Последняя папироса

Спустя двенадцать лет после выстрела Подходил к концу 1924 год. Чарльз Говард вышел из автомобиля собственной марки под нежное  солнце зимнего Сан-Франциско. Здесь даже в декабре было тепло, градусов шестьдесят по фаренгейту, и Говард был облачен лишь в белый костюм и фетровую шляпу. Лицо его с годами стало только серьезнее и краше, усы были подстрижены коротко по голливудской моде. В руке Говард держал трость, под мышкой – газету. С первой полосы ее недовольно смотрел на прохожих не так давно почивший экс-президент Вильсон. Улица была шумной, оживленной. Повсюду проносились автомобили, бежали загруженные рождественскими подарками прохожие. Из салона неподалеку раздавался манящий джаз. Но Говарда не трогал блеск города. Миновав толпу, он огляделся и вошел через ворота в неожиданно тихий парк. Главная аллея, уже украшенная к Рождеству, вела к белокаменному зданию больницы. На скамейках курили, отставив костыли, покалеченные ветераны мировой войны, медсестры возили на креслах-каталках стариков. Почти у самого крыльца, обвитого гирляндами, беседовали два хмурых врача в белых халатах. Один из них, седовласый старик, заметив Говарда, замолчал и тут же широко улыбнулся. – Боже мой! Мистер Говард! – Добрый день, Доктор Эванс. Старый врач приветливо протянул Говарду руку, и тот, переложив трость под мышку к газете, ответил на рукопожатие. – Вы случайно не сын Эммы Говард? – поинтересовался второй врач. – Он самый, – ответил за Говарда Доктор Эванс. Произошел обмен любезностями. Доктор Эванс представил своего коллегу Говарду, после чего тот выслушал столь привычный поток похвал в сторону своей матери. Когда-то она практиковала пару месяцев в этой больнице, но ее помнили до сих пор, и даже молодые доктора знали ее имя. Чарльз с не более чем вежливой улыбкой покивал новому знакомому, после чего извинился перед ним и отвел Эванса в сторону, под навес тополиных ветвей. Разговор им предстоял деликатный. – Доктор, – заговорил Говард, – я рад вас видеть, но вынужден признаться, что прибыл сугубо по делу и рассчитываю на вашу помощь. Мне очень нужно переговорить с одной из ваших пациенток. Это можно устроить? – Если ее состояние позволит, то естественно, – отозвался Эванс. – С кем именно? Говард много раз перечитал эту фамилию, но так и не смог запомнить ее верно. А потому достал газету и нашел нужное место. – Миссис Архипова-Перельман, – сказал он. – Инициалы "Г.Л." Доктор Эванс на секунду призадумался, что-то просчитывая в уме. – Она не пациентка, – ответил он. – Пациентка – ее… Честно говоря, я не помню. Наверное, ее кузина, Лидия. А вы говорите, я полагаю, о Голде Архипове-Перельман. Она за ней присматривает. Глаза Говарда сверкнули. – Я могу ее увидеть? – Да, конечно. Доктор Эванс подозвал одну из медсестер. Та проводила посетителя через парк, и пока они шли, Говард расспрашивал ее о загадочной чете Архиповых-Перельман. Медсестра рассказала, что год назад Лидия поступила к ним с осложнившейся язвой желудка. Причиной ее был длительный голод – болезнь дала о себе знать, когда пациентка снова стала нормально питаться. – Почему она голодала? – спросил Говард. Медсестра взглянула на него несколько смущенно и ответила: – Точно не знаю. Но я слышала, что они из России. А там… – Социалисты морят людей. Знаю. Медсестра остановилась у небольшого пруда напротив двух пожилых дам. Одна из них – седовласая, с мягкими чертами лица и добрыми карими глазами, неровно сидела в кресле-каталке и кормила птиц крупой. Другая сидела рядом на скамейке и читала первой книгу. Говарду не составило труда понять, что читала она на русском. – Миссис Архипова-Перельман? – приподняв шляпу, спросил он учтиво и, как мог, разборчиво, ведь говорить приходилось по-русски. – Голда, верно? Женщина подняла глаза от книги. Она выглядела не менее худой, но чуть более здоровой, чем ее подопечная. Среди ее жестких седых волос порой можно было разглядеть блестящие черные пряди. Глаза смотрели серьезно из-под четких линий бровей, тонкие губы, горбатый нос и острые скулы подчеркивали строгость ее взгляда.    – А кто вы? – с едва заметной угрозой спросила женщина. Говард собрал все свое холодное обаяние и попросил ее поговорить наедине. Голда Архипова-Перельман взглянула вопросительно на свою подопечную. Затем они перекинулись шепотом парой слов, после чего Лидия вежливо кивнула Говарду и попросила медсестру покатать ее вокруг озера. День был ветреный, и Голда поправила на ней одеяло, после чего обеспокоенно проводила Лидию и медсестру взглядом. Лишь полминуты спустя она вновь обратила внимание на Говарда и жестом предложила ему присесть рядом на скамейку. Тот подчинился. – Итак? – настойчиво произнесла миссис Архипова-Перельман. Говард достал из-под мышки газету и показал ее женщине. Та тяжело вздохнула. – Так и знала, что добром это не кончится, – заворчала она. – Заинтересовало мое интервью? – Вы не хотели его давать? – учтиво поинтересовался Чарльз. – Нет, – ответила женщина. – Мне срочно были нужны деньги, чтобы вылечить Лидию, а местные социалисты очень интересуются русскими эмигрантами. К слову, вы, мистер, не похожи на читателя радикальных газет. Говард едва заметно улыбнулся. – Верно. Этот номер был… позаимствован у одного из инженеров моего завода. Я порой читаю то, чем они интересуются. Прощупываю почву. – Как дальновидно, – немного язвительно произнесла Архипова-Перельман. – И что же заинтересовало вас в моем интервью? Говард сделал многозначительную паузу и посмотрел женщине в глаза. – Упоминание Ольги Филипповой. Выражение лица женщины переменилось. Еще миг назад она глядела на пришельца снисходительно и ничуть не скрывала, что едва терпела его присутствие. Теперь же взгляд ее сделался печальным, губы расслабились и уголки их опустились вниз. – Чарльз Говард, не ошибаюсь? – спросила она. – Сын Эммы Говард? – Верно. Архипова-Перельман посмотрела вдаль, на противоположный берег пруда. Ее подопечная, уже проехавшая с медсестрой половину круга, слегка подняла руку и помахала ей. Голда помахала в ответ. – Что вы хотите узнать? – не опуская руки, спросила она. – Все. – Говард выдохнул неожиданно нетерпеливо, но тут же овладел собой. – Я хочу знать все. В интервью вы лишь упомянули, что она, как и многие эсеры, сражалась на стороне красных во время войны. Но я хочу знать, где ее можно найти теперь. Архипова-Перельман тяжело посмотрела ему в глаза. – В могиле, мистер Говард. Ольга мертва уже четыре года как. Лицо Говарда вытянулось. Пару раз он порывался что-то сказать, но не мог подобрать слов. Архипова-Перельман не торопила его. Она сама смотрела на голубую гладь пруда, и глаза ее предательски блестели. – Как это случилось? – наконец спросил Говард. Архипова-Перельман тяжело вздохнула. – Когда началась война, – заговорила она, – Ольга пошла в Красную армию – одной из первой среди левых эсеров. Даже когда большевики начали террор против наших товарищей, она считала, что дело социалистической революции важнее. К концу девятнадцатого года она стала командиром бронепоезда… – Простите? – перебил ее Чарльз, не уловив смысла слова. – Как вы сказали? – Военный поезд с пулеметами, – пояснила Голда. – Ее состав был неуловим и грозен. Об Ольге ходили легенды. Ею восхищались красные и ее ненавидели белые. Во время одного из боев с деникинцами… Простите, с бойцами генерала Деникина. Так вот во время боя с ними Ольга вела перестрелку с вражеской батареей. Ей удалось уничтожить орудия врага почти полностью, когда один из последних залпов ударил по кабине машиниста. Ольга в тут минуту находилась там. От ранений она в четверть часа истекла кровью и скончалась. Голда сглотнула и провела пальцам по губе. Говард отрешенно молчал, оперевшись предплечьями в колени и сцепив руки в замок. – Ольге еще в семнадцатом году досталась усадьба немного южнее Москвы – ее последние владельцы сбежали за границу от власти большевиков. Ольга отдала дом под школу. Во время наступления в нем разместили лазарет. И в этой же усадьбе, на семейном кладбище, мы похоронили Ольгу со всеми почестями. В первый раз. – В первый раз? – Да. Через два месяца эти территории заняли деникинцы. Их скоро выбили оттуда, но им хватило времени на то, чтобы осквернить могилу. Мы искали Ольгу три дня. – Голда тяжело вздохнула. – Когда нашли, долго приводили ее тело в порядок – оно было изуродовано. И потом похоронили Ольгу во второй раз. Уже без церемоний. Так, как она бы хотела. Архипова-Перельман замолчала. Большая черная ворона опустилась на землю неподалеку, распугала птиц и стала доклевывать остатки крупы, рассыпанные Лидией, посматривая с опаской на Говарда. Тот взглянул на нее сурово. – Соболезную вам, – сказал он Голде, сочувственно хмурясь. – Вы были близки с ней? – Думаю, ближе меня у нее никого не было. – Тогда позволите задать вам вопрос? Архипова-Перельман горько усмехнулась и молча посмотрела Говарду в глаза. – Смерть моей матери – это самоубийство? Женщина тяжело вздохнула. – Исходя из рассказанного Ольгой, не думаю. – Жаль. – Простите? – Я надеялся, что у моей матери все же было сердце. Чарльз откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза и потер рукой лоб. Затем достал из-за полы пиджака портсигар, а из него – сигару и небольшой листок бумаги, после чего – закурил. Он предложил и Голде, но та с недоумением отказалась. И тогда Чарльз протянул ей листок.   Голда развернула его и прочла написанные на английском языке строки. Слова прощания, обращенные к Говарду-младшему его погибшей матерью. А еще – слова признания вины в гибели его отца и ее мужа. Голда с недоумением взглянула на Чарльза: – Трогательно, – осторожно сказала она. – Для вас, быть может. Узнаете стиль подруги? – Не приходилось читать, как она пишет по-английски. Но почерк не ее. – Естественно. Писала моя мать. Но слова – Ольги. – Вы так уверены? – Конечно. Мать не могла так написать. – Чувственно? – Напротив. Просто. – Чарльз горько усмехнулся. – Но тепло. Голда пожала плечами и вернула ему письмо. Выдохнув клубы дыма, Говард спросил: – Она принесла пользу вашему делу, как вы считаете? – Ольга? – Да. – Естественно. Как и каждый, кто сражался в этой войне. Говард улыбнулся впервые за весь разговор. – Прекрасно, – сказал он. – Она обменяла свою жизнь по выгодному курсу. Я рад за нее. Архипова-Перельман смотрела на собеседника с недоумением. Лидия снова помахала ей рукой, но в этот раз Говард заметил это, а Голда – нет.   – Удивительно, что вы считаете гибель вашей матери справедливой, – медленно проговорила она.  – Прощать обиды врагам – вот верх несправедливости, – безразлично отозвался Говард. – Ольга тоже любила так говорить, – заметила женщина. Говард бросил на нее быстрый взгляд. – Это слова Немо, – тихо произнес он. А затем щелкнул крышкой портсигара. И лишь теперь Архипова-Перельман заметила на нем знакомое изображение птицы в золотом обрамлении. – Боже мой, – прошептала она, – так вот где Ольга его оставила. Говард протянул портсигар женщине. – Я хотел отдать его вам. Вы же еще вернетесь в Россию? – Когда Лидия выздоровеет, обязательно, – подтвердила она. – Хотя времена ныне неспокойные. Бог знает, вдруг снова война. Мы ведь еще от голода и разрухи прошлой не оправились. – Покой знают лишь покойники, – заметил Чарльз. – Верните Ольге ее вещь. И да обретет ее душа мир. – Да будет так, – отозвалась Голда. – С наступающим Рождеством вас, мистер Говард. – А вас, я полагаю, с Ханукой? Голда усмехнулась вновь, но уже совсем не едко, а по-доброму и чуть отстраненно, точно вспомнила о чем-то теплом. – Да, пусть будет так. Говард поднялся, переложил под мышку трость и газету, надел шляпу. Учтиво кивнул миссис Архиповой-Перельман и медленно двинулся прочь от пруда, на ходу развеивая по ветру пепел с недокуренной сигары. Голда еще долго глядела ему вслед, кутаясь от зимней прохлады в платок и сжимая морщинистыми пальцами портсигар. А затем пробормотала: – Вот ведь неприкаянная душа. Поднялась со скамейки и отправилась навстречу спутнице.

Конец