Последняя папироса

За три дня до выстрела Старость была прекрасна, как теплое пламя осеннего вечера. Доктор Эмма Говард сама не знала, отчего вдруг вспомнила эти слова мужа. Со смерти его минули годы. Уже как четверть века он не встречал ее вечером в беседке на берегу озера, уже как четверть века не тянулись над гладью воды их беседы – полушутливые, полусерьезные. И хотя Доктор Говард по-прежнему приходила на берег провожать дни, что улетали за горизонт с клиньями диких уток, она редко вспоминала супруга. Хотя, быть может, теперь, когда волосы ее превратились в седое облако, а лицо облагородилось морщинами, пришло время обратить взор в прошлое. Доктор Говард отставила на столик чашку, поймав на миг в изгибе фарфора красную искру заходящего солнца. Оправила рукава в три четверти, что так и норовили скататься у локтей, надела на нос очки, до того покоившиеся в ее белой прическе, и раскрыла газету. Губы женщины тут же тронула снисходительная улыбка. А что если дело было не в старости, а в одиночестве? До недавнего времени Доктор Говард редко встречала закаты одна. Обыкновенно на чай она приглашала двух ближайших соседок – миссис Лесли и миссис Вуд, с коими дружила много лет еще со дня переезда к озеру. Дамы эти были одинаковы и неразлучны, точно две спелые вишенки, и всегда во всем были согласны: обе любили собак, а не кошек, обе играли в покер, а не в вист, чай предпочитали кофе, не выносили запаха лилий и охотно ругали покойных мужей. А главное, обе они были ярыми республиканками и перед выборами в один голос восхваляли выдвинутых в президенты слонов. Казалось, миссис Лесли и миссис Вуд вовсе не умели ссориться, и Доктор Говард, известная затворница, почти не принимавшая гостей, всегда спокойно приглашала к себе на чай этих дам, рассчитывая на мирную и предсказуемую беседу, которой так приятно было разбавить милое ее сердцу уединение. Идиллию испортил один неуемный господин с пышными усами. На очередных выборах республиканцы вновь выдвинули в президенты Тафта, и Рузвельт, его обиженный предшественник, взбрыкнул – создал свою партию и начал собственную кампанию. Миссис Лесли, что уже десять лет как восхищалась Рузвельтом еще с того дня, как он принял пост от трагически убитого Мак-Кинли, сменила хобот на рога и, смертельно обидевшись за кумира, стала поносить республиканцев на чем стоит свет. Миссис Вуд, слушая ее, от гнева становилась пунцовой. Она, в отличие от подруги, осталась верна партии, Рузвельта возненавидела как предателя и все силы бросила на поддержку Тафта. Единственная же встреча двух бывших подруг кончилась жутким скандалом, в котором слова "лосиха" и "слониха" звучали чаще всех прочих, и после они не виделись, сосредоточившись на вечерах в поддержку кандидатов. И пока в гостиной миссис Вуд родственницы крупных дельцов сетовали на притеснения бизнеса, а на ужинах миссис Лесли молодые дамы предрекали, что Тафт доведет страну до революции, Доктор Говард по вечерам пила чай в одиночестве. За этой драмой женщина следила с легким снисхождением. Сама она теперь, когда силы республиканцев были расколоты, ставила на Вильсона, пусть демократов на посту главы страны не видели уже давно; к тому же она не понимала совершенно, отчего ее подруги – женщины, что не могли, как и она, голосовать, – носились так яро с этими выборами. Но, хотя Доктор Говард и держала нейтралитет, лезть под горячую руку подругам-патриоткам она не решалась, а оттого не могла придумать, как позвать их к себе на чай. На встречу втроем они бы ни за что не согласились, пригласить же одну из них первой значило смертельно оскорбить другую. И доктор Говард, поразмыслив, решила не играть с огнем и дождаться ноября, когда победа Вильсона, она хотела верить, помирит сама собой ее подруг. Пока же она читала в одиночестве газету, лояльную демократам, где в красках расписывались все грехи Рузвельта и Тафта за их минувшие сроки. Но политика ей наскучила быстро. Она была однообразна. Не то что вечера – каждый ярче и краше предыдущего.  Доктор Говард отложила газету. Солнце клонилось к горизонту. Обрамленная оранжево-красными кленовыми ветвями беседка, где женщина сидела, поднималась над водой среди золотой осоки на кончике дощатой дорожки, напоминавшей пирс. На гипсовых колоннах беседки, увенчанных темным куполом с бровями из сухой листвы, вольно, точно ребенок, которому отдали на растерзание кусок обоев, рисовало солнце, окрашивая скучный белый в розово-персиковые тона. А за беседкой открывалась зеркальная гладь озера – одного из бесчисленных младших братьев Великих озер. В ней отражались ушедшие в тень, острые, как скулы солдата, скалы противоположного берега, обрамленные щетиной хвойного леса. Тот по бокам перетекал в лес лиственный: золотые тополи, багряные осины, алые клены неуемно шептались на легком ветру и любовались собою в темнеющей глади озера, пока не растеряли еще подсохшие листья. За суетою их наблюдало молча многоликое небо. Солнце клонилось к горизонту, золотило вольные перистые облака и красило высокий купол в вечерний палевый цвет, заставляя дневную голубизну темнеть, обиженно хмурясь. Порой торжественный покой палитры тревожила пичужка, отставшая от стаи, а тишину рушил далекий смех или выстрел ружья, но в остальном озеро молчало, дремало, убаюканное тихим ветром, и лишь легкая рябь выдавала его мирное дыхание. Доктор Говард смотрела на гладь озера из-под полуопущенных век. Поза ее была расслабленной, одна рука свободно свисала с подлокотника, другая – неспешно правила длинным мундштуком. Пышные седые волосы блестели на солнце, как моток легкой паутины, узкое платье с заниженной талией, белое, украшенное голубыми полосками, так и манило стрекоз, что порой присаживались передохнуть на грудь женщины лазурными брошками. Доктор Говард не возражала. Порой она бросала ленивый взгляд в сторону дома, оранжевая крыша которого пряталась среди пылающих крон деревьев. Луиза должна была принести к чаю тирольский пирог. Его Доктор Говард любила еще со времени учебы своей в Берне, и ей казалось безумно экзотичным выучить готовить его свою темнокожую служанку. Луиза, разумеется, научилась, причем довольно быстро. Быстрее она научилась разве что не опаздывать с поручениями, но теперь она отчего-то задерживалась. Доктор Говард хмурилась, но нарушать свой покой не спешила. Тишина озера ласкала ее уши, ветер разглаживал бережно морщинки, и она не желала тратить хороший октябрьский вечер на беготню и ссоры. Скоро должны были прийти дожди, за ними – холода, и, пока было можно, она желала лишь щуриться в нежных лучах солнца и вдыхать прохладу уходящего дня вперемешку с терпким дымом сигарет. Все-таки Томас был прав: старость – чудесное время. Нет, конечно, ее мучил радикулит. Стекла в очках становились толще, каблуки – ниже, а характер – сварливее. Друзей Чарли она вдруг начала делить на взрослых и представительных, вроде мистера Форда и мистера Дюранта, и тех, кого ей приходилось терпеть, а когда однажды Чарли разогнался, стремясь ее впечатлить, на новеньком автомобиле, созданном его фирмой, она не восхитилась как обычно чудом техники, а перепугалась до ужаса и наворчала на сына как самая сварливая бабка. Даже стены альма-матер стали ее утомлять: молодые студенты начали казаться несуразными и громкими, лестницы – безмерно высокими, политические споры осточертели, а наука из бодрого боя с тьмой незнания обратилась ленивой позиционной войной. Доктор Говард, всю жизнь отдавшая медицине, постепенно признавала неизбежность капитуляции. С запретом вести практику, она уже смирилась – зрение было не то. Последнего пациента, профессора Бетлена, старого друга Томаса, она оперировала несколько лет назад при полном его согласии со всеми рисками, а после, если не считать миссис Лесли с ее подагрой, уже не брала пациентов. Лабораторные же искания Доктор Говард пока не решалась оставить, боясь отупеть без научных занятий, но все равно с каждым днем чувствовала, как слабеет мозг. Нет, ее знания, полученные в двух университетах и за десятилетия практики, были на месте. Но если раньше она вбегала стремительным вихрем в голову-библиотеку, хватала все, что нужно, и бросалась за научные искания, то теперь она степенно входила туда, брала стремянку, неспешно поднималась к нужной полке, порой давая отдых коленям, смахивала паутину с книг, а затем долго искала в них то, что было нужно. Конечно, это было естественно. К старым докторам, и к ней в том числе, относились с почетом, и за их медленными, но зато вдумчивыми исследованиями следили терпеливо. В Анн-Арборе, где Доктор числилась на кафедре, ей всегда готовы были найти и место для работы, и лаборантов, и все необходимое. Но она предпочитала если и ездить в университет, то только лишь ради редких лекций, ведь считала, что ее возможные открытия молодые сделают в сотню раз быстрее, а ей уже стоило немного отдохнуть. Доктор Говард сомкнула веки, прислушалась к тихому шуму внутри себя. Должно быть, поднялось давление. Отчего бы? Она вновь посмотрела вперед, на темнеющий горизонт, отбросила на столик газету и сделала затяжку. Дым окутал разум бережным одеялом, и она сползла чуть ниже по спинке стула. Да, все-таки старость не пугала ее, чего и не могло быть после долгой и полной свершений жизни, клонившейся к закату в безмятежном уголке. Вот только что это был за шум? Доктор отложила мундштук, закрыла уши и прислушалась еще раз. Нет, не давление. Какое-то премерзкое шуршание где-то внутри. Там, где нельзя было почесать, хотя было очень нужно. Наверное, она просто хотела пирог. Излишне думать порой было вредно, и Доктор Говард остановилась на этой гипотезе. Выбросив окурок в пепельницу, она приподнялась слегка, намереваясь встать, но тут увидела Луизу. И уже хотела опуститься назад, как поняла вдруг, что та шла к ней с пустыми руками. Луиза, пышнотелая, с кожей рыхлой и темной, как шоколадный бисквит, была одета в светлое платье и белоснежный фартук, что, светясь на солнце, не только подчеркивали внушительную огромность ее фигуры, но и выдавали взволнованную поспешность, с которой она двигалась и которая так ей не шла. Служанка даже не заметила, как на полпути игривый ветер унес в осоку ее чепчик. Проводив его взглядом, Доктор Говард поднялась из-за стола и вышла навстречу вестям. – У нас гость? – поняла она по виноватому виду Луизы. – Гостья, – низким голосом с хрипотцой поправила ее служанка, склонив голову. – Я пыталась сказать, что вы не принимаете посетителей, но она, с ее слов, прибыла издалека. Огромные карие глаза наполнились сочувствием. Губы Луизы, мясистые и блестящие, сжались в тонкие черные полоски, обнажая белоснежные зубы, как бывало всегда, когда она пыталась перебороть волнение и говорить убедительно. Доктор Говард, сошла со ступенек беседки, поравнялась со служанкой и придержала ее за плечо, чтобы та чуть поуспокоилась. Луиза вместе с братом когда-то чуть ли не пешком пришла сюда, на север страны, из Алабамы, и явно излишне сильно переживала за даму, что, скорее всего, ехала сюда в комфортабельном поезде. – Она сказала, что ей жизненно важно вас видеть, – уже увереннее добавила Луиза. – Очень извинялась и все же просила ее принять. Доктор Говард оправила очки, внимательно взглянула на служанку. Затем принюхалась. От дома тянулся тонкий запах гари.  – Луиза, пирог. – Ох, Дева Мария! Испытывая на прочность дощатую дорожку, что заскрипела под большими ступнями, Луиза спешно потопала к дому. Доктор Говард размеренно направилась туда же, задумчиво глядя вслед своей служанке. Хозяйственная, собранная, боевая, если то было нужно, она уже как двадцать лет одна держала на себе дом, имея в помощниках лишь брата. И теперь вдруг такая рассеянность? Доктор Говард чуть ускорила шаг. Оставив позади беседку и озеро, она сошла на берег. Под кончиками туфель зашуршали колтуны пожухлой травы, захрустели сухие листья. Доктор Говард вдохнула влажный воздух, перемешанный с запахом перегноя. Каждую осень она просила Джимми, брата Луизы, не усердствовать в уборке листьев. Ей нравился терпкий аромат их увядания, нравилось думать, как тепло их греет корни раскидистых кленов, что окружали дом, как соки их питают многолетние деревья силой. Ей нравилось думать, что листья с самых вершин ветвей, что теперь тянулись к темно-голубому небу, могли уже завтра пасть к ее ногам, прилипнуть к подошве туфель или остаться лежать втоптанными в лужу. Томас часто шутил над ее презрением к смерти. Доктор Говард не возражала – у врачей не бывало иначе. Шагом быстрым настолько, насколько позволяла по моде узкая юбка, она направилась по каменной дорожке к дому, невольно следуя за запахом горелого пирога, точно за прохожим, что некстати шел в одну сторону с ней. Миновав подвязанные ветви зимних яблонь, на которых наливались розовые плоды, приунывшие кусты уже отошедших смородины и крыжовника, обвисшие листья сливовых деревьев и коричневые звездочки орешника, женщина прошла к заднему ходу, что прятался пока в пышности осенней листвы. Доктор Говард любила деревья и любила покой, а оттого дом ее со всех сторон сокрыт был от мира дикими кленами, а где тех не хватало – садом. Иногда ей приходила в голову мысль вырубить хотя бы часть деревьев, чтобы иметь возможность полюбоваться фасадом со стороны, но она быстро передумывала. И теперь, посматривая в редкие просветы на оранжевую черепичную крышу, на стены цвета топленого молока, на покрывавшие их лозы плюща и полукруглые окошки, она трепетно радовалась интимности своего жилища, спрятанного от лишних глаз. Хотела бы она, чтоб зима никогда не наступала. Нырнув под арку, оплетенную пожухлым виноградом, Доктор Говард поднялась на неброское крыльцо, прошла в застекленную веранду, затем в столовую. Из приоткрытой двери справа, что вела в кухню, доносился лязг посуды и тихое ворчание Луизы. Доктор Говард покачала головой и, обогнув длинный стол, еще не до конца убранный после ужина, вышла напрямик в гостиную – комнату теплую, камерную, без окон, освещенную огнем камина, газовыми рожками и улыбкой Томаса Говарда. Миссис Лесли и миссис Вуд убеждены были, что на портрете он не улыбался. Доктор Говард с ними не спорила, хотя ей казалось иначе. У мужа была странная линия рта, наклоненная немного вбок – последствие первого удара. Когда он был серьезен, казалось, что он улыбается, а когда улыбался, все думали, будто он корчит кислую гримасу. На этом портрете ничего не было ясно: художник, корпевший над улыбкой Томаса дольше, чем да Винчи над улыбкой Моно Лизы, в конце концов сгладил странное впечатление. Томас перестал быть похож на себя, и Доктор Говард, рассматривая портрет, не верила, что это ее муж. Это мог быть он, а мог быть какой-нибудь забытый президент. Будь это Томас, верь она, что это Томас, гостиную бы обходила вкруг. И точно бы задумалась, не было ли мужу, что любил простор и воздух, душно в милой ее сердцу камерной комнате, не было ли ему одиноко или обидно оттого, что так редко сюда приходили гости. Доктор Говард потерла ладони – то ли пыталась избавиться от липкого волнения, то ли стремилась скатать в шарик ошметки такта. Она не любила неожиданностей. Не любила незваных гостей. И дом, спрятанный в крошечном городке вдалеке от железной дороги, был ее крепостью, куда допускались лишь самые близкие. Но раз уж некая дама сумела ее отыскать, значит, ей и правда то было нужно. И Доктор Говард, направляясь сквозь прихожую к крыльцу, уже подбирала слова, чтобы ей отказать. “Наверное, мать или муж ”, – рассуждала она. – “Не дай бог ребенок”. Доктор Говард хмурилась. Щепки фраз, что защищали ее все годы практики от человеческого горя, всплывали в голове, но ни одна не казалась надежным плотом перед бурлящим морем человеческого горя. Ни плохое зрение, ни дрожь в руках, ни все опасности, что таит в себе удаление опухолей даже самым молодым и здоровым врачом – ничто гостью не убедит, Доктор Говард была уверена. В прихожей она помедлила секунду – ей захотелось вернуться и взять сигарету. Но она передумала. Сигареты пригодятся ей позже. Отворив дверь, она вышла на крыльцо, окинула взором передний двор, пестревший осенними цветами. Прошла между двух пузатых колонн, спустилась по ступенькам на выложенную каменными плитами извилистую дорожку и направилась сквозь кусты к калитке. И чем дальше она заходила, тем отчетливее слышала булькающий голос: – …красивые розы, правда ведь? Я тут за всем присматриваю, кроме этой клумбы. Розы выращивает сама Доктор Говард – поэтому они такие красивые. Это слова Доктор Говард покоробили. Между только что подстриженным аккуратно кустом белого шиповника и еще не тронутым буйным кустом шиповника розового она вышла к калитке и увидела блестящий затылок Джимми. Одетый в комбинезон и белую рубашку, что висели на нем мешком, долговязый брат Луизы усердно подстригал большими секаторами отросшие ветки соседних кустов и продолжал нескладно болтать. Доктор Говард давно перестала поражаться, откуда в этом тщедушном теле бралась нечеловеческая сила, когда дело доходило до работы, и порой шутила, что Джимми с Луизой были одним организмом с общим запасом мышц, жира и энергии. Но как работник Джимми и впрямь был пугающе вынослив, а вместе с этим, в отличие от многих темнокожих амбалов, по-детски добр, наивен в свои пятьдесят с чем-то и очень вежлив. Вот и теперь, не забрасывая работы, как сделал бы на его месте любой добропорядочный слуга, он вместе с тем еще и развлекал беседой гостью. Оставшись незамеченной, Доктор Говард вытянула шею, силясь найти ее взглядом, но не смогла, хотя и понимала по тому, как Джимми порой посматривал куда-то вниз, что гостья была тут. “Главное, чтоб не больной ребенок”, – еще раз сказала себе Доктор Говард и вошла в закуток сада. Это было особенное место – подобного ему не было на участке. В обрамлении высоких кустов, под тенью оплетенной виноградом арки, скрывалась квадратная клумба. Ее украшали розы – персиковые, белые, розовые, бежевые. Каждый куст был собственноручно посажен Эммой – никто более не смел трогать этот клочок земли. Джимми подстригал соседние кусты, ступая по дорожке очень осторожно – так, чтобы не потревожить розы. Услышав шум шагов, он обернулся, улыбнулся широко и его большой нос забавно растянулся в стороны. – А вот и Доктор Говард! – глухо, но очень тепло сказал он, прижав к груди секатор. – Спасибо, Джимми. Побудь пока в доме: думаю, Луизе пригодится твоя помощь. Потоптавшись на месте в нерешительности, Джимми с трудом оторвал взгляд от недостриженного наполовину куста, но все же подчинился. Пропустив работника мимо себя, Доктор Говард прошла глубже в сад. Еще до того, как тень, чье незримое присутствие она почувствовала, вышла к ней, она сказала предупредительно: – Прошу прощения, что принимаю вас вне дома. Обыкновенно гости приходят ко мне лишь по приглашению или согласованию. И если вы уж узнали мой адрес, вам следовало бы написать заранее. – Конечно! Прошу прощения. Я не хотела потревожить вас. Доктор Говард поморщилась. Гостья хорошо строила фразы на английском, но акцент ее был пугающе грубым: слова отталкивались друг от друга, как магниты с одинаковыми полюсами, носовые звуки обращались пошлой "н", а гласные… Доктор Говард почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Уж больно знакомо гостья их произносила. Неужто… Нет, она глотала окончания – француженка, бесспорно. Но что тогда было с носовыми? Да и "р" у нее выходила сносно. Пока Доктор Говард путалась в фонетических рассуждениях, гостья вынырнула из-под веток куста, и ее глазки, крошечные и черные, как две смородинки, взглянули на хозяйку дома. Та, увидев перед собой молодую женщину маленького роста и совсем безобидного вида в покрытом дорожной пылью бедном черном пальтишке, почувствовала облегчение, пусть и сама не поняла до конца, чего испугалась. Но тут гостья, что все еще молчала, вдруг подалась вперед и, прежде чем заговорить, чуть опустила голову, а затем дернула подбородком, точно хотела поддеть хозяйку дома на крючок. Глазки ее блеснули лукаво, лицо приняло лишь на миг выражение игривое, точно она задумала какую-то шалость. И Доктор Говард пробрал озноб. А в голове прозвенел бодрый клич, что не умел звучать вовремя: – За мной, Леночка! Этот голос уже давно умолк, и Доктор Говард приказала себе забыть о нем, но теперь вынуждена была вспомнить. Она замерла, не отрывая взгляда от гостьи. Та уже собралась было заговорить, но тут увидела, как смотрела на нее хозяйка дома, и осеклась. Глаза-смородинки чуть дрожали – гостья думала. Но о чем, Доктор Говард не знала – чернота их была плоской, ровной, неприступной. Она пыталась думать сама, но шум в ушах глушил мысли. И гостья додумалась до чего-то первая. – Доктор Эмма Говард, – сказала она таким тоном, точно сама себе не верила. – Это вы. – Да. Что вам нужно? Гостья вздохнула, переминая в руках ручку небольшого чемоданчика. А затем посмотрела хозяйке дома прямо в глаза и сказала… Очевидно, наделенные смыслом слова. Но Доктор Говард смысла не разобрала. На голову ей пудовой гирей упал язык. Язык, которого она не слышала уже больше двадцати лет. Русский, черт бы его побрал, язык. Дыхание сперло. Доктор Говард коснулась шеи, но и не щупая пульса поняла, что сердце ее вот-вот грозило взорваться. Она хотела переспросить гостью на английском, но язык запутался, будто тотчас же забыл освоенную в совершенстве речь Нового Света, и она лишь открыла рот, точно немая рыба. И тогда гостья, что едва заметно приосанилась, повторила: – Я могу говорить с вами на русском, Доктор? Ей захотелось закричать "Нет!", точнее "Ноу!", точнее сказать, что она не понимает. Но она прекрасно все поняла, и это тут же отразилось на ее лице. И глазки-смородинки все заметили. Гостья едва слышно усмехнулась и добавила: – Прошу прощения. Я понимаю, как смущаю вас, но уверяю – мне будет проще вас успокоить, позволь вы мне объясниться на родном языке. Вы же меня понимаете, ведь так? – Да. Одного этого слова, двух жалких звуков хватило, чтобы мозг в черепной коробке сделал кульбит. Доктор Говард видела в жизни много мозгов и знала, что в них не было костей, но ей показалось, будто в голове ее что-то очень больно хрустнуло. Родная речь, слышанная с пеленок, но забитая в самый дальний уголок подсознания, раскрылась мгновенно, точно парашют, прижав опешивший английский язык к стенкам черепа. И Доктор Говард, еще минуту назад способная поклясться, что ни слова по-русски не знает, спросила ровно: – Кто вы? – Думаю, вы догадались. Ольга Филиппова. Дочь Аллы. Алла. Три острия имени, обманчиво мягкого, безжалостно прорезали память. Не смертельно глубоко. Но больно. Мысли на английском рассыпались, мысли на русском еще не сложились, но хоть цифры остались прежними, и Доктор Говард принялась считать. У Аллы и правда была дочь. Рожденная в конце семидесятых. Лет тридцать назад. Она взглянула на гостью. На первый взгляд ей, маленькой и нескладной, хотелось дать не больше двадцати. Но когда Доктор присмотрелась, она заметила и мелкие морщинки на по-детски округлом лице, и сливовые круги под глазами и легкую сутулость в плечах, что подустали уже нести груз жизни. Нет, тридцать ей явно было. Но вот чтобы она была дочерью Аллы… Доктор Говард склонила голову вбок, точно пытаясь разглядеть красоту или хотя бы смысл в не самой удачной картине. Когда Алла называла своего мужа маленьким уродцем, ей казалось, что речь идет об уродстве душевном, но теперь, смотря на Ольгу, она не была уверена. Алла… Алла была красавицей. Она слепила легкой, чистой, юной красотой, лучистой добротой глаз и лукавством, которым хитрое личико ее, казалось, заигрывало с самой жизнью. Алла была высокой, пышной и мягкой, как поднявшееся тесто, но все равно летала над землей, точно пушинка, и оставалась в памяти каждого, кто встречал ее, невесомым, но светлым впечатлением, к которому приятно было прислушаться, как к ненавязчивому запаху духов. А эта Ольга, маленькая, сбитая и плотная, как гирька, была совершенно на нее не похожа. У Аллы были мягчайшие каштановые волосы, у Ольги – черные и жесткие, забранные наверх в прическу, но все равно топорщащиеся в стороны отдельными волосинками. У Аллы на нежных белых щечках играли ямочки, точно кто-то тронул пальцем тесто во время расстойки, лицо же дочери ее было смуглым, круглым и гладким, без единой поры, как задубевший в печи хлеб, с черными пригарами тонких губ и бровей. Глаза у Аллы были лучистыми, светлыми, а глазами Ольги можно было стрелять из пистолета. И вся она казалась какой-то беспокойной, взъерошенной, точно ее выдернули только что с электрического стула. И ее глаза, маленькие, но распахнутые, все время будто смотрели на нечто ужасное, что не давало ей расслабиться ни на миг. И черта с два бы Доктор Говард поверила, что эта воплощенная несуразность была дочерью Аллы. Но порой на лице Ольги, как в тот миг, когда она показалась из кустов, вдруг мелькали выражения, что не могли принадлежать никому, кроме нее. Выражения, которые невозможно было выучить, которые можно было лишь перенять с ее кровью и молоком, которые сияли так ярко, что распихивали черноту нескладных отцовских черт. И вот она спросила: – Доктор? Вы в порядке? И склонила голову вперед и чуть в бок, точно заглядывала за угол – совсем как Алла. И Доктор Говард ответила: – Да, прошу прощения. Все это несколько неожиданно. – Вы напуганы? А вот теперь глазки-смородинки или, лучше сказать, глазки-пули, смотрели совсем иначе. – Скорее удивлена, – выдержав их взгляд, медленно проговорила Доктор Говард. А про себя подумала, что Ольга либо была не очень умной, либо издевалась над ней. Вот только без разумной головы на плечах раскрыть ее многолетнюю конспирацию было бы сложно. И тут Доктор Говард поняла, что только что соврала. Она испугалась. Сильно. Земля под ее ногами проминалась, напоминая о грузе, который Доктор тянула за собой всю жизнь. – Давайте пройдем в дом – невежливо держать вас на улице. Ольга взглянула на нее и вдруг… Рассмеялась. Это был смех Аллы – серебристый, звонкий, так не шедший чуть хриплому голосу ее дочери. И безумно искренний – слишком искренний для нее. Доктор Говард смотрела на молодую женщину в недоумении. Ей казалось, что та могла разве что фырчать, как еж. Она вообще напоминала ежа. Такая же маленькая, кругленькая, с глазками-бусинками и торчащими во все стороны жесткими волосинками. Но это был не мираж – она и правда смеялась. Смеялась истерически, уронив на землю чемодан и закрыв лицо руками. Смеялась до слез, долго, а затем, утирая глаза кулаками, сказала сбивчиво: – Простите меня! Я просто… Она подняла глаза, и те загорелись вопреки черноте, точно кольца затменных солнц. – Я просто очень рада, сумела вас найти, Елена Михайловна!.. Доктор Говард не сразу поняла, к кому она обратилась. А когда поняла, прежнее имя врезалось тараном в дамбу забвения и старые воспоминания, мысли, чувства хлынули потоком, смешались с кровью, наполнили голову своим звучанием. Она услышала, увидела и ощутила все и разом, застыла, оглушенная шумом, и через силу выдохнула, пытаясь успокоить сердце. А гостья, тем временем, говорила. Говорила подчеркнуто беззаботно: – …Я хотела найти вас, ведь вы были дружны с моей матерью в последние годы ее жизни. Мне известно немало людей, кто был знаком с ней до моего рождения, но вы одна немногих, кто застал ее после. Кто мог бы рассказать мне… Елена Михайловна, вы в порядке? Запах роз вдруг показался ей невыносимо приторным. Она не была в порядке. Но все равно взглянула на молодую женщину, чуть приподняв подбородок, и сказала спокойно: – Да. Давление – это старческое. Послушайте, госпожа Филиппова. Быть может, я и смогу вам помочь. Но для начала мы покинем сад. А затем вы успокоите, надеюсь, мое старое сердце и поведаете, – она понизила голос, – как вы меня нашли. Луиза была довольна – нечасто ей доводилось блеснуть талантами домоправительницы перед новым лицом. И пока запах горелого пирога стыдливо ускользал из дома со сквозняками, она проводила хозяйку и ее гостью к беседке и тут же возникла рядом с чайным подносом в руках. Доктор Говард взглянула на горизонт. Красное солнце висело совсем низко, небо переливалось оранжево-розовыми цветами, верхушки деревьев, подсвеченные последними лучами, горели над тенью, словно летающие острова. Хотя октябрь стоял теплый, уже становилось прохладно, и Доктор Говард завернулась в плед, а гостья, сняв пальто, накинула его на плечи. На стул напротив она опустилась с прямой спиной, на самый край, и у ног поставила чемодан, как будто присела на миг на вокзале, намереваясь вот-вот сорваться на поезд. – Чай или кофе? – спросила Доктор Говард, чуть смягчив тон. – Кофе, пожалуйста. Без молока. – Чудно, – ответила женщина по-русски, а затем обратилась по-английски к Луизе: – Мне – чай, гостье – кофе. – Сию минуту, – ответила Луиза, слегка озадаченная тем, что хозяйка ее вдруг заговорила на непонятном ей языке. – Я поставила в печь новый пирог, через полчаса будет готов. – Отлично. Ольга, – она перешла на русский. – Вы будете тирольский пирог? – Спасибо вам, но откажусь, – с вежливой улыбкой сказала гостья. Доктор Говард отметила тонкие расщелинки между ее зубами, что придавали ей сходства с каким-нибудь маленьким хищником. – Я долго жила в Париже в не самое лучшее время и смотреть теперь не могу на местную кухню. – Мой рецепт из Швейцарии – будем верить, что там этот пирог готовят иначе. Париж, Франция. Доктор Говард окинула взглядом потертые перчатки гостьи, что лежали на столе, катышки на выглядывавших из-под юбки чулках, пару едва заметных заплаток на шляпе. Посмотрела на правую руку – кольца не было. Доктор Говард напрягла память. Алла была дочерью чиновника, муж ее – военным, и Ольга, таким образом, должна была иметь две пары небедных бабушек и дедушек. И как же интересно так вышло, что она сидела теперь перед ней в бедном платье и без кольца на пальце в тридцать-то лет? И если уж она была бедна, то как оказалась в Париже, а затем – за океаном в далекой Америке? – Так говорите, вы прибыли из Франции? – переспросила Доктор Говард. – Какими судьбами там оказались? Быть может, по призванию? – О нет, – ответила Ольга. – Я учительница, так что работу нашла бы везде. А Париж… В Европу я уехала, стремясь отыскать кого-нибудь из старых маминых товарищей. Вы сами понимаете, – женщина взглянула многозначительно на Доктор Говард, – те из них, кто еще жив и на свободе, поголовно в эмиграции. Хозяйка дома сглотнула. – И многих вы нашли? – Многих, – невесело улыбнулась она, чуть покивав головой. – Но вас отыскать было труднее всего. Тут некстати вернулась Луиза с подносом, и Доктор Говард пришлось ждать, пока она расставит чашки и вновь удалится в дом. Ольга тоже молчала и смотрела на озеро. Носок туфли ее под столом едва заметно дергался. Когда Луиза налила ей кофе, Ольга, даже не спросив о его крепости, сделала смелый глоток и, ничуть не поморщившись, отставила чашку в сторону. – Слабоват для меня, – улыбнулась она, заметив недоумение на лице Доктор Говард. – По вам видно, – не удержалась последняя. Тайна взъерошенного вида гостьи немного приоткрылась. – Окажись вы все же моей пациенткой, я прописала бы вам крепкий сон. – О, выспаться было бы чудесно. Но вот крутишься, казалось бы, крутишься дни напролет, а ночью никак не заснуть. Думаешь о том, о чем бы давно стоило забыть. У вас бывает такое? Доктор Говард честно покачала головой. – Врач должен уметь забывать. Бережет разум.  Уголки губ опустились вниз – Ольга выглядела чуть разочарованной. – В этом есть зерно смысла, – признала она. – Но я все же надеюсь, что вы сможете мне помочь. Помочь заглянуть хоть одним глазком в прошлое, иначе, видит бог, оно сведет меня однажды с ума. В тоне Ольги вдруг промелькнула трагическая нота. Доктор Говард не покидало ощущение, будто та разыгрывает героиню детектива. Кого-то вроде Эллен Стоунер. Впечатление это лишь усилилось, когда Ольга достала из кармана пальто небольшой металлический футляр с эмалированной крышкой. Доктор Говард тут же узнала портсигар Аллы – вещь дорогую, а оттого бессчетное количество раз бывавшую в ломбарде, когда партии срочно нужны были деньги. В голове Доктор Говард тут же всплыл образ подруги, распихивающей папиросы по карманам, и улыбка тронула ее губы. Ольга этого не заметила. Щелчком она открыла крышку портсигара, достала из нее фотокарточку и протянула Доктор Говард. Та взглянула на снимок, на двух статных женщин, запечатленных на нем. Одна, мягкая, в светлом платье, приобнимала другую за талию, чуть касаясь облаком вьющихся волос острого плеча. Мечтательный взгляд ее обращен был в сторону. Другая женщина, облаченная в темное платье, стояла ровно, взирая тяжело на фотографа из-под четко очерченных бровей. На щеке ее чернела родинка, а скулы и линия носа были настолько острыми, что казалось, будто фотограф прорисовал их поверх печати. Одна рука женщины лежала на плече подруги, другая сжимала книгу, и Доктор Говард не могла не усмехнуться тому, какой она здесь казалась занудой. Алла же была прекрасна и легка. И слишком невесома, чтобы долго пробыть на земле. – Давно я не видела это фото, – медленно проговорила Доктор Говард. – Откуда оно у вас? – Мама оставила, – тихо ответила Ольга, убирая снимок назад в портсигар. – Это единственная ее фотография, сделанная после моего рождения, и я долго пыталась вызнать, что стало с вами – с той, кто был с ней в то время. Но вы, Елена Михайловна, точно сквозь землю провалились. Почти все ваши друзья считали вас мертвой, полиция – без вести пропавшей, при том никто не мог сказать точно, что случилось с вами. Пока однажды я не увидела ваше фото в газете… – Фото в газете? – переспросила Доктор Говард, едва Ольга замолчала на миг, чтобы перевести дух. До того она говорила так быстро, точно боялась, что Доктор растворится в воздухе, если сбавить темп. – Как давно это было? Последние годы я едва ли могла… – Это было четыре года назад, – тут же сказала Ольга. – Вы тогда участвовали в конференции, и там было сделано общее фото. Боже. Доктор Говард закрыла глаза. Не нужно было на том банкете пить шампанское: на трезвую голову она бы не согласилась впервые за двадцать лет нарушить святое правило – никаких публичных фотографирований. Но кто бы мог подумать, что эти глазки-смородинки разглядят ее на общем портрете в тридцать человек, да еще и в издании по врачебному делу. – Вы интересуетесь медициной? – спросила Доктор Говард. Ольга непонимающе склонила голову. – Иначе к чему вам листать специальный журнал? – А, вот вы к чему. – Ольга улыбнулась понятливо. Чуть шире, чем раньше. – Нет, что вы. Моя подруга была врачом. Я случайно открыла ее журнал и увидела вас. Правдоподобностью и не пахло. Впрочем, в детективах, которые Доктор Говард порой почитывала, нередко встречались случаи, когда искусные преступники прокалывались на мелочах. Так разве не могло с ней выйти также? Отчего не могли выдать ее две глупые случайности? Да и зачем Ольге лгать? Гостья смотрела на нее так тепло и восторженно, будто только что обрела мать. Сердце Доктор Говард дрогнуло. – И что было после? – уже мягче спросила она. – Вы искали меня четыре года? Ольга опустила глаза и выглянула на нее чуть пристыженно, но точно для вида, точно играя и не стесняясь на деле своей искренней глупости. Как же это не шло ее облику. И как же было похоже на Аллу. – Звучит безумнее, чем было на самом деле. Я просмотрела все справочники, списалась с научными центрами, где вы работали, университетами, где преподавали, с некоторым знакомыми, но никто не знал вашего личного адреса. Я надеялась, где-нибудь с вами пересечься, но вы совсем пропали из виду на несколько лет, пока год назад… Доктор Говард презрительно выдохнула. – Бетлен? – Да, – подхватила Ольга. – После выздоровления профессор дал интервью в медицинском журнале (тогда я уже следила за всеми возможными журналами!) о том, как вы удалили его опухоль. Я приехала к нему, попросила дать адрес и, о чудо, он согласился! Вот так и спасай людей от рака. Не выдержав, Доктор Говард все-таки достала сигарету, вставила ее в мундштук. Огонек затмил красное солнце, закатившееся за горизонт. – С операции прошло два или даже три года, – нахмурилась Доктор. – Долго же вы его допрашивали. – Были… разные трудности, – уклончиво ответила Ольга. – С разъездами. – Она неловко оправила серые манжеты – единственное украшение бедного платья, и призналась: – Денежные, в основном. Гостья нервно отпила кофе, и Доктор Говард почувствовала укол вины за то, что не предложила ей полноценный ужин. Ольга все еще сидела на краю стула, как неприкаянная, слишком темная и потерянная в пышной осени богатой страны. Короткие пальцы сжимали чашку, глаза вцепились в черноту кофе, точно стоило им ее отпустить, отпустить якорь, и женщина потерялась бы в просторах озера и огромного мира. Табачный дым сделал свое дело – тревога осела, уступив место состраданию. Доктор Говард придвинула стул ближе и спросила осторожно: – Ольга, к чему такие усилия? Молодая женщина взглянула на нее, улыбнулась и неловко передернула плечами. А затем – Доктор Говард этого не ожидала, хотя иного вопроса и быть не могло – вдруг спросила: – Не поделитесь сигаретой? Доктор Говард впервые за встречу едва не рассмеялась, но все же ограничилась улыбкой. – У вас с собой портсигар, – поддела она гостью, указав кивком головы на блеск металла в кармане ее пальто. Глаза Ольги сверкнули лукавством. – Я надеялась на дружеский жест. Мамины знакомые говорили, что она делилась папиросами лишь со "своими" людьми. – Это верно, – усмехнулась Доктор Говард. – Хотя мы с ней обычно курили мои. Ольга тихо рассмеялась. У нее и впрямь был чудесный смех, что от ее угрюмого вида казался еще невесомее, будто разум понять не мог, откуда он рождался. Доктор Говард протянула гостье сигарету. – У меня правил нет. Любой имеет право пригладить нервишки. Нервишки – ну и слово. Доктор Говард сама удивлялась тому, как мысли с английского прыгали на русский, как естественно лился из нее давно позабытый язык. Недаром, что родной. Ольга, казалось, вовсе не замечала, что говорила с иностранной гражданкой и, закурив, вновь обратилась к ней по имени отчеству, будто они пили чай не на Мичиганских озерах, а где-то в усадьбе под Москвой. – Спасибо, Елена Михайловна, – мягко сказала она, прикрыв веки. Казалось, что табак подействовал, и гостья позволила себе наконец опуститься на спинку стула. – Должно быть, вы очень разозлитесь, если я скажу, что не знаю, к чему встревожила вас. Просто… Я будто всю жизнь искала какого-то ответа. Хотела понять, чего бы мама хотела от меня. Я встречала многих ее знакомых. Они рассказывали мне о маминых революционных делах, об убийствах и прочей жути. Рассказывали даже, как маму судили. Как ей вынесли приговор. Но знаете, я искала нечто иное. Черные глаза обратились к Доктор Говард. Солнце село. Начинало темнеть. – Я лишь хотела понять, как все вышло вот так… – Тонкие губы задрожали. – Почему она меня оставила? Почему не вернулась? Она хотела. До последнего вздоха. Но сказать об этом было бы верхом жестокости. Ольга хотела поднести ко рту трясущуюся руку с сигаретой, но Доктор Говард перехватила ее запястье. Сжала ладонь женщины бережно, но твердо, точно собиралась делать ей укол или мерить давление. А затем проговорила тоном, которым обычно объявляла пациентам диагнозы: – Тише, милая. Причина точно не в вас. Пальцы ослабли, сигарета упала на деревянный пол беседки, и Доктор Говард поспешила потушить ее каблуком. Из сада показалась большая тень Луизы с подносом в руках. – Смеркается, – сказала она, ставя на стол пирог, пахнущий миндалем и корицей. – Не желаете вернуться в дом? Доктор Говард вопросительно взглянула на Ольгу. Но та, наскоро утерев слезы при появлении Луизы, смотрела в пол, видимо, боясь расплакаться, и очень глубоко дышала. Потерянный ребенок – ни дать ни взять. – Нет, – ответила за нее Доктор Говард. – На воздухе хорошо, верно ведь? Примерно также она говорила с Чарли, когда учила его иметь свое мнение. Ольга подняла глаза, вымученно улыбнулась и закивала. Луиза тем временем зажгла керосиновый фонарь под крышей беседки, и мир за пределами теплого света тут же показался жутко темным. Только на другой стороне озера, за скалами, сияли мелкими огоньками станции железной дороги. – Простите меня, Елена Михайловна, – выдохнула Ольга, когда Луиза удалилась. – Я… Пожалуй мне следует уйти. Не знаю, чего я хотела от вас. Только зря напугала. Ольга стремительно поднялась, и лишь пальто, что предательски соскользнуло с плеча, задержало гостью на миг. В животе жутко зачесался страх. Страх как при падении с высоты, падении в пустоту. Страх неизвестности. Подстегнутая им, Доктор Говард сказала сердито: – Сядьте, я настаиваю. Ольга замерла на миг, а затем подчинилась. Она упала на край стула, приняла прежнюю неловкую позу и поставила на колени чемоданчик, замком сцепив пальцы на его ручке. Доктор Говард сама опешила от своей резкости и, чтобы чем-то заняться, взяла нож, отрезала четверть пирога и положила его Ольге на тарелку. Та, точно ей отдан был приказ, немедленно взялась за ложку, перегнувшись через чемоданчик. – Нет, это я должна просить прощения, – сказала тем временем Доктор Говард. Ольга замерла. Лицо ее, подсвеченное сверху лампой, казалось осунувшимся. – Я… послушайте. Доктор Говард потерла морщинистый лоб, провела ладонью к подбородку, обогнув выпуклую родинку. И стерла этим движением все. Все, кроме бесконечного сострадания к потерянному ребенку в теле тридцатилетней женщины, что сидела перед ней, и к ее матери, что недолго, но так ярко когда-то освещала ее жизнь светом. – Мне не стоило быть резкой с вами. Все дело в том, что я, признаюсь честно, испугалась. Очень сильно. Ровно тридцать лет назад я, тогда еще Елена Михайловна Беляцкая, сбежала из России. Меня, как и вашу мать, подозревали в подготовке нескольких покушений на высших лиц. Меня преследовала полиция. Но, в отличие от вашей матери, мне чудом удалось ускользнуть, уехать за границу. Я собиралась продолжить работу там, но тут пришли вести. Страшные вести. О приговоре, вынесенном Алле и другим моим товарищам. А еще о некой Священной дружине, что собиралась от имени царя выискивать в Европе революционеров и мстить им. Выбор у меня был что надо: быть убитой за границей или казненной на родине. Я испугалась. Жутко испугалась. – Доктор Говард нервно сглотнула. – И приняла решение с этим покончить. "Народная воля", наша партия, была почти мертва, геройствовать смысла я не видела. И поэтому решила – раз осталась жива, буду жить, работать и проносить пользу хотя бы как врач. Она ожидала, что Ольга отзовется. Но та молчала. Отложив ложку, она прикоснулась рукой к губам и прикусила палец. – В России было неспокойно, неспокойно и теперь, – продолжила Доктор Говард. – Что тогда, что сейчас я боюсь, что меня может отыскать полиция или какой-нибудь фанатик. Что меня могут насильно вернуть в Россию и засадить в крепость, а то и просто пырнуть кинжалом. Знаю, звучит, как паранойя безумной старухи, но мне правда не по себе. Я уже замечала за собой слежку. Теперь вы понимаете, почему я так грубо вас встретила? За пределами беседки сгустилась синяя тьма, стало ощутимо холодно. Ольга отняла руку от лица, медленно кивнула и опустила на пол чемодан. На пальце ее проступил красный след от укуса. Не придумав, что делать с руками, Ольга вновь взялась за ложку и принялась ее крутить. Доктор Говард чуть улыбнулась. У Аллы тоже были беспокойные руки. Слишком много энергии было в той женщине, точно в нее при рождении пересыпали дрожжей. А еще она была сладкоежкой. Доктор Говард положила и себе кусок пирога, глотнула чая, чтобы согреться, и принялась за еду. Гостья, наконец, последовала ее примеру, и от вида того, как она ела, как двигались пухлые щеки, как на них выступил румянец, у хозяйки дома вдруг потеплело на душе. – Швейцарский пирог вкуснее, – нарушила молчание Ольга, робко улыбаясь. – И чего только французы кичатся кондитерами? – Кичиться – их национальная черта, – ответила Доктор Говард. – Как у немцев – пить, а у евреев – врать. На лицо Ольги пала тень. Лишь на миг оно приняло выражение бесчувственное, пустое, а оттого страшное. Но не успела Доктор Говард и рта открыть, как Ольга уже уставилась в тарелку, вновь подцепила ложкой кусочек пирога, и задорно сказала: – А у русских – вешать ярлыки. И вот теперь уже Доктор Говард рассмеялась в голос. – Выходит, я все еще русская? – спросила она. – Конечно! Хотя и американка из вас ничего. Я даже потерялась немного, когда вы вышли ко мне – степенная, важная. – Ах да, насчет этого. Прошу простить меня за допущенную в начале резкость. Ей виной – страх. Вовсе не пренебрежение к вам. – Понимаю, – ответила Ольга. Вокруг беседки сгущался туман, и волосы ее от влажности превратились в черные пружинки. – Ваш страх разумен. Мне трудно осудить вас за то, что оставили ту жизнь. Зная, как закончила мама… – Ольга покачала головой и отложила ложку. Пирог остался недоеденным. – …Я бы не желала вам такой судьбы. – А я бы очень хотела, чтобы ваша мать сумела спастись. Или с самого начала не лезла во все это. – Доктор Говард взглянула Ольге в глаза. Те сверкали отблесками лампы. – Но сделанного не воротишь. Нужно жить с тем, что есть. – Верно. И знаете, я рада уже тому, что вас нашла. – Губы девушки дернулись вверх, в улыбку, но тут же опустились вновь. – Что хоть крохи памяти отыскала. Она все-таки сумела улыбнуться, робко глядя в переплетение своих пальцев, точно как Алла когда-то делала. И как этому потерянному ребенку можно было отказать? – Оставайтесь у меня ненадолго, – предложила Доктор Говард. – После стольких лет забвения мне нужно для душевного спокойствия прикоснуться к прошлому, а вам – вырваться из его пут хоть чуть-чуть. Оставайтесь. Поговорим по душам, пророним по слезе и, быть может, сердцам нашим станет легче. – Вы не шутите? – изумленно спросила Ольга. Лицо ее, перемятое впечатлениями, вновь обрело удивленную округлость. – Я могу остаться? Не знаю, удобно ли… – Вы должны остаться – ночью вам все равно податься некуда. Утром уже решите. Но я готова вас принять, знайте. Призрачный след светлого неба у горизонта растворялся в темноте, зажигались первые звезды. По туманной дорожке Доктор Говард проводила Ольгу в дом. Та потерялась немного в своих мыслях и замолчала, а когда женщины вошли на веранду, Доктор едва не рассмеялась, увидев выражение ее лица – сосредоточенное и насупленное, как у нахохлившегося воробья. – Спокойной вам ночи, – сказала хозяйка дома, передавая гостью в руки Луизы. – Гостевой у меня нет, поэтому разместить я вас могу только в старой комнате сына на втором этаже. Она напротив моей. Если что понадобится, я у себя, а Луиза – внизу. – Мы с вами уже не увидимся сегодня? – спросила Ольга. – Нам обеим стоит собраться с мыслями, – мягко ответила Доктор Говард и повторила: ­– Доброй ночи. – Спасибо, Елена Михайловна… Я же могу вас так называть? Вовремя же она спрашивала разрешения. – Конечно. Ольга отвернулась от света и глаза ее сделались плоскими, черными. – Тогда и вам доброй ночи, Елена Михайловна. Гостья ступила на лестницу, и резкий скрип половицы смазал ее слова. Но Доктор Говард все равно почудилось, что был в них неуловимый вызов. Что-то грубое, настойчивое, как дуло пистолета, которым тыкают в спину. Радикулит возмутился вмешательству в свою сферу влияния и дал о себе знать. Потирая спину, Доктор Говард поднялась вслед за Луизой и Ольгой на второй этаж, прошла к себе в кабинет, заперла дверь и повалилась устало в кресло у письменного стола, устроившись удобно на его мягкой спинке. Сомкнув веки, она дождалась, пока боль поутихнет, а затем сбросила туфли, вытянула отекшие ноги на особую подушку и замерла. Стараясь не замечать неприятного биения опухших вен, Доктор Говард прислушалась к тихому ходу напольных часов. А вместе с ним и к едва слышному шуму, что раздавался за стеной слева – в бывшей комнате Чарли, где теперь разместилась Ольга. Дочь Аллы. Кто бы мог подумать? Тик-так. Тик-так. Лишь дважды за всю жизнь ей казалось, что время медлит, уступает ей. Вот теперь и в тот вечер тридцать лет назад. В крохотной квартирке, запутавшейся в сетях одесских переулков, где Алла, растрепанная, едва способная дышать, лежала рядом, уткнувшись носом ей в колени. Елена гладила ее по голове, по рукам, по взмокшей спине и чувствовала ладонями то жар, то холод, то мелкую дрожь – жалкие отзвуки бури, бушевавшей внутри. В ногу ее впивалась пружина древней кушетки, меж закупоренных окон ерзала летняя духота, на кухне шипело и пахло гарью сбежавшее молоко. Но Елена не вставала. Она глядела на часы – пять сорок пять. В шесть Алле нужно было уйти. И Елена бережно держала в руках великое сокровище – четверть часа самой чистой и светлой дружбы в ее жизни. И время ее понимало. Тянуло минуты медленно, давая наполнить их теплом и дыханием, легкостью и трагедией женщины, что-вот должна была стать для Елены призраком прошлого. Сколько им было отведено? Полгода в Петербурге, а затем бесконечно долгий, но все же лишь месяц в Одессе. И те самые последние минуты. Для их среды – Эльдорадо времени. И всяко больше, чем было у этой бедной девочки. Доктор Говард почувствовала, как внутри натянулась какая-то струнка – роскошь для нее, залившей сердце бетоном цинизма. А в голове, холодной голове ее рождалась больная злость. Алла была слишком хорошим человеком. Слишком хорошим, чтобы дразнить своим призраком оставленную дочь. Слишком хорошим, чтобы каждой фотографией, каждым воспоминанием, каждым другом, скорбящим у ее могилы, шептать Ольге с небес – у тебя могла бы быть лучшая мать на свете, но выше тебя она поставила мораль и долг. Наверное, не было легче способа сказать ребенку, что в большом мире судьба его – ничто. Доктор Говард распахнула глаза. Оглядела кабинет – красноватый в свете настольной лампы с алым колпаком. Книги в высоких шкафах переливались золочеными форзацами. Здесь, не в библиотеке, а под рукой, Доктор Говард хранила самые передовые справочники по медицине. Из них можно было узнать ответы на все вопросы: от того, как вылечить простуду, до того, как препарировать человеческий мозг. И только сердце, не крепкую мышцу, а ту неясную субстанцию, что побаливала порой в груди в минуты тоски, лечить еще никто не учил. Доктор Говард поднялась из-за стола. Не надевая туфель, она бесшумно прошла босиком по темно-коричневому ворсу узорчатого ковра, приблизилась к стене, за которой находилась комната Чарли, опустила взгляд в пол и прислушалась. Шум стих. Не слишком ли скоро? Наверное, нет: слишком уж крохотный у гостьи был чемоданчик, чтобы полночи его разбирать.   Доктор Говард снова стало ее жалко. Она подняла взгляд. На этой стене, над секретером с бумагами, висели фотографии – моменты долгой и счастливой жизни. Вот Доктор Говард, еще совсем молодая и остролицая, позирует с коллегами по кафедре, обнимая вместе со всеми их любимого скелета; вот она, уже немного постаревшая, стоит посреди лаборатории с колбой в руках, а вот – улыбается в окружении студентов напротив высоких башен кампуса Мичиганского университета. Висело здесь и фото, что привело сюда Ольгу, единственное, сделанное публично: групповой снимок научного коллектива, что работал несколько лет над препаратом, облегчавшим состояние пациентов при лечении аневризм. Здесь Доктор Говард казалась уже совсем старой, так уж падала тень, но в фигуре ее было столько сжатой энергии, что любой молодой врач позавидовал бы. А все это, как верно говорил Томас, от насыщенной жизни. Доктор Говард взглянула на их общие фотографии – их было всего две, но как она их любила. На первом супруги Говард, приобняв друг друга за плечи, позировали в индейских роучах. Это был первый год их брака и чудесный подарок на свадьбу – путешествие по стране, что едва успела открыть ей свои двери, яркая, полная приключений заря новой жизни. А следующий снимок, что почетно красовался в центре, был сделан уже тихим ее вечером, был сделан дома. На заднем плане виднелась его несобранная крыша, прикрытая ветвями кленов, а впереди стояли супруги Говард со смеющимся карапузом-Чарли на руках. Доктор Говард коснулась стекла. Это был единственный снимок, где Чарли и Томаса успели запечатлеть вместе, где их щечки – круглые и гладкие у Чарли и морщинистые и мягкие у Томаса – почти касались друг друга. Томас-Томас… Доктор Говард перевела взгляд на фотографии справа, – на всех них красовался Чарли. Здесь он закончил колледж и позировал в строгой мантии; здесь, повзрослевший, уже отрастивший усы, развалился уверенно за рулем первого автомобиля, собранного на их с партнерами заводе; а тут стоял, заложив руку за полу сюртука, в компании таких же друзей-промышленников. И нигде не улыбался. Доктор Говард поджала губы. В памяти ее всплыл потерянный взгляд темных глазок, короткие пальцы, сжимавшие чашку, чемоданчик, слишком маленький, чтобы проехать с ним полсвета. Слишком легкий, чтобы в путешествии этом быть якорем. Доктор Говард распустила прическу, и мягкие седые волосы рассыпались по спине. И на миг, пока кожа еще помнила вмятины от шпилек, ей показалось, как сквозь пряди проходят знакомые мягкие пальцы, которые когда-то заплетали ей косы. И которые никогда не плели косы маленькой черноглазой девочке, что росла в одиночестве в другом краю страны. Ворс ковра мягко щекотал пятки. Почти успокоенная, Доктор Говард отошла уже было от стены, направляясь к блестящей двери, что вела в ее спальню. Но тут скребущее чувство, возникшее внезапно в груди, остановило ее. Озадаченная, женщина замерла. В голове ее хлопнула дверь, застучал по окнам питерский дождь. И Алла появилась в прихожей, до нитки мокрая, но все равно величественная, какой казалась неизменно в минуты делового увлечения. Развешивая ее одежду у печи, Елена ворчала, что в такую бурю ни один шпион не вылез бы из своей норы и мотать круги вокруг конспиративной квартиры было вовсе необязательно. Алла же, одной рукой наливая чай из самовара, а другой поднося ко рту папироску, важно сказала голосом, охрипшим то ли от табака, то ли от холода: – Береженого бог бережет. И Доктор Говард решила с ней не спорить. Подошла снова к стене, прислушалась. Гостья по-прежнему не издавала ни звука. Поколебавшись с минуту, женщина коснулась фотографии, где была запечатлена с мужем и сыном, а затем плавно отвела ее в сторону. Черный глазок вызывающе посмотрел на нее из стены. Подавив муки совести, Доктор Говард наклонилась к нему и заглянула в комнату. Она увидела Ольгу. Та неподвижно сидела на кровати в полумраке. Глаза ее были закрыты, грудь поднималась и опускалась медленно. Маленькая фигурка вновь казалась собранной и жесткой как в первые минуты их встречи, источала уверенность, а от потерянного ребенка не осталось и следа. Но хуже всего было то, что короткие пальчики, еще недавно нервно сжимавшие чашку, теперь сжимали блестящий револьвер.