Саван Иерусалима

«ваша казнь состоится сегодня

открывайте окна, закрывайте глаза»

— Сны Саламандры, «Пир во время чумы»

      Доносящийся до королевских покоев гул надвигающегося пира тонул в раздражающем шелесте многослойного платья Агнессы. — Это немыслимо! Ты правда намерен выставить это чудовище напоказ?! — она в бессилии всплеснула руками. — Мы стольким жертвуем ради союза с Византией, тратим последнее золото, чтобы доказать нашу силу... Но с такими вестями в Константинополе решат, что у Иерусалима не осталось рыцарей! — Рыцарей у нас и правда почти не осталось — это не секрет для Византии, — голова Балдуина устало покачнулась. — Прятать Алекс глупо. Слухи всё равно дойдут до послов, и, если они решат, что мы что-то утаиваем, переговоры закончатся, так и не начавшись. С лжецами союзы не заключают. — Ты Король! — Агнесса шагнула к нему. — Прикажи людям молчать. Прикажи им не произносить ее имени!       С нарочитой медлительностью отклонившись вглубь кресла, Балдуин вскинул подбородок и задумчиво усмехнулся. — Рад, что ты еще помнишь о моей власти, матушка, — проговорил он, и в этом коротком «еще» явно слышалось имя Ги. — Но приказать правде исчезнуть не может даже король.       Не найдясь с ответом, Агнесса лишь гневно дернула плечом и стремительно покинула покои, врываясь в суетливую духоту коридоров: наряженные в парадное слуги, сбиваясь с ног, покидали верхние этажи, спеша в последний раз взволнованно поправить расшитые полотнища и с усердием начистить до блеска медные светильники, за поворотом из восточного крыла в нишах между колоннами, сбившись в кучки, вполголоса переругивались политически горюющие о пустой казне советники, а на лестницах без умолку слышались тяжёлый шаг и звонкий шум металла — стражи и рыцари, повинуясь приказу, оставляли привычные посты, стягиваясь к главному залу, чтобы заполнить пустующие углы в карауле и создать видимость плотной армии.       Обрамляющие периметр зала столы ломились от с избытком расставленных заморских яств, облитых медом диковинных плодов, запеченной дичи, украшенной перьями павлинов и поблескивающих в ожидании первых тостов золотых кубков, до краев наполненных винами. Подле укрывших трещины стен гобеленов, за облаченными в шкуры и парчу резными креслами, виднелись высокие курильницы, из которых тонкими нитями поднимался ладан, смешиваясь с терпким ароматом гвоздики.       Под высокими сводами, в отсветах сотен свечей, Иерусалим выглядел именно так, как того требовали переговоры — богатым, несокрушимым и безмятежным.       Византийская делегация просочилась во дворец бесшумно и властно.       Многоликая толпа, в которой каждый занимал свое место, мгновенно заполонила коридоры. Впереди, рассекая воздух, твердой поступью вышагивал генерал — Андроник Лапард — чье лицо остротой и несколькими полученными во время сражений шрамами напоминало скорее расколотый камень, чем нечто человеческое. За ним в тяжёлых густо-красных и багряных тканях, плотно расшитых жемчугом, шествовали знатные вельможи, а позади теснились секретари в по-строгому темных шелках, высокомерные клирики в черных мантиях и многочисленная челядь, слепящая глаза пестротой нарядов, непривычных для выжженного солнцем Иерусалима. Шлейфы их длинных одежд мели вычищенный от пыли каменный пол, а высокие тюрбанообразные шапки и драгоценные камни в перстнях переливались под пламенем ламп и свечей.       Главный зал постепенно окутала чужая, певучая речь и звон бесчисленных золотых цепей.       Стоя у самого края в тени массивной колонны, куда почти не дотягивался свет факелов, Алекс, неподвижно сложив руки на эфесе меча, мысленно усмехалась тому, насколько же рассадка напоминала скрытую за фальшивыми любезностями горячую точку в разгар военных переговоров. Во главе столов, ближе к возвышению, места занимали те, чьи голоса имели немалый вес при дворе: прямо у королевского помоста, по правую руку, взволнованная состоявшимся спором Агнесса устроила Ги де Лузиньяна, сидевшего с таким видом, словно трон за спиной уже принадлежал ему, рядом расположилась верхушка византийской делегации под властью прибывшего генерала, а чуть поодаль от членов королевской семьи по-стервятнически пристроились бароны.       На первый взгляд это походило на почетное общество знати, но на деле являлось плотной осадой Его Величества.       Византийцы, которым не досталось места подле короля, проходя мимо Алекс, замедляли шаг: глаза задерживались на ее доспехах и лишенном сурьмы лице, а в шепоте сквозило брезгливое недоумение. — Не хмурься так... Вдруг они решат, что ты собираешься вспороть их прямо сейчас, — со скрытой усмешкой негромко бросил Бертран, поравнявшись с ней. — Не удивлюсь, если эти греки привезли с собой свои кубки, потому что наши кажутся им недостаточно чистыми.       Алекс проследила за взглядом рыцаря и понимающе кивнула, с прищуром наблюдая за тем, как один из вельмож, вальяжно откинувшись на спинку стула, что-то вкрадчиво нашептывал Лузиньяну, то и дело бросая масляные взгляды в сторону горделиво отстранённой Сибиллы. — Главное, чтобы переговоры пошли Иерусалиму на пользу, а не наоборот. — Переговоры... — Бертран коротко фыркнул. — Будь настороже: византийцы наши союзники, но не друзья.       Хлопнув Алекс по плечу — едва ощутимо, лишь для того, чтобы подбодрить, — он неспешно направился к своей позиции у противоположного входа.       Зал тем временем окончательно заполнился — прибывшие в своих переливающихся одеждах гости рассаживались, и шум отодвигаемых тяжелых стульев сливался с гулом сотен голосов: снисходительно оглядывая убранство, они обменивались короткими фразами на греческом. Бледные от напряжения слуги сновали меж столами, наполняя пустеющие на глазах кубки и поправляя горячие блюда, над которыми клубился пропитанный крепким ароматом трав и мяса пар.       На возвышении за центральным столом мелькнул блик серебра, и взгляды всех присутствующих тут же обратились к твердо поднявшемуся с трона Балдуину. — Иерусалим приветствует сынов Константинополя. Наш союз скреплен не только золотом, но и кровью, пролитой в защите общей веры — пусть же этот пир станет свидетельством того, что наши узы крепки, а помыслы едины перед лицом нарастающей угрозы.       Большинство гостей поднялись со своих мест, выказывая дань уважения не столько от согласия, сколько от привычки, однако были и те, кто продолжал сидеть и лишь нехотя поддерживал речь ленивым глотком вина.       Пир покатился своим чередом.       Слуги едва успевали менять блюда: на столах появлялись огромные подносы с рыбой в лимонном соку, запеченные в тесте перепела и горы восточных сладостей, которые византийцы поглощали с куда большим интересом, чем слушали речи местной знати. Хмельная развязность медленно вытесняла начальную натянутость: голоса становились громче, а жесты — шире и небрежнее. Раскрасневшиеся от крепкого вина вельможи все чаще переходили на повышенные тона, стремясь перекричать и друг друга, и общий шум от посуды, шороха одежд и натужного скрипа нагруженных столов.       Внимание к облаченной в доспехи Алекс не ослабевало, даже когда кубки опустели наполовину — она постоянно чувствовала колючие взгляды, полные нескрываемого пренебрежения. Некоторые из подстегнутых хмелем гостей и вовсе перестали соблюдать малейшие приличия: бесцеремонно указывали в её сторону пальцами, склоняясь друг к другу, чтобы обменяться очередным едким замечанием, словно обсуждали не рыцаря Иерусалима, а диковинную зверушку. Хотелось верить, что происходящее — лишь плод её собственного напряжения, что усталость и духота заставляют видеть враждебность там, где есть лишь праздное любопытство. Любой неосторожный жест, несдержанная эмоция или невольно сорвавшийся с губ ответ на провокацию стал бы настоящей катастрофой, поэтому вступать в спор о чести с теми, чье союзничество столь важно для Иерусалима — значило не просто проявить глупость, а поистине подставить под удар и Его Величество, и собственную голову.       Заставив себя абстрагироваться, слившись с колонной воедино, Алекс смотрела сквозь людей, стараясь не вслушиваться в нескончаемый поток сплетен и политических споров.       Со временем воздух в зале становился невыносимым: приятный аромат благовоний и яств окончательно растворился в едком запахе пота и нагретого вина. Становилось слишком душно, и гости всё чаще покидали места, стремясь выйти в прохладу коридоров, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Вскоре суета сменилась отяжеляющей негой, и на лицах присутствующих проступили отголоски хмельной усталости — пир медленно брёл к завершению.       Одурманенная знать с обеих сторон больше не пыталась держать спины ровно, и риск того, что кто-то из пьяных вельмож решит подойти к Алекс с неуместной шуткой или пытливым вопросом, рос с каждой минутой.       Стоявший поодаль маршал, уловив общее настроение, едва заметно склонил голову в немом приказе покинуть зал.       Массивные двери с глухим ударом закрылись за спиной, и Алекс жадно глотнула прохладный воздух коридоров. Стараясь не замедлять шаг, она стремилась как можно скорее добраться до ведущих к восточному крылу лестниц, чтобы не нарваться ни на какого пьяно заплутавшего гостя. Внутри жгла застоявшаяся неприязнь ко всей византийской делегации — к их холеным рукам и презрительному высокомерию.       Пустота дворца пугала и завораживала одновременно.       Огромные переходы замерли в неестественном безмолвии, пока все слуги и стражи продолжали толпиться внизу, поддерживая необходимый для союза театр. В пробивавшемся сквозь окна лунном свете Иерусалим вдруг утратил свою осязаемость. На мгновение, когда очередной шаг разбился о каменные плиты мертвым эхом, разморенной жарой Алекс неприятно почудилось, что она вновь оказалась в своем времени — прилетела на ночную одиночную экскурсию по древним руинам, где ждет не живой король, а лишь голографическая инсталляция.       Захлебывающийся в мольбе о помощи женский крик вспорол тишину лестничного пролета где-то на этаж выше, за поворотом в королевское крыло — узнав голос Сибиллы по звенящим нотам, Алекс рванула наверх, преодолевая ступени за считанные секунды.       В тусклом свете настенных факелов тот самый вельможа, что во время пира и бесед с Лузиньяном не сводил масляного взгляда с принцессы, удерживал ее, навалившись всем телом, на холодном камне и, одной увешанной перстнями рукой вцепившись чуть ниже хрупкого плеча, грубо зажимал рот. Его расшитый жемчугом кафтан был неопрятно распахнут, а ещё недавно казавшееся холеным лицо исказилось гримасой похотливого безумия, подпитываемого застоявшимся запахом кислого вина.       Не тратя время на окрики, Алекс сократила расстояние и, ухватившись за чужой ворот, резко вздернула вельможу на ноги. — Убери руки! — вельможа изворотливо пошатнулся и, схватившись за шероховатую стену, с трудом сфокусировал взгляд. — Ты?.. — коридор, заглушая судорожные всхлипы, против воли рвущиеся с губ перепуганной Сибиллы, заполнил гортанный смех. — Думаешь, кобыла в кольчуге — это не баба? Две девки за ночь мне только в радость...       Попытавшись схватить Алекс за нагрудник, он промахнулся, едва не повалившись на нее. — Вы посягнули на честь Ее Высочества и теперь... — Честь? — перебив, чересчур самоуверенно выплюнул вельможа, словно сказанное не имело и вовсе никакого веса. — Не смеши меня, девка! Кто тебе поверит?! — он подался вперёд, обдавая Алекс пьяной вонью, и вкрадчиво зашептал: — Мой род, моя кровь... Стоит мне сказать Лапарду, что этот визит оскорбил мое достоинство, и Византия просто дождется, пока вы сгниете. А ты будешь первой, кого я велю высечь на площади за то, что посмела коснуться моих одежд своими грязными руками.       Вельможа широко замахнулся, целясь в челюсть, но кулак предательски врезался в покрытое железом плечо. — Варварская тварь! — жалобно взревел он, тряся ушибленной рукой. — Я сожгу ваш Иерусалим, я знаю о вашей лжи! У вас ничего нет!.. — Алекс... — прижавшись к стене, одними губами выдохнула Сибилла.       Не дожидаясь окончания мужской истерики, принявшая приказ Алекс коротким взмахом окованной стальными кольцами перчатки рассекла мерзко раскрасневшееся лицо напротив, обрывая поток сочащейся грязи вязким хрустом, и, пока пьяный вельможа, с криком схватившись за лицо, неустойчиво хватался за воздух, впечатала кованый сапог в его солнечное сплетение, заставляя повалиться назад...       ...прямиком в открытое окно.       Дождавшись глухого удара тела о камни, Алекс опустилась на одно колено подле принцессы. — Вы целы? — голос прозвучал непривычно хрипло. — Почему вы здесь одна? Где ваше сопровождение? — Мне... мне стало дурно от духоты, — все ещё не отнимая ладоней от лица, рвано выдохнула Сибилла. — Я покинула зал тайно — не хотела оскорбить столь важных гостей своим уходом. Оставила служанок в зале... чтобы их присутствие создавало видимость, что я просто отлучилась ненадолго и вот-вот вернусь. Я... Я думала, что в коридорах пусто.       Алекс без промедления понимающе кивнула и протянула руки, помогая принцессе подняться, ровно в тот момент, когда с конца галереи донесся перестук сапог и невнятные речи стражи, возвращающейся на свои посты после окончания празднества. — Ступайте в покои, я встречу их... — Нет! — не позволяя сбитой с толку Алекс развернуться, Сибилла вцепилась в ее предплечье, утягивая прочь от залитого лунным светом коридора. — Забудь об этом! И молчи!..       Сбиваясь на бег, принцесса спешно тащила ее за собой по длинному переходу до крайних дверей и, как только они переступили порог покоев, на мгновение прижалась к ровно вздымающийся груди Алекс спиной в попытках собраться с мыслями. — Ваше Высочество, позвольте... — Замолчи! — зашипела она, наконец обернувшись. — Когда труп найдут, все решат, что этот грек просто слишком много выпил и не удержался на подоконнике — несчастный случай!.. Поэтому никто не должен знать, ни единая душа! Ты понимаешь это? Ты понимаешь, кого ты убила?! — Да, понимаю, — Алекс, посерьёзнев, кивнула. — Мужчину, который посмел посягнуть на вашу честь. — Дело сейчас не в чести и не в его поступке... — поборов собственные чувства, отрешённо процедила Сибилла. — ...а в том, что союз с Византией крайне важен для Иерусалима. На кону судьба всего королевства, моя репутация в глазах церкви и, пускай это и не имеет особого значения, твоя голова. Это понятно? — Да, Ваше Высочество. Я никому не расскажу о случившемся. — Никому, включая моего брата, Алекс.       В страхе сжатые на доспехе пальцы медленно разомкнулись под заторможенно утвердительный кивок.

***

      Рассветные лучи лениво ползли по выщербленным стенам цитадели, сбивая вчерашнюю фальшь очертанием глубоких трещин. Утро в Иерусалиме наступило в сопровождении липкого безмолвия — город проснулся изнеможденным и встревоженным. Пришедший из пустыни колючий ветер задумчиво перекатывал, смешивая с песчаной пылью, по плитам внутреннего двора увядшие лепестки роз, в резком свете белого солнца напоминающие пятна засохшей крови — весть о том, что на острых валунах под стенами королевского крыла нашли изуродованное падением тело, уже разлетелась по крепости.       Весь дворец, еще ночью сиявший золотом, теперь сжался в ожидании подробностей: стражи на башнях неподвижно всматривались в горизонт, а в тенистых переходах шептались сонные слуги.       Разбивающееся о нескончаемые коридоры эхо собственных шагов сопровождало с ранних часов облаченную в доспехи Алекс к открытому залу, откуда, прорываясь сквозь тяжелую завесу зноя, уже доносились изломанные яростью голоса. В циничном спокойствии она ловила себя на мысли, что все происходящее в силу профессиональной деформации невольно воспринимается лишь как очередная неприятность на службе, которых было пережито уже бессчётное количество. Но единственное, что тяготило душу — застывшее перед глазами перепуганное лицо Сибиллы, которой пришлось пережить покушение пьяного вельможи и все равно беспристрастно думать только о благополучии Иерусалима.       Миновав замерших в безмолвном карауле стражей, Алекс протиснулась в первые ряды собравшихся рыцарей, поближе к спине маршала.       В окружении ощетинившихся недоверием баронов и застывших в надменном трауре византийцев, подле по-особенному мрачно затянутых в чёрное клириков пропитанный церковным ладаном воздух скорее душил, чем вселял надежду. Проступающие сквозь ажурные арки солнечные лучи пытливо очерчивали лица перебирающих четки епископов, вцепившихся в мечи тамплиеров и членов королевской семьи, бликуя в серебре маски Его Величества, вынужденного усмирять собравшихся, несмотря на сохранившуюся со вчера усталость. — Себаст Далассин мертв, Ваше Величество! — прорвавшийся поверх общего шума голос Лапарда, лишенный вчерашней певучести, прозвучал требовательно и холодно. — Сын одного из знатнейших родов империи найден на камнях под окнами вашего крыла!       По залу прокатилась очередная волна взволнованного шёпота. — Смерть столь знатного гостя — прискорбная весть, способная омрачить любой союз, Андроник, — согласно кивнул Балдуин, скрыто, но вполне достаточно для понимания генерала, выражая сожаление. — Но ещё более прискорбно то, что гость Константинополя в одиночестве бродил у королевских комнат в состоянии, которое не позволило ему удержаться на ногах у окна. — Вы называете это случайностью?! — Лапард сорвался на хрип и в ожесточении ударил кулаком по навершию меча.       Сдерживаемый до этого момента лишь призрачными рамками этикета зал мгновенно взревел: оскорблённые намеком на убийство представители Иерусалима в один голос перекрывали возмущенные выкрики византийцев, чья речь по большей части теперь напоминала разъяренный свист. Грохот отодвигаемых скамей сливался с двуязычными проклятиями и тонул в нарастающих обвинениях. — Откуда нам знать, что за словами о вине не скрывается желание покрыть убийцу?! — пронзительный восклик одного из византийских секретарей заставил собравшихся притихнуть, переводя дыхание.       Балдуин, все это время остававшийся неподвижным, вскинул подбородок. — Если смерть Себаста Далассина была чем-то иным, нежели трагическим стечением обстоятельств... — лишенный прежней мягкости, голос короля прозвучал как приговор. — ...виновный, кем бы он ни был, непременно понесет суровое наказание.       В воцарившейся тишине Ги де Лузиньян неспешно отступил от баронов.       Уверенным, почти ленивым шагом, сопровождаемым лишь сухим треском песка, он приковывал внимание, заставляя расступаться перед его по-хищному медлительной поступью. — Ваше Величество, позвольте мне, как верному слуге короны, внести ясность в случившуюся трагедию: мы все искренне скорбим о Себасте, и потому не стоит забывать, что правда порой скрывается в самых близких к престолу тенях... — не сводя глаз с замершей по правую руку маршала девушки, он терпеливо сокращал расстояние. — Вчера, когда хмель и празднество близились к завершению, Алекс покинула зал раньше остальных — может, ее тяготила духота, а может и нетерпение вернуться в свои покои, что так удачно расположены в самом сердце королевского крыла.       Ги сделал паузу, позволяя гостям обменяться многозначительными взглядами, в которых уже читалось грязное любопытство к «особому» положению женщины-рыцаря подле короля, и остановился непозволительно близко, но отчасти уместно при обвинении, перед едва сдержавшей рвущуюся с губ на столь бессовестно наглый выпад агрессивную ухмылку Алекс — закипающая внутри злость смешивалась с обоснованным волнением и неясным азартом от негласной вражды. — И на что вы намекаете? — несмотря на приподнятую руку маршала, она вскинула голову. — Я лишь говорю, что одурманенный вином Себаст мог позволить себе лишнего... И вы просто не рассчитали силу, защищая то, что вам так дорого при дворе? — вновь поглотивший зал шёпот давил сильнее пронзительного взгляда Лузиньяна. — Если я не прав, то с радостью принесу извинения... Но позвольте узнать, чем вы занялись, покинув пир? — Она покинула зал по моему личному распоряжению, — чистый голос поднявшейся с кресла Сибиллы нарушил тишину прежде, чем она успела стать окончательным приговором. — Мне стало дурно от духоты и тяжёлых ароматов пира. Не желая оскорбить гостей, я оставила слуг и попросила Алекс проводить меня до покоев... После совместной поездки в Аскалон мне было спокойно доверить ей сопровождение в слабости.       Пока зал, захлебываясь в противоречивых выкриках, полнился препирательствами, Агнесса, чье лицо исказилось от нескрываемой досады, мертвой хваткой вцепилась в запястье дочери, пытаясь столь яростным жестом оборвать ее речь. — Весьма своевременное милосердие, Ваше Высочество, — Ги криво усмехнулся, не сводя взгляда с Алекс. — Но расстояние от ваших покоев до окон, под которыми нашли Себаста, ничтожно мало... Ничего не мешало ей сопроводить вас и ввязаться в конфликт. — Она оставалась подле меня, пока мое состояние не улучшилось, и покинула комнаты лишь тогда, когда стража уже возвращалась на свои посты! — настойчиво отрезала Сибилла, заставляя знающего о ее неприязни к Алекс брата в подозрении прищуриться. — Мы ведь до сих пор не знаем, в какой именно миг Далассин распрощался с жизнью! Она могла ночью с ним пересечься и!... — Позволите? — обрывая громкий протест Ги, на середину зала характерно степенной походкой проследовал подоспевший для разрешения спора лекарь.       Шум, грозивший перерасти в бойню, разом стих, в скручивающем живот предвкушении ответов. — Прошу, говори, Гийом, — с властной усталостью распорядился король. — Ваше Величество... — лекарь низко поклонился, не обращая внимания на ядовитые взгляды византийцев. — Травмы, полученные почтенным Себастом Далассином довольно неоднозначны, однако существует неоспоримое доказательство истинной причины смерти, снимающее всякие сомнения — под его телом я обнаружил обильные следы извергнутого содержимого желудка. Полагаю, это красноречиво свидетельствует о том, что гость Константинополя, одурманенный неумеренным количеством вина, действительно не удержался на краю подоконника, поддавшись внезапному приступу тошноты.       Алекс почувствовала, как внутри все застыло, а затем нахлынуло ледяное осознание — вот чем пахло от вельможи, когда он навалился на нее в коридоре.       Пьянь успел очистить желудок за несколько минут до нападения и полета.       Под нестройный гул раздосадованных византийцев, праведное негодование которых разбилось о лекарский вердикт, Ги де Лузиньян с трудом растянул губы в улыбке и опустил перед Алекс голову в неполном поклоне, принося обещанные извинения. — Похоже, моя забота о чести Далассина оказалась столь же избыточна, сколь и его страсть к вину... — исходящий от него жар и терпкий аромат дорогого масла подпитывал отчётливо слышимое в интонации недоверие, которое Ги и не пытался скрыть, позволяя понять, что ей «повезло» в этот раз. — Надеюсь, вы не держите обиды? — Ни в коем случае, — сцепившись с ним взглядами, разгневанная Алекс по-особенному улыбнулась в ответ...       ...позволяя понять, что он прав.

***

      Тьму окутанных сумерками покоев нарушало содрогающееся пламя камина и нескольких расставленных на возвышенностях свечей, под которыми по-прежнему едва дающееся чтение книги становилось менее тягостным. Сидя на краю ложа в полотняной рубахе, после снятых доспехов неприятно холодившую кожу, и свободных штанах, Алекс сосредоточенно перелистнула очередную страницу, стараясь заглушить вязкий шум собственных мыслей древними стихами, в которых вся суть существования сводилась к простому — верность королю измерялась чистотой крови и звоном меча, а предательство каралось смертью, не оставляя места для сжирающей изнутри лжи, в которой к несчастью случилось по уши увязнуть.       Лишенный всякого предупреждения скрип массивной двери, вогнал в секундное напряжение: на пороге в белоснежных одеяниях стоял Балдуин — в одиночестве, без сопровождения стражи или шелестящей свиты клириков.       Подорвавшись с постели, Алекс торопливо выпрямилась и тут же склонила голову, собираясь совершить приветственный поклон, но Балдуин — с явным намеком на то, что приятного от разговора ждать не стоит — властным взмахом ладони пресек этот порыв, заставляя ее остановиться на полпути в нелепом положении и под пристальным взором ледяной радужки вернуть корпус назад. — Не нужно любезностей... — невесело усмехнувшись, он медленно сократил расстояние и, остановившись напротив, сощурился. — За что именно ты вытолкнула Себаста Далассина в окно?       Алекс почувствовала, как во рту предательски пересохло — ей никогда не удавалось врать тем, кому по званию положено было подчиняться. — Ваше Величество, я... — сбивчиво начала она. — Боюсь, я не совсем понимаю. Лекарь ведь подтвердил — это был несчастный случай, и... — Не смей! — резко подавшись вперёд, Балдуин затянутой в тонкую кожу перчатки рукой впился в ее запястье. — Не смей мне лгать! Ты давала мне клятву... А теперь вступаешь в игру за моей спиной?!       Прикосновение, разбившее нерушимую до этого дистанцию, отозвалось в сознании Алекс заполоняющим голову белым шумом — она перестала даже дышать, впитывая кожей давление его пальцев: капитан по званию, привыкшая просчитывать ходы и угрозы на множество шагов наперёд, теперь могла лишь безотчетно вглядываться в узкие прорези маски, теряя возможность не то что лгать, но и мыслить здраво.       Осознав совершенное, Балдуин, кажись, быстрее, чем Алекс, успев ощутить тяжесть хватки, одернул руку и отступил на шаг назад, скрывая в столь судорожном движении не столько гнев, сколько страх перед собственной уязвимостью. — Простите меня, Ваше Величество... — лишившись мимолётного тепла, наконец произнесла Алекс. — Я не имела права... — Я спросил тебя... — грубо перебил он. — ...за что умер Себаст Далассин?       Сглотнув сбитую слюну, Алекс почувствовала, как рассыпается последняя выстроенная ею преграда — любая дальнейшая ложь станет окончательным предательством и разрушит и без того хрупкую связь, поэтому, набрав воздуха в лёгкие, она заговорила: о крике Сибиллы, о пьяном безумии византийца, о его угрозах по отношению к Иерусалиму и об окне... И чем больше она рассказывала, тем напряжённее становился Балдуин. — Значит... Ты сочла, что вправе вершить суд там, где положено действовать закону? — его голос пугающе обрёл королевскую строгость. — Ты давала клятву, Алекс. Ты клялась быть защитой и законом, а не плевавшим на волю короля палачом, когда на кону стоит столь важный для Иерусалима союз! И что ещё более мерзко — ты лгала. Лгала мне в лицо. Позволила моей сестре плести интриги, превращая мой дворец в грязь! Поставила под удар честь всего двора, мою честь... Если бы лекарь удачно не обнаружил оправдывающую все рвоту этого вельможи, что бы тогда было?! — А что мне осталось делать?! — отчаянный выкрик сорвался с губ прежде, чем Алекс успела осознать последствия. — К утру ситуация могла стать непоправимой для Ее Высочества и всей короны! Он напал на члена королевской семьи, угрожал разрушить все — у меня не было времени на церемонии!.. — Ты должна была прийти ко мне! Сразу! — он развернулся столь стремительно, что полы одеяний с хлопком взметнулись, вынуждая Алекс отшатнуться. — Не слушать Сибиллу и ее лживые оправдания, а прийти ко мне! Ты рыцарь, а не безродная наемница! — Ваше Величество, пожалуйста, я... — Сегодня в зале, перед лицом Господа, я дал слово, что виновный в смерти Далассина понесет наказание, — он на мгновение поджал губы. — Человека определяют всего две вещи — его поступки и то, как он держит слово... Ты согласна с этим? — вернув себе былое величие, на грани очередного крика все же спокойно поинтересовался Балдуин, сдерживая рвущуюся в голос дрожь. — Да, я... Я согласна, — с горечью всматриваясь в осевшую от тяжкого дня спину короля, кивнула Алекс. — Я не привык нарушать слово, даже если исход мне не по нраву. Наш разговор во благо Иерусалима останется в этих стенах, но тебе... — он стиснул зубы. — ...не хватает понимания того, что значит служить короне. Я не желаю в ближайшее время видеть тебя при дворе, и потому, в качестве искупления за свой проступок, на рассвете ты отправишься к границам Керака. На месяц.       Судорожно выдохнув, Балдуин сделал шаг к дверям, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. — Ваше Величество!.. — не справляясь с охватившими эмоциями, окликнула Алекс. — Я правда настолько провинилась... Или это всё-таки личное?       Балдуин замер и тут же развернулся.       Вскинутая в изломанном движении ладонь хлестким ударом пришлась на скулу Алекс — она медленно, с заторможенной покорностью опустилась на одно колено, виновато склонив голову. — На два месяца, — процедил он.       И в следующее же мгновение покинул комнаты, громко захлопнув дверь.