели ты станешь отказывать мне в такой малости? Ты ведь знаешь, как мне бывает тошно в окружении служанок, которые только и делают, что ловят каждое моё слово, чтобы по первому зову доложить обо всем матери.       Сибилла победно улыбнулась, едва заметив, как голова брата неоднозначно покачнулась.       И та же торжествующая улыбка вновь коснулась губ спустя два дня, когда палящее солнце Иудейской пустыни уже вовсю золотило бескрайние пески на пути к Аскалону. Оставив основную колонну свиты позади, Сибилла бесстрастно пришпорила коня, сокращая расстояние, и поравнялась с облаченной в доспехи Алекс, которая, не оборачиваясь, сосредоточенно всматривалась в содрогающийся от зноя горизонт, перебирая пальцами свободной от поводьев руки по увесистой дорожной сумке, большую часть пространства которой занимала все ещё непрочтенная даже до середины книга. — Твое лекарство... Оно правда может помочь? — не пытаясь подобрать слов, негромко заговорила Сибилла, однако в её фальшиво заинтересованном тоне, почти заглушаемом скрипом седел, послышался хищный азарт. — Правда, — Алекс расторопно кивнула, наконец замечая присутствие принцессы, и следом же, воодушевленная поездкой, искренне улыбнулась, склонив голову. — Я хотела поблагодарить вас за возможность побывать за пределами дворца, Ваше Высочество... Для меня это очень ценно.       Сибилла невольно дернула поводьями, заставляя коня возмущённо фыркнуть. — Оставь благодарности для моего брата, Алекс, — изображая безразличие, она отвела взгляд к виднеющейся вдали крепости. — И все же о лекарстве... Насколько оно поможет? — Чуда ждать не стоит, — досаду в голосе скрыть не удалось. — Мне сложно объяснить, что именно изменится, а что останется прежним из-за нехватки слов, но, если говорить вкратце, вернутся запахи, местами вернётся чувствительность, уйдет гной... Болезнь отступит и больше не сможет калечить тело. Но уже существующие раны и травмы, к сожалению, не исцелятся.       Невольно представив брата без серебряной маски, без нескончаемых слоев белоснежных одеяний и без удушливого запаха тлена, Сибилла горько улыбнулась уголками губ и спешно прикусила их изнутри, не позволяя никому заметить душевных терзаний. — Не вернётся лишь былая красота... — порыв ветра сбил ее шепот сухим шелестом песка, порождая личное волнение. — А наследник? Он сможет зачать наследника?       Утвердительный ответ в одночасье превратил бы законное право ее сына на престол в нелепую амбицию, а саму Сибиллу и намечающийся брак с Ги де Лузиньяном — в бесполезную фигуру на шахматной доске брата. — Ну... При лучшем исходе... — Алекс, никогда ранее так глубоко не задумывающаяся о престолонаследии, вспоминала статьи, касающиеся рифецина. — Думаю, да. Некоторые шансы определенно будут. — Ясно, — резкий ответ соскочил с уст не сумевшей воздержаться от реакции Сибиллы, и охватившая ее злость в момент сосредоточилась на Алекс, в которой было столь удобно найти виновную. — В таком случае со временем, как только лекарство даст весомые плоды, стоит поднять вопрос о браке... Политически выгодном, разумеется. — Брак? — поймав на себе блистающий самодовольством взгляд, унизительно последовавшая недавнему совету, полученному от Ги де Лузиньяна во тьме коридоров, Алекс сбивчиво кивнула, поспешно соглашаясь с услышанным. — Да, пожалуй... Объединиться с другой территорией за счёт брака — это всегда разумное решение. — Рада, что ты это понимаешь.       Любезно ухмыльнувшись, Сибилла вздернула поводья, возвращаясь в начало колонны и оставляя Алекс одну.       В груди разрасталось неприятно липкое осознание, что исцеление Балдуина неизбежно превратит его в самый ценный политический актив Иерусалима, и первым делом двор и церковь, ведомые интересами выживания, давлением заставят его заключить выгодный брак, вычеркивая любую надежду на и без того шаткую, едва зародившуюся близость. Проницательность Сибиллы, с которой та с плохо скрываемой язвительностью заговорила о браке, не была случайностью — Ги де Лузиньян наверняка уже обмолвился о своих подозрениях... И, во имя Господа, хотелось верить, что лишь одной принцессе.       Охватившая тоска, сдавливая горло, в очередной раз заставляла скучать по Дэниэлу и его ворчанию, под которое всегда было так приятно сидеть на полу крохотной комнаты с бутылкой грушевого сидра в руке и до хрипоты обсуждать прилипшие неприятности, усложняющих жизнь людей и мимолётные симпатии. — Нет, капитан Хэмптон, это реально клиника, — подначивая званием, Дэниэл с тихим шипением откупорил бутылку о край железного стола и, кряхтя, опустился на холодный пол рядом с Алекс.       В тесном жилом блоке военной базы уже объявили отбой дневной смене, и единственным источником света служил экран телефона в её руке. На фотографии, сделанной в последний отпуск, какой-то парень с тонкими запястьями и чересчур меланхоличным взглядом неловко прижимал к себе букет полевых ромашек. — Он выглядит так, словно у него депрессия и анемия одновременно, — Дэн скептически прищурился, отпивая из горлышка. — Но ты, конечно, не могла пройти мимо. Рассказывай, на какой минуте с момента, как он попался тебе на глаза, ты решила, что его нужно спасать от этого жестокого мира? — На десятой, — Алекс улыбнулась, листая фотографии. — Охранник в том клубе решил, что он слишком вызывающе на него смотрит... Парень просто залип в одну точку, а этот шкаф в форме решил, что над ним издеваются. Начал его выталкивать к выходу. — она рассмеялась, вспоминая, как нелепо это выглядело. — Пришлось вмешаться. Ну, знаешь, объяснить человеку, что он не прав, а потом проводить парня до такси, чтобы его по дороге никто не обидел. — До такси, ага, — Дэн издевательски хмыкнул и закинул голову, рассматривая серый потолок блока. — А потом это такси магическим образом припарковалось у твоего подъезда, и бедный мальчик, очевидно, так сильно дрожал от пережитого стресса, что тебе пришлось всю ночь отогревать его в своей постели.       Алекс толкнула его плечом, но отрицать ничего не стала, лишь шире улыбнулась. — Что ты делаешь?       Голос Сибиллы, выдергивая из приятных воспоминаний, заставил резво подскочить с уютного кресла, чуть было не уронив массивную книгу на пол.       Замершая над беспокойным морем Аскалонская цитадель, в которой они обосновались несколько дней назад, казалась Алекс отчасти бездушной и не столь утонченной, как дворец в Иерусалиме: массивные куртины, в чью кладку из желтоватого песчаника для прочности вмуровали десятки античных гранитных колонн, выглядели грубо, подковообразные арки соседствовали с тяжелыми гобеленами, а полы, выложенные мрамором и осколками византийских мозаик, отражали скудный свет масляных ламп. Горячий воздух, к вечеру нехотя уступающий место сырой прохладе, тянущейся от моря сквозь узкие бойницы, был пропитан солью и запахом прелых водорослей. В отличие от столицы, здесь тишина не была полной: она всегда разрывалась то криками чаек, то мерным рокотом прибоя, разбивающегося о скалистое основание башни. — Прошу прощения, Ваше Высочество, задумалась, — честно ответила Алекс, но, заметив, что пытливый взгляд принцессы устремлён на книгу, поняла, что вопрос был не укором, а, похоже, любопытством. — Читаю... Точнее, учусь читать. — Ты не знаешь грамоты? — Сибилла медленно обошла кресло, и кончики её пальцев докоснулись ветхого переплета. — Поистине, Алекс, ты полна противоречий: знаешь тайны плоти и крови, но слепа перед простейшим из искусств. — Вы правы, Ваше Высочество, ни чтение, ни письменность на вашем языке мне почти что не даются, — не вступая в спор, по профессиональной необходимости неплохо знающая в своем времени несколько языков Алекс виновато склонила голову. — Но если возникнет необходимость прочесть что-нибудь на латыни, то, думаю, я смогу — она всегда давалась мне легче. — Латынь? — Сибилла издала короткий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Оставь латынь клирикам. При дворе Иерусалима положено знать наш язык. Давай... Сядь и придвинься к столу.       Пытаясь осознать резкую смену тона, Алекс замерла на мгновение, но под властным, не терпящим возражений взглядом Сибиллы расторопно подчинилась. В полном недоумении придвинув кресло к столу, она в неоднозначном ожидании закусила нижнюю губу, наблюдая за тем, как принцесса по-хозяйски расчистила место на мраморной поверхности, следом же заполняя его тяжёлой чернильницей из темного камня, остро заточенным пером и чистым листом сохранившего едва уловимый запах выделки пергамента.       В завершение композиции Сибилла с глухим ударом водрузила по центру стола книгу. — Ваше Высочество, благодарю, но вы не обязаны... — Меня утомляет наблюдать за твоими беспомощными метаниями.       Она обмакнула перо в чернила и, не глядя на Алекс, вывела на пергаменте первую букву — высокую, с острыми росчерками.

***

      Подготовка к приему византийской делегации погрузила Иерусалимский дворец в лихорадочную спешку, эхом разбивающуюся в бесконечных анфиладах: слуги, горько согнувшиеся под тяжестью начищенных циновок, устилали плиты пола, стараясь скрыть выбоины в пористом камне, за дверями кухни повара ощипывали горы дичи, оставляя на всех поверхностях липкий слой смешанной с пухом крови, в то время как подмастерья вскрывали мешки с пряностями, а в прохладных подвалах виночерпии отбивали горлышки амфор, запечатанных потемневшим сургучом, и переливали густое вино в кратеры, следя, чтобы осадок не замутнил напиток. Визит, официально приуроченный к подтверждению старых союзов, на деле являлся очередной дипломатической партией, в которой блеск золотых кубков и обилие заморских яств служили лишь фоном для переговоров о военной поддержке против нарастающей мощи сарацин, вынуждая Балдуина тратить последние крохи казны на создание видимости незыблемого могущества. Пышный пир должен был стать демонстрацией силы угасающего государства, где за каждым поклоном слуги и каждым выверенным жестом придворного скрывалось отчаянное желание доказать Константинополю, что Иерусалим всё еще способен защитить свои границы.       Двери королевских покоев в эти дни оставались распахнутыми настежь, пропуская бесконечную вереницу советников, рыцарей и просителей, чьи сапоги беспрестанно топтали шелковые ковры, пока сам Балдуин вынужден был единолично одобрять каждую деталь предстоящего торжества.       Протиснувшись сквозь толпу галдящих советников, Алекс миновала порог и замерла у стены, ожидая возможности вклиниться в этот нескончаемый поток распоряжений. — Позже, Алекс, — не поднимая загруженной мыслями головы от разложенных на столе свитков, с искренней усталостью бросил Балдуин, пресекая любую попытку заговорить о чем-то отвлечённом. — Сейчас не время для светских бесед.       Опешившая от столь резкого и несправедливого отпора Алекс в недоумении чуть склонила голову набок, чувствуя, как взгляды присутствующих рыцарей неприятно покалывают кожу, но все же сделала шаг вперед, вытягивая из-за пазухи свиток. — Маршал просил передать вам письмо, — оправдывая свой визит, произнесла она.       В охватившем покои молчании Балдуин замер, осознавая нелепость, а главное беспричинность собственного выпада — с чего только ему решилось, что она зашла в королевские комнаты побеседовать?.. — Похоже, мне уже всюду мерещатся пустые разговоры, крадущие время... — хрипло произнес он, обращаясь не столько к Алекс, сколько к прочим свидетелям в попытках неуклюже предотвратить появление новых сплетен на корню.       Приняв протянутое письмо облаченной в перчатку рукой, он сходу разломал сургучную печать и уткнулся в пергамент с таким фанатичным усердием, словно от нескольких неаккуратно набросанных и очевидно несрочных — раз маршал не явился сам — строчек зависела судьба Иерусалима, лишь бы не поднимать взгляда и не наблюдать, как в зелёной радужке вспыхивает то самое понимающее любопытство, которым Алекс каждый раз безжалостно выбивала опору из-под его и без того ослабевших из-за болезни ног. — Можешь идти, — приказал он, по-прежнему всматриваясь в письмо.