Последняя папироса

В камине нервно трещал огонь, багряный и тусклый, как заходящее солнце. Гостиная, исполосанная тенями от его решетки, походила на тюремную камеру, а стены, отделанные красным деревом, таинственно переливались, постепенно отступая во тьму. Над резной каминной полкой, увенчанной часами и статуэтками, висел портрет немолодого мужчины в университетской мантии. Овал лица и седые волосы его белели в полумраке, скошенная от природы линия рта казалась гримасой, а умные глаза в обрамлении лучистых морщинок глядели на пожилую женщину, что сидела на полу у столика перед камином. Поза ее была странной. Ноги женщины, накрытые шелком халата с желтыми розами, раскинуты были так, точно она, вставая с кресла, упала на бок и вот-вот готовилась встать. Но корпус был прям, руки твердо лежали на столике, и гибкая кисть, сжимавшая карандаш, выводила размеренно строки на бумажном листе. Глаза следили за ее движениями спокойно из-за круглых очков, спускающиеся с оправы цепочки едва колыхались, ни одной лишней морщины не выступало на лице. Женщина невозмутимо молчала и продолжала писать, безропотно следуя тихому, но настойчивому голосу, что медленно диктовал по-английски: – Скоро… я буду мертва… но надеюсь… оставить свет в твоей памяти. – Голос сделал длинную паузу. – Я люблю тебя, мой милый Чарли. На последних словах женщина, что сидела на полу, невесело усмехнулась, но сказанное дописала без прекословий. Окинула взглядом строки. Морщинки неловкости опутали уголки ее глаз, губы сжались с легкой досадой. И тогда женщина сказала – ровно, лишь с легким оттенком просьбы: – У тебя плохой английский – ты не чувствуешь язык. Чарли не поверит, что это писала я. Позволь мне хоть поправить, прошу тебя. Она отважилась обернуться. В голову ее смотрел черный глаз револьвера. А за ним во мраке темнел силуэт, что отчеканил: – Нет. А затем указал на пол, к своим ногам и приказал: – Лист ко мне. Быстро. Женщина подчинилась. С тихим шелестом лист проскользил по полу к носкам черных туфель. Не двигая рукой, в которой зажат был револьвер, вторая женщина, с голосом звонким, молодым, но приглушенным жутью минуты, осторожно подняла его с пола. Склонив голову, она пробежалась по написанному, кивнула сама себе. Женщина же, что сидела на полу, следила за ней исподлобья с легким недоумением, силясь смотреть поверх дула, направленного ей в голову. – Не могу понять твое милосердие, – проговорила она наконец. – Ты велела мне написать Чарли, но не дала подобрать слов – отчего? Не отрывая взгляда от листа, тень произнесла жестко: – Я пожалела его, не вас. Лицо женщины на полу чуть прояснилось. Она дернулась, намереваясь переложить ноги под себя и сесть поудобнее на колени, но в этот миг тень повернула голову и сделала угрожающе резкий шаг вперед. Тусклый огонь камина подсветил приземистый силуэт и его волевую позу. Женщина на полу нервно подняла плечи, но тут же взглянула на округлое лицо, что красной луной выступило из тени, и улыбнулась. Едва заметно, но улыбнулась. – Оля… – выдохнула она, и выдох это тут же вытеснил из гостиной весь воздух. В этом выдохе было слишком много всего: и страх, и снисхождение; и восхищение и жалость; и легкий укор, и даже материнская нежность. А посему, когда имя, слишком светлое для темной ночи, слишком круглое для острой ссоры, слишком милое для человека, что сжимал в руке револьвер, соскользнуло с уст женщины на полу, она не проронила более ни слова, ведь и одного было довольно. Довольно, чтобы рука с револьвером дрогнула. Довольно, чтобы зубы не успели прикусить язык, и потрескавшиеся губы спросили: – Что – Оля? Улыбка женщины на полу стала нежнее. Она сняла очки, положила их на стол и взглянула в лицо убийце голубыми глазами, что без оправы казались большими, честными и очень ласковыми. Револьвер перед ними смотрелся глупо, как пушка, подведенная к воротам рая. – Ты все равно убьешь меня, ведь так? – В голосе женщины разливалось смирение. – Что же, думаю, я готова. – Она обернулась, взглянула снизу вверх в глаза мужчине над камином и чуть склонила голову. – Пришло время нам с Томасом встретиться вновь. Я ведь как раз догнала его: через месяц мне стукнуло бы шестьдесят, и ему было примерно столько же. Женщина тихо рассмеялась и, не найдя отклика ни в белолицем мужчине, ни в безмолвной тени, кивнула сама себе, а затем произнесла, осторожно протягивая убийце каждое слово, точно тот лист, который только что передала ей по полу. – Смерть мне не страшна. Но раз я обречена, позволь мне кое-что сказать тебе. Честно сказать. Из груди женщины по имени Ольга вырвался странный бурлящий звук, но сама она не шелохнулась – лишь крепче сжала револьвер. В тот миг она напоминала черную ворону, что осторожно присматривалась к куску падали, сдерживая голод, клокотавший под черными перьями. – Вы наговорили достаточно, – произнесла она тоном таким неестественно ровным, будто боялась, что с лишним звуком в него вырвется что-то, чему тесно было внутри. – Я уже все про вас поняла. Женщина на полу кивнула, продолжая улыбаться. – Разумеется, – легко согласилась она. – Мы и так слишком много говорили обо мне. Я хочу, до глубины души хочу поговорить о тебе, Оля. Зубы Ольги проскрежетали в тишине. Но прежде чем она успела возразить, женщина на полу добавила вкрадчиво: – Не о твоей матери. Не о твоей подруге. Не о твоей партии. Не о твоей стране. – Она выждала паузу. – А о тебе, Оля. Женщина на полу все же подтянула под себя ноги, приняв более устойчивую позу, и на этот раз ее убийца ничем не показала своего недовольства. Отмеряя каждый вздох, она сжимала револьвер и ждала следующих слов. Огонь снова начал разгораться, затрещал громче в камине, освещая ее побледневшее лицо и сгущая темноту маленьких черных глаз. Становилось душно. Женщина на полу стянула с шеи домашний платок, обнажив белую грудь под золотым халатом, а затем обвела взглядом гостиную – мягкие кресла, выступившие из темноты книжные полки, портреты на стенах, грациозный силуэт рояля. – Хорошо, не правда ли? – спросила она. – Теплый дом, книги… За окном свободная страна… Есть воля мыслить, воля действовать… Воля любить. Воля быть счастливой. Счастливыми. Ольга взбрыкнулась. – Мещанство, – процедила она. Женщина на полу опустила плечи и возразила: – Ты порицаешь то, чего не знала. Когда-то и я была уверена, что счастье есть порок ­– первый муж меня убедил. Но жизнь дала мне второй шанс. Она дала мне возможность познать ее настоящую. И поверь мне Оля, просто поверь… Я научила читать многих рабочих, но их успехи померкли перед первым словом Чарли. Я потеряла десятки товарищей, но рыдала от бессилия лишь в день смерти Томаса. Я провернула столько революционных дел, но от довольства собой сияла впервые, когда получила степень. И как бы не прославляла я раньше жизнь между явкой и каторгой, этот дом – мой самый лучший приют. Голубые глаза заблестели, и ручеек слезы скатился к подбородку, обогнув родинку на щеке. Женщина смахнула его шейным платком, сглотнула ком в горле, но взгляд ее – пронзительный, умоляющий – не отрывался от Ольги. Та же не двигалась, и лишь на лице ее резкими тиками что-то бурлило. – Ты любишь Аллу и будешь любить, несмотря ни на что, – продолжила женщина на полу. – Я понимаю тебя. Я тоже ее люблю. Но мы обе должны признать: понимала она то или нет, Алла поступила жестоко. В этот миг Ольга дернулась и едва не зарычала от гнева, вскинув чуть выше револьвер. Женщина на полу тут же подняла руки и поговорила быстро, но внушительно: – Она лишила тебя матери – не отрицай! Против воли заставила тебя с детства думать о долге, о народе, о деспотизме и прочей ерунде. Она лишила тебя выбора! Своего пути! И я уверена… – Убедившись, что Ольга не будет стрелять, женщина чуть перевела дух. – Я уверена, Алла сама не была бы тому рада. И если я еще могу что-то сделать, дабы искупить вину перед ней, то я хотела бы просто сделать ее дочь счастливой. Ольга молчала в недоумении. Глаза ее, маленькие и острые, были как никогда широко распахнуты. На лбу выступили капли пота, револьвер выскальзывал из дрожащей руки. Женщина на полу несколько секунд рассматривала ее, силясь отдышаться. А затем заговорила вновь, но уже без всякого надрыва: мягко, по-матерински: – Мне понравились дни, проведенные с тобой. И если это были последние дни моей жизни, то я рада, что потратила их вот так. Что вернула тебе хоть немного покоя. Но если ты вдруг передумаешь, то прошу – оставайся со мной! Ведь знаешь… Голос женщины задрожал. Еще две слезы скатились по щекам, слившись на подбородке. – Я привязалась к тебе за эти дни. И даже после вот этого, – она кивнула на револьвер, – мне кажется, мы смогли бы все преодолеть. Стать семьей. Она вздохнула, точно сама удивилась своим словам. Лицо ее, мягкое, окруженное облаком пышных седых волос, плавилось от умиления, глаза умоляюще смотрели на Ольгу. Та сделала шаг назад. Потянула на себя захваченный голубыми глазами взгляд, но те его не отпустили. Рука с револьвером ослабла. Улучив миг, пожилая женщина быстро, без единого лишнего движения поднялась с пола и, вдохнув для смелости побольше воздуха, шагнула к Ольге. Та отшатнулась, вытянув перед собой дрожащую руку с револьвером. Глаза ее, полные слез, переливались в свете камина. Лицо дергалось, меняя гнев на жалость, жалость на желание, желание на презрение с такой скоростью, что за ними невозможно было уследить. Женщина, поднявшаяся с пола, смотрела на Ольгу с состраданием и медленно приближалась, пока между ее грудью и дулом револьвера не осталось расстояние не больше ладони. Тогда она подняла руку и почти дотянулась кончиками пальцев до щеки той, что хотела ее убить. И прошептала умоляюще: – Прошу тебя – еще не поздно все исправить. Ольга глядела на нее прямо. В глазах ее все оттенки чувств смешались в глубокий коричневый – олицетворение то ли беспросветного страдания, то ли темнейшей решимости. – Вы правы, – сказала она по-прежнему ровно. И выстрелила.