Последняя папироса

Спустя десять месяцев после выстрела Стояло раннее утро. Солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта, и бирюзовое небо оттого белело у самой кромки невысокого леса. В пожухлой августовской траве пели сверчки, но более ни одного звука не раздавалось вокруг. Небольшие избенки на окраине Ростова мирно дремали в предрассветный час, готовясь проснуться с первыми криками петухов. Ольга с трудом вспоминала, куда ей следовало идти. Когда она в первый и последний раз видела эти улицы, они были занесены снегом, а голые кусты и деревья стыдливо жались по углам. Теперь же повсюду была буйная зелень, и Ольга совсем не узнавала улиц. Но в столь ранний час сложно было встретиться с полусонным стражем закона, а значит, ничто не мешало ей мотнуть еще кружок-два по столь родным улочкам – русским по духу. – Не смей ехать в Россию, – наставляла ее Голда месяцем назад. – Знаю – потянет. Но вспомни о моей глупости – не дай бог тебя арестуют! – Да даже если так, сколько воды уже утекло, – упрямо возражала Ольга. – Отделаюсь каторгой и сбегу. Дело было в Берне, куда Голда решила от греха подальше перевезти типографию. Связи России и Франции крепли, и правительство Третьей республики могло начать третировать русских политических эмигрантов – так Голда объясняла всем свое решение. Но Ольга помнила, когда к ее старшей подруге впервые пришла эта мысль. В тот день, когда Ольга вернулась из США и рассказала ей обо всем, что случилось за последние месяцы. Голда была единственной, кто знал историю во всех подробностях. Остальным же товарищам, в том числе и членам Центрального комитета, Ольга рассказала лишь о том, что казнила сбежавшую за границу предательницу. В качестве доказательства она показала им половину письма Елены, в которой было написано: Я, Эмма Говард или же Елена Михайловна Беляцкая, тридцать лет назад совершила преступление против товарищеского долга и нравственности. Я сознательно выдала полиции две конспиративные квартиры, что привело к аресту и гибели нескольких товарищей, в числе которых были Николай Свиридов, Алла Филиппова и прочие. После этого мне удалось скрыться в США и шантажом заставить Потоцкого забыть обо мне. После чего я начала новую жизнь… Другая половина письма осталась в Америке, на столе в беседке. Чтобы ее не унесло порывом ветра, Ольга положила сверху мамин портсигар. Скрывать свой след смысла не было – Чарльз, Луиза и Джимми и так ее видели. Но картина самоубийства была такая очевидная, что ни один сыщик не взялся бы распутывать эту историю. Прощальное письмо, цианистый калий – обычный пособник самоубийц, живые свидетели отъезда гостьи и расшатанные нервы несчастной Доктор Говард – Ольга обставила все превосходно. Последним штрихом она забрала из похолодевших пальцев Елены папиросу. Та ныне плавала в водах Атлантического океана. Товарищи не одобрили отлучки Ольги. И метод ее никому не пришелся по душе – не в традициях политического террора было убивать давно бежавших предателей, да еще и скрытно. Но в конце концов действия Ольги признали если и не полезными, то безвредными. Полгода она ждала, что ее имя всплывет в розыске, но этого не случилось. Ее замысел удался – она отомстила, но при том сохранила себя для дел куда более значимых для народа и партии. Вот только не давала ей покоя черная пропасть, что разверзалась внутри. За прессой следила Голда. Полгода не было никаких вестей, пока однажды знакомая бернская студентка не принесла ей медицинский журнал. Голда показала Ольге небольшой некролог, помещенный в самом его конце. Некролог, посвященный Эмме Говард, Доктору медицины и блестящему хирургу. Женщине, что трагически покончила жизнь самоубийством. Неделю после прочтения заметки Ольга не могла спать. Ночи напролет она бродила по улицам Берна, представляя, как давным-давно здесь точно также бегала молодая Леночка Беляцкая, у которой еще вся жизнь была впереди. В один из вечеров она увидела, как по Аре мирно плыла на лодке молодая пара, и невольно подумала, что на месте них когда-то могли быть Елена и Лев Александрович. А уже вечером, вернувшись на квартиру, она обнаружила пришедшее от последнего письмо, к которому приложена была газетная вырезка. Это была длинная статья о всевозможных достижениях Доктор Говард и об ее трагической гибели. Были здесь и отзывы коллег, пациентов, среди имен которых Ольга быстро выхватила фамилию Бетлена, а также, в самом конце, слова Чарльза Говарда. На вопрос журналиста: "Как вы считаете, что могло подтолкнуть вашу мать к страшному шагу?", он ответил коротко: "Сожаления об ошибках юности". И пусть все выглядело так, будто преследовать Ольгу никто не собирался, ей стало не по себе. Всю ночь ей мерещилось бледное лицо Елены с выпавшим языком и съехавшими очками. А еще ее нежный голос и ее слова, что казались розами посреди елевых ветвей после полугода общения с деловыми товарищами. Ольга снова не спала всю ночь. А когда под утро Голда, что теперь жила с Лидией отдельно в небольшом домике, пришла на работу в типографию, стремительно обняла ее, прежде чем старая подруга успела запротестовать. От Голды пахло типографской краской и вишневыми цветами. – А ведь я говорила, – недовольно пробурчала Голда, обнимая Ольгу в ответ. – Я помню, – тихо ответила последняя, уткнувшись носом в колючие кружева платья.   Через две бессонные недели Ольга узнала, что Голда вместе с сыном Лидии собирается ехать к его товарищам-большевикам в Краков. Ей предстояло прощупать почву на предмет того, нельзя ли было в том городе, недалеко от границы с Россией, устроить какое-нибудь эсеровское предприятие. Лидия очень не хотела отпускать Голду, и Ольга без труда напросилась поехать вместо нее. Ей хотелось покинуть наконец Берн, проветрить голову, завести новые знакомства. С Александром Архиповым Ольга поладила по дороге. Немалая заслуга в этом принадлежала их матерям – Лидия тоже когда-то оставила сына и ушла в революционную борьбу, хотя, в отличие от Аллы Филипповой, к ребенку своему вернулась. Болтая в вагоне, Александр и Ольга довольно долго обходили этот нюанс стороной. Всплыл он лишь через четыре дня пути. Делая набросок с ничего не подозревающей четы буржуа, что с удовлетворением отчитывали носильщика за потерянную шляпную коробку, Архипов сказал: – Судьба жестока. И даже самые волевые люди подвластны ей. – Ваша мать сумела ее преодолеть. – Моей матери повезло больше, чем вашей. Уверен, она сделала все, чтобы вернуться к вам, товарищ Филиппова. Она и правда сделала. Но легче от того не становилось. Ольга почувствовала, как на глазах выступают непрошенные слезы, и опустила взгляд в блокнот Александра. По пути они еще много говорили об этом, и за беседами Ольга не чувствовала зияющей в груди дыры. Но стоило Александру куда-нибудь отлучиться, недуг тут же напоминал о себе. В Кракове должен был вскоре состояться большевистский съезд. В преддверии его здесь собралось множество членов партии, и Ольга вечно была среди людей. Она знакомилась и с польскими, и с австрийскими, и с немецкими, и с русскими социалистами. И с рядовыми революционерами, и с видными фигурами, и даже с депутатами Государственной думы. Многие из этих людей недавно прибыли из России. Поначалу Ольга забывалась в потоке новостей и мнений, стремилась узнать как можно больше о том, что творилось на родине. Но вскоре вечные споры и противоположные мнения ей опостылели. Ее тянуло в Россию, ей хотелось увидеть все своими глазами. Среди товарищей, среди русского говора и славянской речи польских крестьян тоска по родине одолевала Ольгу все сильнее. И с каждым днем она становилась все нестерпимее. Как-то вечером Ольга и Александр сидели в гостях у одного из товарищей последнего: там собралась разношерстная компания человек в двадцать. Владимир Ульянов, самый увлеченный спорщик в партии спорщиков, наседал на незнакомого Ольге депутата. Тот, упираясь руками в подлокотники кресла, настаивал, что нелегальная борьба будет лишь помехой думской работе и не принесет никакой пользы, ведь народ пока едва ли мог всерьез поддержать революцию. Ульянов же, по обыкновению размахивая руками, убеждал не столько оппонента, сколько всех остальных, что революционная волна вновь поднимается. В этом он опирался на свидетельства других прибывших из России товарищей, что без устали и наперебой говорили о забастовках и демонстрациях. Чем больше Ольга слушала их, тем сильнее сжималось ее сердце. Вскоре она уже едва могла дышать, а поэтому тихо выскользнула из комнаты в прохладную летнюю ночь. – Смотрите, как бы вас не сочли шпионкой, – выйдя вслед за ней, сказал Александр. – Вам стало душно? Ольга кивнула. –  Я вернусь в Россию, – сдавленно сказала она. – Не могу больше. Невидимый, но упрямый ветер все-таки потянул ее, как сухой листик, на родину. Александр пытался ее отговорить, товарищи, к которым она обращалась за советами по пересечению границы, тоже, но Ольга была непреклонна. Она написала огромное письмо для Голды. Ольга знала, что та будет бранить ее, но, как могла, попыталась оправдать самоубийственное решение. К письму она приложила подробный обзор краковской обстановки для эсеров, которых могли бы прислать ей на замену – на этом свою работу посчитала выполненной. После чего в июле месяце с маленьким чемоданчиком под рукой отправилась в путь. С вокзала ее провожали социал-демократы. На удивление, они оказались совсем не такими упрямыми, какими Ольга их считала. Александр же и вовсе преподнес ей на прощание трогательный подарок. Мамин портсигар Ольга оставила в Америке. Купить себе новый она все никак не решалась, оправдывая это недостатком средств, а папиросы носила в карманах. Александр, насмотревшись на эту аскезу, подарил Ольге портсигар и не просто портсигар, а вручную им расписанный! На крышке его красовалось выполненное в лубочном стиле солнце – символ партии эсеров. Ольга, увидев его, едва не расплакалась. – У вас золотые руки, товарищ Архипов, – сказала она, улыбаясь Александру. – Вам бы искусству жизнь посвятить, а не подпольным делам. – Одно другому не мешает, – отмахнулся Александр. – У меня на эти дела взгляд философский – если человеку предназначен какой-то путь, он всяко на него ступит. Убрав портсигар в карман, Ольга крепко пожала руку товарищу и села в вагон. Поезд тронулся, фигуры друзей остались позади. Ольга впервые за годы странствий ощутила мягкую щекотку в животе. Казалось, с ней происходило что-то особенное. Закатное солнце заглядывало в вагон оранжевыми лучами приветливее, чем когда-либо, гомон пассажиров звучал очень знакомо, а леса и поля за окном до боли напоминали российские. И когда проводник под ночь объявил, что поезд пересек границу Российской империи, Ольга почувствовала, как сердце сделало кульбит, и до утра, пока ее не сморил сон, не отрывалась от окна. Дело было не в том, что на любой из станций могли нагрянуть жандармы, и не в поддельном паспорте в ее кармане. Дело было в том, что каждый встречный городок, подмигивая Ольге огнями и взмахами платков, заставлял сердце биться быстрее. Шесть лет она не знала родины! А может и больше, ведь едва ли она замечала всю прелесть России в борьбе за свободу для всех детей ее. У Ольги было множество дел – не просто так она вернулась, рискнув собой. Но прежде, чем приступить к ним, она должна была сбросить груз с души. Очень хотела она посетить могилу бабушки Томы, но ехать в Петербург, в наводненную полицией столицу, да еще и не зная обстановки, Ольга побоялась. Потому она направилась сразу под Москву, в имение Филипповых. Старый дом из темного дерева совсем потерялся в сочных тополиных зарослях, что встретили гостью столь знакомым влажным запахом. На крыльце Ольга ожидала увидеть знакомый силуэт Татьяны Николаевны – она обычно сидела в плетеном кресле и читала что-нибудь. Но там не было никого, кроме развалившегося на перилах незнакомого кота. Увидев его, Ольга остановилась и едва не повернула назад. Все потому что Татьяна Николаевна на дух не переносила живности в доме. На крыльце показалась кузина Ольги – едва знакомая ей тридцатилетняя женщина. Ольга скрылась от ее взгляда в одной из аллей, рассудив, что в доме ей делать нечего. Ступая по наизусть выученным тропкам, она неспешно двинулась вглубь запущенного парка, пока не вышла к кованой ограде кладбища. На тонком гранитном надгробии, устеленном венками, она увидела надпись "Татьяна Николаевна Филиппова", а ниже – годы "1812-1912". Ольга присела на скамью у могилы бабушки и горько усмехнулась. Это же сколько вредности нужно было иметь, чтобы прожить целый век. А потом еще и умереть аккуратно перед возвращением внучки.  Могилу отца Ольга тоже отыскала, но с трудом. Надгробие его уже немного ушло в землю и обросло мхом. Постояв над могилой родителя, ощутив как никогда явственно близость его мертвого тела, Ольга даже пустила ненароком слезу. Но даже ни сколько от воспоминаний об отце, сколько от мыслей о маме, что ныне покоилась на другом континенте, под тенью опустевшего дома своей некогда подруги. Старая усадьба уже давно не была ее гнездом. Ольга так и не почтила ее визитом и тем же вечером отбыла на юг. В город, который приютил ее лишь на месяц, но при том стал ей домом… И вот теперь она шла размеренно по заросшей тропинке. Трава доходила Ольге до пояса, кусты закрывали вид. Женщина с трудом углядела в облаках зелени избу, похожую на жилище Зайде. Серую, покосившуюся, одинокую. Обошла ее со всех сторон, осмотрела забитые окна, дыры в крыше, плющ на стенах, но так и не уверилась, что это был тот самый дом. На ее счастье, мимо с речки бежали двое полуголых мальчуганов. Ольга свистнула, привлекая их внимание, и крикнула: – Эй, мелюзга! Не знаете, чей это был дом? Один из мальчуганов, черненький, как цыганенок, крикнул ей в ответ: – Тут глухой жид живал! А друг его, рыжеволосый, а кожей белый, как молоко, добавил: – И внучка его в царя стреляла! Ольга, почувствовала, как душа скукоживается, точно сжатая в кулаке бумажка. – И что стало со стариком?  – Помер, – пожал плечами черненький мальчишка. – Туда ему и дорога. Ольга еще раз обошла дом кругом, позаглядывала в щели меж досок, коими забиты были окна. Внешне изба была потрепана временем, но цела, пусть и начала уже подгнивать от влаги. А вот внутри все было черным-черно – ни дать ни взять, кто-то ее поджег. Даже печь, та самая, на которой Ольга залечивала рану, и та стала неразличима за слоем копоти. Ольга поборола желание отодрать доски, заглянуть хоть ненадолго внутрь. Она даже снаружи видела начерченные то тут, то там рисунки чертей, звезды Давида, а потому строго решила, что не даст всяким дурням обезобразить дом еще и внутри. В смятении женщина присела на крыльцо и задумчиво посмотрела вдаль. И куда она теперь могла пойти? К кому? Ольга вспомнила Доктор Говард. Вспомнила Новый Свет, что с таким старанием пытался отринуть грязь Старого. Вспомнила уголок мира, спрятанный от бурь двадцатого столетия, дом на берегу озера, сад с розами, теплую гостиную, дыхание мирной жизни – однообразной ото дня ко дню. Вспомнила Джимми и Луизу – преданных слуг, Чарльза – блестящего отпрыска, любящего сына. Жизнь Доктор Говард была крепостью с мощными стенами, верными стражами и неугасаемой славой. Но что таилось внутри нее? Пустота. Черная темнота, тишина, в которой лишь иногда раздавались голоса призраков прошлого. Ольга невольно сунула руку в карман, холод портсигара лизнул пальцы. В ее горле все еще стояла комом обида. За руки, измазанные кровью. За совесть, что слонялась нетвердой походкой, как оглушенная, от одной стенки черепа к другой. Насколько же было бы проще Елену переубедить. Растормошить ее совесть, заставить мучиться до конца дней от чувства вины или увидеть отрадную картину раскаянья. Но Ольга даже представить себе такого не могла. Порой она задавалась вопросом, а человеком ли Елена была? Не призраком ли? Не куклой? Что увидела бы она, вскрыв себе череп также искусно, как Бетлену? Солому? Шестеренки? Ну или просто самый обыкновенный человеческий мозг, что был смазан зрелым безразличием, думал теперь гладко и только по делу. Играл пустой оболочкой, как куклой, водил ее, красивую, по изящному домику, представлял то в одной роли, то в другой, наполняя наносными смыслами пустое существование. Разве можно было назвать это настоящей жизнью? Бытие без истинной любви, без искренней ненависти, без сомнений и сожалений, в плену расчетов и штампов. Путь прямой и на годы вперед продуманный, где не было ни минуты, чтобы обернуться, ужаснуться, грохнуться на колени перед развилкой, подумать, передумать, полюбить, возненавидеть, а после подняться, вздохнуть полной грудью и поблагодарить чудо человеческой жизни. Чудо души, переменчивой, необъятной. Была ли у Елены душа? Ольга не хотела об этом думать. Уж больно широк был вопрос и слишком узок ее ум, чтоб дать ответ. Но когда она вспоминала бездонные голубые глаза, взгляд, который значил одновременно все и ничего, она чувствовала, что поступила верно. Она могла бы остаться. Могла бы нырнуть в эти голубые воды, попытаться достигнуть дна, ила души, раскопать в нем что-нибудь, в чем-нибудь Елену убедить… Но Ольга чувствовала, что скорее бы утонула или завязла в этих глубинах, чем нащупала бы там что-то твердое, осязаемое. Так красиво было бы одержать моральную победу, уплыть в закат в белоснежном пальто. Но пальто ее было черным, ведь черный скрывал багрянец крови. А вместе с ней душу – серую… Нет-нет! Не серую, а пеструю, многоцветную душу, многоликую – неизменную в непостоянстве, живую в вихре дум и перемен. Мамину гибель искупить было невозможно. Но Ольга забрала у Елены единственную ценность – ее жизнь. И ей оставалось лишь надеяться, что в последний миг, когда занавес опускался и тридцатилетний спектакль подходил к концу, Елена поняла, что за картонным домом и труппой актеров, не было ничего, кроме темноты. И что хоть в эту роковую минуту она почувствовала по-детски искреннюю печаль. Ольга достала из кармана портсигар. Тихий ветер пошевелил ее пушившиеся от влаги волосы, пошептался о чем-то с верхушками деревьев. Кусочки солнца, как самородки в темной реке, заблестели между ветвей, и призрачный свет окутал двор перед домом. Ольга уже лучше узнавала место. Вот дровяник, поросший репейником, вот забитый досками колодец, вот мастерская Зайде, покосившая под напором раскидистой ивы. Местечко было дикое, всеми забытое. Душа от вида его плакала. А ведь Ольга провела здесь всего месяц. А с Зельдой – год. И почему ей было так горько? Отчего? Два звука – щелчок портсигара и треск спички – прорезали тишину, заставив выпорхнуть из куста испуганную птичку. Ольга зажгла огонек на конце папиросы, затушила спичку и затянулась дымом. И прежде чем выдохнуть его, закрыла глаза и представила, что рядом с ней прямо теперь, в настоящем, сидела Зельда. Что они курили одну папиросу на двоих, наслаждались утренней свежестью и вместе встречали рассвет. А еще чуть поодаль могла бы стоять, прислонившись плечом к двери, мама. Такая, какой она была в лучшие годы – не полумертвый призрак, явившийся к Елене под Рождество, а цветущая женщина. Мама бы тоже курила, а возможно, забыла бы совершенно про папиросу в своей руке, увлеченная красотою утра. Ольга представила, как она защебетала бы, восхитившись чудом природы, а Ольга и Зельда, не слишком разговорчивые, слушали бы ее внимательно и молча переглядывались. Им было бы хорошо втроем – не самым чистым, но честным душам. Да что говорить, им и теперь было хорошо жить в одном сердце. Темнота под опущенными веками стала светлее, точно где-то внутри загорелось солнце. Ольга выдохнула табачный дым и открыла глаза. В первые мгновения свет, неожиданно яркий, ослепил ее. Но лучи выглянувшего из-за края леса солнца были такими мягкими, что глаза тут же привыкли к ним. Ольга выдохнула табачный дым, тот обратился золотым облачком, а затем плавно рассеялся в воздухе. Лучи солнца позолотили края заборов, крыши изб, листики кустов и деревьев. Пейзаж, еще миг назад томно-бирюзовый, вдруг сделался нежно-теплым, светлым и спокойно-радостным. Внутри зашевелился необъяснимый восторг, а вместе с ним детская бодрость, та самая, что заставляла каждого в детстве вскакивать с места и без всяких причин носиться, кувыркаться, смеяться до хрипоты. А еще без всякого стеснения обнимать и целовать тех, кто дорог. Ольга порывисто огляделась по сторонам и в очертаниях исчезающих пятен, что плыли перед глазами оттого, что она насмотрелась на солнце, почти сумела разглядеть призраки родных людей. И хотя миг спустя они исчезли, Ольга чувствовала, что они все еще были рядом. Что она была не одна. И весь этот свет не был рожден далеким солнцем, а изливался из ее сердца. Окраина Ростова ожила с криками петухов. Ольга поднялась с крыльца, убрала в карман портсигар с загадочно улыбающимся солнцем и неспешно двинулась по смутно знакомой улице. И хотя на любом повороте ее мог бы остановить годовой, ей не было страшно смотреть в глаза людям – многоликой стране. Ведь ей нечего было стыдиться своего открытого лица и честного взгляда. Ни перед народом, ни перед врагами, ни перед товарищами – живыми и мертвыми. И уж тем более ни перед двумя ее любимыми женщинами, которых Ольга поклялась носить под сердцем до конца своих дней.