Шёлк и Щёлочь

Телефон лежал на столе в пустом доме у моря, и Люцифер смотрел на него как на икону. Как на распятие, к которому прибита его последняя надежда. Первые два дня после отъезда Аластора он звонил ему каждые полчаса. Иногда чаще — когда паника накрывала с головой, и нужно было слышать хотя бы гудки, чтобы не сорваться в крик. Он не срывался. Он просто ждал. Каждый гудок отдавался в висках пульсирующей болью, разноцветными кругами расплывался перед глазами. Люцифер сидел за столом, вцепившись в телефон мёртвой хваткой, и молился всем богам, в которых не верил, чтобы трубку сняли. Чтобы раздался этот голос — хрипловатый, усталый, но живой. Чтобы Аластор сказал: «Я здесь. Я просто гулял. Я просто хотел побыть один». Чтобы можно было всё объяснить. Всё исправить. «Абонент временно недоступен». Потом слово «временно» исчезло. Остались только долгие, бесконечные гудки, которые никто не снимал. Они звучали как похоронный марш. Как колокольный звон по чему-то, что умерло, но ещё не похоронено. Люцифер писал сообщения. Сотни сообщений. Короткие, длинные, отчаянные, бессвязные. Пальцы дрожали, буквы плыли перед глазами, но он писал, потому что не писать было невозможно. «Прости. Я должен был объяснить. Я не хотел. Пожалуйста, ответь». «Это была ложь. Вся. Каждое слово. Я люблю тебя. Только тебя. Всегда тебя». «Аластор, умоляю. Дай мне шанс всё исправить. Я всё расскажу. Всё, что не мог сказать. Только ответь». «Я не вынесу, если ты исчезнешь. Пожалуйста. Я без тебя не дышу». «Ты моя жизнь. Ты всегда был моей жизнью. Пожалуйста...» Тишина. На третий день он позвонил снова. Прижал телефон к уху так сильно, что заболело ухо. И услышал механический, равнодушный, бездушный голос автоинформатора: «Набранного вами номера не существует». Люцифер замер. Время остановилось. Сердце пропустило удар — и, кажется, не собиралось биться дальше. Телефон выпал из рук, стукнулся о паркет, отскочил и замер. А Люцифер всё сидел за столом, глядя в одну точку, и внутри него что-то окончательно, бесповоротно умерло. Он заблокировал меня. Сменил номер. Исчез. Нет. Не исчез. Его стёрли. Из реальности. Из жизни. Из памяти. Из вселенной. Как будто его никогда и не было. Как будто пять лет счастья — просто сон, который приснился, а теперь наступило жестокое, беспощадное пробуждение. Люцифер закрыл глаза. И впервые за эти дни — не заплакал. Слёзы кончились. Высохли. Осталась только пустота. Та самая, которую он видел в глазах Аластора в последний момент, на пороге их дома, когда Аластор смотрел на него и в этом взгляде не было ничего. Абсолютно ничего. Ни любви, ни ненависти, ни боли — только пустота, перед которой меркнет космос. Он убил его. Не физически — морально. Уничтожил ту часть Аластора, которая верила, любила, надеялась, мечтала, строила планы на будущее. Убил её своим уходом, своей ложью, своей трусостью. И теперь пожинал плоды. Что остаётся от человека, когда из него вынимают душу? Кукольный домик, в котором никто не живёт. Манекен в витрине. Пустая оболочка, которая ещё ходит, дышит, ест, но уже не чувствует. Я сделал это с ним. Я. Своими руками. Через неделю он вернулся в особняк Морнингстаров. Дом у моря заколотили — Леон прислал людей с досками и молотками. Люцифер смотрел, как заколачивают окна, за которыми они просыпались вместе, и чувствовал, как заколачивают его самого. Навсегда. Бесповоротно. В гроб из старых досок и воспоминаний. Хотя бы не снесли бульдозерами. — Сынок, — Леон положил руку ему на плечо, тяжёлую, давящую. — Жизнь продолжается. У тебя есть обязанности. Есть будущее. Лилит ждёт. Лилит. Да. Невеста. Договор. Контракт. Активы. Политический союз. Люцифер кивнул. Ему было всё равно.

***

Она ждала его в ресторане на крыше одного из небоскрёбов Москвы. Весь город лежал внизу, усыпанный огнями, как новогодняя ёлка. Люцифер опоздал на двадцать минут — специально. Хотел показать характер, хоть какую-то иллюзию контроля над собственной жизнью. Но когда вошёл и увидел её, понял сразу: характер здесь бесполезен. Абсолютно. Как зонтик при цунами. Лилит была выше него. На полголовы, а может, и больше. Идеальная осанка, которую не сломать никаким ветрам. Длинные золотистые волосы, уложенные в сложную, архитектурную причёску. Зелёные глаза — прозрачные, холодные, как морская вода в зимний шторм. Глаза, в которых никогда не плескалась нежность, только расчёт, только оценка, только холодный, математический ум. На ней было тёмно-фиолетовое платье, подчёркивающее каждую линию идеального тела, и бриллианты на шее — настоящие, не подделка. Камни, стоившие больше, чем весь дом у моря, в котором Люцифер был счастлив. Когда она поднялась ему навстречу, Люцифер почувствовал себя не женихом, не мужчиной, даже не человеком. Он почувствовал себя подчинённым, явившимся на собеседование, от которого зависит его жизнь. И проигравшим это собеседование ещё до того, как открыл рот. — Люцифер, — её голос был низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой, которая у любой другой женщины показалась бы сексуальной. У Лилит она звучала как приговор. — Наконец-то. Я уж думала, придётся посылать за тобой поисковый отряд. Или объявлять в розыск. Она улыбнулась — и улыбка была идеальной. Ровно столько тепла, сколько нужно для первого впечатления. Ровно столько фальши, сколько требуется в высшем свете. Ни грамма больше. Ни грамма меньше. — Лилит, — кивнул Люцифер, целуя её руку по протоколу — сухие, прохладные пальцы, пахнущие дорогими духами и деньгами. — Прости за опоздание. Пробки. — Пробки в воскресенье вечером? — она приподняла идеальную бровь. — Милый, ты плохо врёшь. Совсем не умеешь. Это мило, но для нашего мира — недостаток. — Она жестом указала на стул. — Садись. Рассказывай о себе. Всё, что я должна знать, но не узнаю из досье. Они говорили два часа. Лилит была умна — страшно, пугающе умна. Остра на язык, как лезвие гильотины. Прекрасно образована — лучшие университеты, лучшие учителя, лучшие связи. Она знала, чего хочет от жизни, и не стеснялась этого ни на секунду. Брак с Люцифером был для неё слиянием активов, политическим альянсом, возможностью получить доступ к европейским рынкам через семью Морнингстаров. И она говорила об этом открыто, без стеснения, без попыток прикрыться романтическими глупостями. — Ты мне нравишься, — сказала она под конец ужина, отпивая шампанское из тончайшего бокала. — Ты не притворяешься влюблённым. Это редкость. Обычно мужчины пытаются играть роль, а потом разочаровываются в женщине, которая не соответствует их фантазиям. Ты хотя бы честен. Циничен, мёртв внутри, но честен. Это дорогого стоит. — Я не притворяюсь, потому что не умею, — ответил Люцифер, глядя в её глаза, такие же пустые, как его собственные. — И потому что ты, кажется, тоже не притворяешься. Мы — два трупа за одним столом. Зачем нам лишние иллюзии? Лилит усмехнулась. Впервые за вечер — искренне. — Умный мальчик. Совсем не безнадёжный. — Она подняла бокал. — За нас. За то, чтобы этот брак не был пыткой ни для одного из нас. За то, чтобы мы уважали друг друга достаточно, чтобы не мешать друг другу жить свои отдельные, мёртвые жизни. Они чокнулись. Хрусталь издал тонкий, печальный звон. И в этом жесте было больше делового партнёрства, чем романтики. Больше похорон, чем свадьбы. Интересно, — подумал Люцифер, глядя, как Лилит допивает шампанское, — чувствовала бы она себя иначе, если бы знала, что я каждую ночь плачу по другому? Что моё сердце осталось там, в заколоченном доме у моря, с человеком, который выбросил сим-карту и исчез? Наверное, ей было бы всё равно. Наверное, она просто посчитала бы это моим недостатком, который надо учитывать в расчётах.

***

Церемония была грандиозной. До тошноты, до рези в глазах. Тысяча гостей. Белые розы, усыпавшие пол собора так густо, что по ним нельзя было ступить, не раздавив чью-то жизнь. Хор, оркестр, телекамеры, жужжащие, как назойливые мухи. Невеста в платье от лучшего дизайнера — платье, стоившее как небольшая квартира в центре Москвы. Жених в безупречном фраке, сшитом в Лондоне по меркам, которые снимали месяц назад. Всё идеально. Всё по протоколу. Всё до тошноты фальшиво. Люцифер стоял у алтаря и чувствовал себя призраком. Не живым человеком, стоящим на пороге новой жизни. А призраком, случайно забредшим на чужой праздник и теперь не знающим, как уйти, не нарушив приличий. Орган играл торжественно, мощно, давя на барабанные перепонки, и каждый аккорд отдавался в груди глухой, ноющей болью. Он смотрел на Лилит, идущую к нему под марш Мендельсона. Она была прекрасна — все газеты завтра напишут об этом. Идеальная невеста, идеальная пара, идеальный союз. Но Люцифер видел не её. Совсем не её. Он видел другую фигуру — выше, тоньше, с кудрявыми шоколадными волосами и карими глазами, в которых плескалась вечность. Видел Аластора, идущего к нему по пустому пляжу в тот первый раз, с той самой улыбкой, которая была только для него. Видел его на пирсе, на мотоцикле, в гараже, в их доме — везде. Аластор был в каждом луче света, падающем сквозь витражи. В каждом цветке, в каждой ноте. Он был везде. И нигде. «Согласен ли ты, Люцифер, взять в жёны Лилит...» Голос священника долетал откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Люцифер открыл рот, чтобы ответить, и на секунду — всего на одну бесконечную секунду — ему показалось, что он не сможет произнести это слово. Что язык откажется подчиняться. Что горло сожмётся спазмом. Что он развернётся и побежит. Побежит прочь из этого золотого собора, из этой фальшивой жизни, прочь от всего — к нему. К Аластору. К тому, кого уже не найти. Но он не побежал. — Да, — сказал он. Одно слово. Короткое, как выстрел. И печать на документе, скрепляющем его судьбу. И кольцо на пальце Лилит — тяжёлое, золотое, холодное, как наручники. Когда они целовались под гром аплодисментов тысячи гостей, Люцифер закрыл глаза. И представил, что целует другого. Что это их свадьба. Их день. Их жизнь, которую у них отняли. Но когда открыл глаза, перед ним была Лилит. С идеальной улыбкой и пустыми, как у него самого, глазами. Они были идеальной парой. Два призрака в золотых клетках. Два трупа, которых нарядили в свадебные одежды и заставили танцевать. Скажи мне, — думал Люцифер, глядя, как гости кидают розы, — если душа умерла, можно ли её воскресить? Или она остаётся где-то там, где её убили, и никогда не вернётся в тело?

***

Их дом был произведением искусства. Пентхаус на последнем этаже небоскрёба, с панорамными окнами на весь город. Москва лежала внизу, как на ладони — огромная, шумная, живая. Дизайнерский ремонт от итальянских мастеров, антикварная мебель, привезённая из Франции, картины современных художников на стенах — таких дорогих, что на них даже смотреть страшно. Всё стоило безумных денег. Всё было безупречно. Всё кричало о статусе, богатстве, успехе. И всё было мёртвым. Люцифер бродил по этим комнатам как неприкаянный дух. Из гостиной в спальню, из спальни в кабинет, из кабинета в столовую — и нигде не мог найти места, где хотелось бы остановиться. Ему не нравилось здесь ничего. Холодный мрамор в ванной — скользкий, чужой. Стерильно-белые стены, на которых не задерживается взгляд. Ровный свет светодиодов, не дающий теней, не создающий уюта. Это было не жильё. Это был выставочный зал. Музей их брака. Экспозиция «Идеальная семья», вход бесплатный, экспонаты трогать запрещено. Лилит нравилось. Она выбирала каждую деталь, каждый предмет интерьера, каждую картину с одержимостью коллекционера. Ей было важно, чтобы всё соответствовало — статусу, положению, ожиданиям. Чтобы гости ахали, чтобы партнёры завидовали, чтобы журналы писали. Люцифер не спорил. Ему было всё равно. Пусть хоть стены золотом покроет, пусть хоть пол бриллиантами выложит — легче не станет. Пустота внутри не заполняется дорогой мебелью. По ночам, когда Лилит засыпала в своей спальне (у них были отдельные комнаты — негласный договор с первого дня, подписанный молчаливым согласием двух людей, которым нечего делить в постели), Люцифер сидел в гостиной с бокалом виски и листал телефон. Фотографии. Тысячи фотографий за пять лет. Вот они на кухне в их первом доме — маленьком, смешном, арендованном, но таком тёплом. Аластор учит его чистить картошку, оба перепачканы, смеются, щурятся на камеру. Люцифер помнит этот день: пахло жареной картошкой и счастьем. Вот на пляже — Аластор закатывает глаза, пока Люцифер пытается сделать идеальный кадр на закате. «Ты меня уже замучил со своим фотоаппаратом», — ворчит он, но в глазах смех, любовь, бесконечная нежность. Вот спящий, уставший после работы, с книгой на груди. Книга сползла, вот-вот упадёт, но Люцифер не стал её убирать — слишком красиво. Аластор спит, и лицо у него беззащитное, детское, такое родное, что сердце сжимается. Он листал и листал, и виски казался водой, потому что настоящий вкус был только у боли. Только у потери. Только у пустоты. Однажды ночью он наткнулся на фотографию, от которой сердце остановилось. Потом пропустило удар. Потом забилось снова — неровно, больно, как птица в клетке. Она была старая, ещё школьных времён. Десять лет назад. Первая совместная ночь. Люцифер проснулся раньше и, не удержавшись, щёлкнул телефоном. Со вспышкой, смазано, нелепо — профессиональный фотограф порвал бы такой кадр и сжёг плёнку. Но для Люцифера это была самая дорогая фотография в мире. Аластор на ней спал. Волосы растрёпаны, разметались по подушке. Ресницы отбрасывают длинные тени на острые скулы. Губы чуть приоткрыты — дышит во сне. Одеяло сползло, обнажая плечо, ключицу, ложбинку между мышцами. Он выглядел таким... беззащитным. Таким открытым. Таким своим. Таким родным. Таким любимым. Люцифер смотрел на эту фотографию и чувствовал, как внутри разверзается пропасть. Бездонная, чёрная, холодная. И дна у неё нет. Это было десять лет назад. Они были детьми. Совсем детьми, которым родители запрещали встречаться, которым весь мир был против, которым никто не верил. Они ничего не знали о жизни. Просто любили друг друга той первой, чистой, абсолютной любовью, которая бывает только раз. Которая либо сжигает дотла, либо ведёт через всю жизнь. И он убил её. Своими руками. Своей ложью. Своей трусостью. Люцифер уронил телефон на пол. Закрыл лицо руками. Плечи затряслись крупной, неконтролируемой дрожью. Из горла вырвался звук — не плач, не крик, а хриплый, сдавленный вой раненого зверя, попавшего в капкан и готового отгрызть себе лапу, лишь бы освободиться от боли. Он не заметил, как в гостиную вошла Лилит. Не слышал её шагов. Не чувствовал её присутствия, пока она не замерла в дверях, в длинном шёлковом халате, с распущенными волосами, и не посмотрела на него. Без осуждения. Без сочувствия. Без жалости. Просто смотрела. Изучала. Как учёный — подопытное животное. — Покажешь? — тихо спросила она. Люцифер поднял голову. Красные, опухшие глаза, мокрые щёки, дрожащие губы. Кивнул. Она села рядом на диван, взяла телефон. Долго, очень долго смотрела на фотографию десятилетней давности. На спящего мальчика с растрёпанными волосами. — Красивый, — сказала она наконец. Голос ровный, спокойный. — Очень красивый. Ты его любил? — Люблю, — выдохнул Люцифер. Голос сорвался, хриплый, чужой. — До сих пор. Всегда буду. Лилит молчала. Долго. Потом протянула руку — неожиданно тёплую, мягкую — и погладила его по голове. Простое, почти материнское движение, от которого у Люцифера снова защипало в глазах. Притянула к себе, обняла. Он уткнулся лицом ей в грудь, закрыл глаза. — Расскажи, — сказала она. — Всё. С самого начала. Я хочу знать. И он рассказал. Всё. Выплеснул, как выплёскивают гной из раны, которую слишком долго держали закрытой. Про тёмный переулок, где они встретились впервые. Про драку с Гектором, про то, как Аластор сидел в холодном гараже, разбитый, но счастливый, потому что Люцифер пришёл. Про пять лет счастья, которые пролетели как одно мгновение. Про дом у моря, про проекты, про планы на будущее. Про отца, про ультиматум, про ложь, которую пришлось сказать, чтобы спасти Аластора от ещё большей боли. Про исчезнувший номер и мёртвую тишину в трубке. Лилит слушала молча. Не перебивала. Не задавала вопросов. Только гладила его по голове, и это прикосновение было единственным тёплым, что он чувствовал за последние месяцы. Единственным напоминанием о том, что он ещё жив. — Знаешь, — сказала она, когда он закончил, выдохся, обессилел, — я думала, ты просто ещё один мажор, которому всё надоело. Который будет пить, изменять, тратить деньги и жаловаться на жизнь. А ты, оказывается, живой. Сломанный, мёртвый внутри, но живой. Ты умеешь любить. По-настоящему. Это редкость. В нашем мире — бесценная редкость. — Это меня не спасает, — горько усмехнулся Люцифер. — Ничего не спасает. — Нет. Но делает тебя человеком. — Она помолчала, глядя куда-то в сторону. — И знаешь что? Ты не чудовище. Ты сделал выбор, который считал правильным. Ты защищал его. Ценой себя. Ценой своего счастья. Это не трусость. Это жертва. — Он не знает этого. Он думает, я предатель. — Может, узнает когда-нибудь. — А может, и нет. Может, я никогда его не найду. Может, его уже нет в живых. Может, он... — Не думай об этом, — перебила Лилит. — Не позволяй этим мыслям убить тебя раньше времени. Ты нужен здесь. Живым. Люцифер посмотрел на неё. Впервые за всё время их знакомства — с благодарностью. Настоящей, тёплой, человеческой благодарностью. — Спасибо, Лилит. — Не за что. — Она убрала руку, отстранилась от объятий, встала. — Мы в одной лодке. Просто у каждого своё весло. Иди спать, Люцифер. Завтра новый день. — А в новых днях иногда случаются чудеса, — закончил он за неё. Она усмехнулась. — Учишься. Это хорошо. И ушла в свою спальню, оставив его одного с фотографией на телефоне и слабой, почти призрачной надеждой, зажжённой её словами.

***

Чарли появилась на свет через год после свадьбы. Люцифер не планировал этого. Лилит тоже. Их брак был деловым соглашением, секс — редким и формальным, скорее обязанностью, чем удовольствием. Но когда Лилит сообщила ему о беременности, стоя посреди гостиной с тестом в руках и непроницаемым лицом, Люцифер вдруг почувствовал не страх, не отчаяние, не панику, а что-то странное. Тёплое. Шевелящееся глубоко внутри, там, где, казалось, всё умерло, высохло, превратилось в пустыню. — Ты хочешь... оставить? — спросил он осторожно, боясь спугнуть это новое, незнакомое чувство. — Хочу, — ответила Лилит твёрдо. В её глазах впервые появилось что-то живое. — И, кажется, ты тоже. Он кивнул. Чарли родилась с его глазами. Синими, ясными, как летнее небо в самый солнечный день. И с её волосами — золотистыми, мягкими, как пух одуванчика. Когда Люцифер впервые взял её на руки, крошечную, сморщенную, пищащую, с кулачками, сжатыми в комочки, у него перехватило дыхание. Весь мир сузился до этого маленького свёртка. Все проблемы исчезли. Вся боль притупилась. — Привет, малышка, — прошептал он, и голос дрожал. — Я твой папа. Я буду любить тебя всегда. Обещаю. Это обещание я не нарушу. И это обещание стало единственным, что удерживало его на плаву в последующие годы. Единственным якорем, за который он цеплялся, когда тьма внутри пыталась поглотить его окончательно. Он возился с Чарли при любой возможности. Купал, кормил, пел колыбельные — голос у него был неважный, но Чарли нравилось, она затихала, слушая. Играл на скрипке, и Чарли замирала в своей кроватке, её крошечные пальчики сжимались в кулачки, глаза широко распахивались, впитывая каждую ноту. Это были лучшие моменты его новой жизни. Единственные моменты, когда он забывал о пустоте внутри. Когда боль отступала, пряталась в тень, давая ему передышку. Но Лилит быстро взяла контроль в свои руки. — Ты слишком много работаешь, — говорила она, забирая Чарли из его рук. — У тебя встречи, переговоры, контракты. Я сама справлюсь. — Я её отец, — возражал Люцифер, пытаясь удержать дочь. — Ты её отец, который пропадает в офисе до ночи. Я — мать, которая с ней всё время. У неё режим. У неё расписание. Ты его нарушаешь. Оставь. И Чарли забирали. Увозили в крыло пентхауса, где Люциферу появляться не рекомендовалось. Он мог видеть дочь по расписанию — час утром, час вечером, если повезёт и если это не нарушает режим. Иногда Лилит увозила её к своим родителям на неделю, и Люцифер оставался в пустой квартире один, глядя на детскую кроватку и сходя с ума от тишины. Это было пыткой. Но он терпел. Потому что боялся потерять и это. Потому что Чарли была единственным светом в его кромешной тьме. Интересно, — думал он иногда, глядя, как Чарли спит, смешно надувая губы, — что чувствуют нормальные отцы? Просто радость? Просто счастье? Или у них тоже внутри — эта щемящая боль, этот страх потерять, это ощущение, что ты недостаточно хорош для такого чуда?

***

Люцифер работал как проклятый. Он ушёл из архитектуры — чертежи слишком сильно напоминали о другом. О проекте «НАВСЕГДА», разорванном на части в тот самый день. О доме у моря, который теперь стоял заколоченным, мёртвым, как и его душа. О человеке, с которым они мечтали строить будущее, рисовали эскизы, спорили о цвете стен. Вместо этого он погрузился в политику. Леон был доволен — сын наконец-то занялся делом, оправдал надежды, влился в семейный бизнес. Люцифер мотался по встречам, подписывал контракты, произносил речи перед камерами. Деньги текли рекой, репутация росла, имя Морнингстаров звучало всё громче. Но внутри была пустота. Он похудел на десять килограммов за первый год. Спал по три-четыре часа в сутки — организм уже отвык от нормального отдыха. Нашёл утешение в нелепых резиновых утках, которых сам же и мастерил. Пил много — виски, коньяк, всё, что было под рукой, всё, что могло притупить боль хоть на минуту. Лилит делала замечания, сначала мягко, потом жёстче, но он отмахивался. — Это моё дело, — огрызался он. — Не лезь. — Ты отец моей дочери, — холодно отвечала она. — Если сдохнешь от цирроза, Чарли будет расти без отца. Это меня не устраивает. — Я не сдохну. — Посмотрим. По ночам, лёжа в своей постели, в полном одиночестве, он снова листал телефон. Смотрел на ту самую фотографию — спящего Аластора, такого близкого и такого потерянного. И плакал. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Чтобы Чарли не проснулась, не прибежала, не спросила: «Папа, почему ты плачешь?» Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Что он слышит голос Аластора в толпе — знакомый смех, знакомые интонации. Видит его силуэт в окне проезжающей машины, в отражении витрины, в тени на стене. Чувствует его запах в пустых коридорах пентхауса. Галлюцинации. Или призраки. Или просто разум, который не выдерживает нагрузки и начинает выдумывать реальность, в которой боль не так остра. В таком состоянии его и застал звонок от друзей.

***

Адам и Сера появились на экране его телефона неожиданно. Люцифер сидел в кабинете, допоздна работая над документами — тупо перекладывал бумаги с места на место, потому что делать ничего не хотелось, а сидеть и думать было невыносимо. В два часа ночи пришёл видеозвонок. Он хотел сбросить, нажать красную кнопку и забыть, но палец замер над экраном. Адам. Сера. Они не общались почти два года. Два года он прятался от них, от всех, от мира. — Привет, призрак, — сказал Адам, когда Люцифер всё же принял звонок. На экране были два лица — улыбающийся, но с беспокойством в глазах Адам, и серьёзная, внимательная, вглядывающаяся Сера. — Привет, — голос Люцифера был хриплым, прокуренным, проспиртованным, усталым до невозможности. — Чего хотите? — Тебя хотим, — ответила Сера без улыбки. В её глазах было что-то такое, от чего Люциферу стало не по себе. — Живого. А ты, судя по всему, не очень. Совсем не очень. — Я в порядке. — Врёшь, — отрезала она жёстко, как отрезают бинт от раны. — Ты выглядишь как ходячий труп. Как зомби из дешёвого фильма ужасов. Что случилось? Где Аластор? Почему вы расстались? Люцифер молчал. Долго, очень долго. Потом, сам не зная почему — может, от усталости, может, от отчаяния, может, от того, что держать это в себе больше не было сил, — начал говорить. Коротко. Сжато. Без подробностей, которые рвут сердце. Но достаточно, чтобы они поняли. Адам присвистнул, низко, протяжно. Сера нахмурилась, сжала губы в тонкую линию. — Твою мать, Люцифер, — сказала она. Голос дрогнул. — Ты серьёзно? Ты всё это нёс один? Два года? Никому не сказал? — А с кем мне было делиться? — горько усмехнулся Люцифер. — С отцом, который это устроил? С Лилит, которой плевать? С Чарли, которой три года? — С нами, идиот! — рявкнул Адам так громко, что динамик захрипел. — Мы что, чужие? Мы что, не друзья? Мы что, не заслужили знать, что с тобой происходит? — Вы свои, — тихо ответил Люцифер. — Самые свои. Но я не умею просить о помощи. Никогда не умел. Меня не учили. Меня учили, что мужчина должен справляться сам. — Научись, — Сера подалась вперёд, вглядываясь в экран, будто пыталась дотянуться до него сквозь километры. — Мы приедем. Хоть завтра. Хоть сегодня ночью. Только скажи. Мы бросим всё и приедем. Люцифер покачал головой. — Не надо. Я справлюсь. — Не справляешься, — отрезала Сера жёстко, как приговор. — Ты разваливаешься на части. Ты пьёшь, не спишь, не ешь, работаешь на износ. Ты себя убиваешь. Медленно, но верно. Это видно даже через экран. — Я не могу иначе. — Можешь. Просто не хочешь. — Она помолчала. — Но если не хочешь нас видеть — не будем навязываться. Просто знай: мы рядом. Если наступит момент, когда станет совсем невмоготу — звони. В любое время. Днём, ночью, посреди рабочего совещания, посреди похорон, посреди конца света. Мы придём. Мы не бросим. Люцифер сглотнул ком в горле. Огромный, колючий, душащий. — Спасибо, — выдохнул он. — Правда. Спасибо. — Иди ты со своим «спасибо», — махнул рукой Адам, но глаза у него были влажные. — Лучше поправляйся. Лучше держись. И помни: мы тебя любим, придурка. Даже когда ты ведёшь себя как последний кретин. Звонок оборвался. Экран погас. Люцифер остался сидеть в темноте кабинета, глядя на чёрный прямоугольник телефона. Внутри что-то дрогнуло. Не надежда — он давно разучился надеяться, надежда умерла там, вместе с номером Аластора. Просто тёплое, слабое, почти призрачное напоминание о том, что он не один. Что где-то есть люди, которым не всё равно. Которые помнят. Которые любят. Но гордость — та самая, аристократическая, выпестованная поколениями Морнингстаров, вбитая в подкорку с детства — не позволила ему позвать их. Он кивнул, улыбнулся через силу и продолжил тонуть в одиночестве. Интересно, — думал он, глядя, как за окном проплывают огни ночного города, — Аластор тоже тонет? Или он уже на дне? Или, может быть, он выплыл — без меня, вопреки мне, назло мне? Ответа не было. Только тишина. Только пустота. Только виски, оставляющий горький след на языке.

***

Девочка росла копией матери. Та же стать, тот же властный взгляд, который проявлялся уже в четыре года. Те же золотистые волосы, падающие на плечи. Та же манера командовать, требовать, не терпеть возражений. Но глаза — Люцифера. Синие, ясные, как небо, и в них иногда мелькало что-то такое... родное. То, от чего у Люцифера каждый раз сжималось сердце. То, что заставляло его просыпаться по ночам и идти в детскую — просто проверить, дышит ли. Он учил её играть на скрипке. Чарли не особо любила занятия — у неё была материнская натура, активная, деятельная, ей нужно было бегать, прыгать, командовать, а не сидеть на месте с инструментом в руках. Но ради отца она терпела. Она чувствовала его боль — дети всегда чувствуют, даже когда им четыре года. И хотя Лилит запрещала им сближаться слишком сильно, ревновала дочь к мужу, Чарли тянулась к нему. — Пап, а почему ты всегда грустный? — спросила она однажды, сидя у него на коленях после неудачного урока музыки. Скрипка валялась на диване, смычок упал на пол, но Чарли смотрела ему в глаза серьёзно, по-взрослому. — Я не грустный, малыш. Я просто... задумчивый. — Врёшь, — Чарли нахмурилась, копируя интонации матери до пугающей точности. — Ты грустный. И пахнет от тебя противно. Как от дедушкиных знакомых. Виски. От него всегда пахло виски. Даже после душа, даже после того, как он чистил зубы и полоскал рот. Запах въелся в кожу, в волосы, в лёгкие. Стал частью его. — Прости, — сказал Люцифер, чувствуя, как стыд жжёт щёки. — Я постараюсь быть веселее. Я постараюсь лучше пахнуть. — Обещаешь? — Обещаю. Он старался. Правда старался. Ради неё. Ради этих синих глаз, которые смотрели на него с такой безусловной любовью, что хотелось жить. Но ночи оставались ночами. И селфхарм, о котором никто не знал — ни Лилит, ни Чарли, ни Адам с Серой, — оставлял на его руках новые шрамы. Тонкие, аккуратные порезы, которые легко спрятать под рубашкой с длинным рукавом, под пиджаком, под часами. Которые болят по ночам, напоминая: ты жив. Ты ещё чувствуешь боль. Ты не окончательно омертвел. Это была его тайная исповедь. Его способ наказывать себя за то, что он сделал. За то, что потерял. За то, что не смог удержать. За каждую секунду счастья, которую он променял на эту золотую клетку. Интересно, — думал он иногда, глядя, как кровь выступает на коже, — Аластор тоже режет себя? Или он нашёл другой способ справляться с пустотой? Или он вообще не чувствует пустоты — потому что его пустота стала им самим?

***

Лилит ушла, когда Чарли исполнилось шесть. Это случилось обычным вечером, без скандалов, без сцен, без битья посуды. Она просто собрала чемодан — один, небольшой, будто на выходные — и встала в дверях спальни, глядя на Люцифера своими холодными зелёными глазами. — Я не могу больше, — сказала она ровно, без эмоций. — Ты мёртвый, Люцифер. Ты ходишь, говоришь, работаешь, но внутри тебя нет ничего. Я не хочу жить с призраком. Не хочу делить постель с трупом. — А Чарли? — спросил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Чарли была единственным, что держало его на этой земле. — Чарли остаётся с тобой. — Лилит поправила ремешок сумки на плече. — Я буду забирать её раз в месяц. Неделю у меня, три — у тебя. Так честно. Так правильно. Она помолчала, глядя куда-то в сторону. — Ты хороший отец. Лучше, чем я думала. Лучше, чем я ожидала. Ей будет с тобой хорошо. Ты даёшь ей то, чего я дать не могу — эту... безусловную любовь. Эту нежность. Эту глупую, сентиментальную привязанность. Она тебя обожает. Пусть так и будет. — А если я не справлюсь? — Люцифер шагнул к ней, протянул руку, но остановился, не коснувшись. — Если я сорвусь? Если... — Справишься. — Лилит посмотрела ему прямо в глаза. — У тебя нет выбора. Ты отец. Ты нужен ей. А когда у человека нет выбора, он справляется. Всегда. Даже если внутри пустота. Она ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. И Люцифер остался один в огромном, пустом пентхаусе с шестилетним ребёнком, который стоял в дверях детской и смотрел на него серьёзными синими глазами. — Мама ушла? — спросила Чарли. Спокойно, будто спрашивала, будет ли сегодня дождь. — Да, малыш. — Насовсем? — Насовсем. — Он опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Но ты будешь с ней видеться. Раз в месяц. А может, чаще, если захочешь. — А с тобой? — Со мной — всё время. Если ты, конечно, не против. Чарли подумала. Серьёзно, по-взрослому, нахмурив лоб. Потом подошла и обняла его за шею, прижалась всем телом, маленьким, тёплым, пахнущим детским шампунем. — Хорошо, — сказала она, уткнувшись носом ему в плечо. — Я с тобой останусь. Ты грустный, но хороший. Ты меня любишь. Я знаю. Люцифер обнял её в ответ. Крепко, до хруста, до боли. И впервые за долгое, очень долгое время почувствовал что-то, кроме пустоты. Ответственность. Любовь. Страх за неё. И слабый, очень слабый лучик надежды, что, может быть, он не совсем безнадёжен. Может быть, он сможет быть хорошим отцом. Может быть, в этом и есть его предназначение. — Я постараюсь быть хорошим папой, Чарли. Обещаю. — Ты уже хороший, — серьёзно сказала девочка, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Просто не знаешь этого.

***

Переезд в Новый Орлеан был связан с работой. Политические связи, установление контактов, расширение влияния семьи Морнингстаров на американский рынок. Леон настоял — сын должен быть там, где решаются важные вопросы. Люцифер согласился, потому что было всё равно, где тонуть. Москва, Новый Орлеан, хоть Северный полюс — пустота везде одинакова. Но Чарли... Чарли нужно было солнце. Тепло. Новые впечатления. Воздух, которым можно дышать, не задыхаясь от смога и тоски. Они поселились в старом особняке во Французском квартале. Дом пах сыростью и историей, скрипел половицами под ногами, шумел ставнями на ветру. Люциферу это нравилось — здесь было хоть что-то живое, нестерильное, невылизанное до блеска дизайнерами. Здесь были тени, углы, запахи, звуки. Здесь можно было дышать. Чарли быстро освоилась. Бегала по внутреннему дворику, заросшему плющом и диким виноградом. Играла с соседскими детьми — местными, говорливыми, шумными. Таскала с кухни печенье, которое пекла пожилая соседка, миссис Лавонь. Люцифер смотрел на дочь и чувствовал, как понемногу оттаивает. По ночам он всё ещё пил. Всё ещё смотрел фотографии на телефоне — теперь уже старом, с потрескавшимся экраном, но с той же самой главной картинкой. Не хотел покупать новый. Всё ещё резал руки, когда становилось совсем невмоготу, когда воспоминания накрывали с головой и не давали дышать. Но теперь, когда в соседней комнате сопела во сне Чарли, он старался быть тише. Аккуратнее. Чтобы она не проснулась, не увидела, не испугалась. Чтобы её синие глаза не наполнились ужасом при виде отца, истекающего кровью в ванной. Он прятал лезвия. Мыл раны. Заматывал бинтами. И улыбался утром, когда Чарли вбегала в его комнату с криком: «Пап, просыпайся, мы идём гулять!» Но справляться становилось всё труднее. Чарли росла, энергии в ней было на десятерых, а Люцифер выматывался так, что к вечеру падал без сил, едва успев уложить её спать. Работа, дом, ребёнок, бессонница, постоянное притворство, постоянная маска «всё хорошо» — это убивало его медленно, но верно. — Пап, а можно мне няню? — спросила однажды Чарли, глядя, как он пытается приготовить ужин, разобрать документы и ответить на рабочие звонки одновременно. Люцифер замер с лопаткой в одной руке и телефоном в другой. — Что? — Няню, — терпеливо повторила Чарли. — Как у Мии из соседнего дома. Чтобы она со мной сидела, играла, гуляла. А ты бы работал и отдыхал. Ты совсем замучился. Я вижу. Он опустил лопатку. Положил телефон. Посмотрел на дочь. Маленькая, серьёзная, с его глазами — и такая взрослая не по годам. Слишком взрослая. Слишком понимающая. — Думаешь, нужна? — Думаю. — Она подошла ближе, взяла его за руку. — Тебе отдохнуть надо. А я с тобой, но ты всё равно устаёшь. А с няней я буду не одна, и ты будешь спокойнее. Он улыбнулся. Впервые за долгое, очень долгое время — искренне, не через силу. — Хорошо, Чар-чар. Наймём няню. Самую лучшую. Чарли кивнула, довольная, и убежала играть во дворик, где уже ждали соседские дети. А Люцифер остался стоять посреди кухни, глядя в окно на вечерний Новый Орлеан. Город шумел джазом, смехом, жизнью. Из открытых окон соседних домов лилась музыка. Где-то кричали дети, где-то ссорились влюблённые, где-то смеялись компанией. Город жил своей обычной, шумной, яркой жизнью. Где-то там, в этой толпе, бродили тысячи людей. Счастливых, несчастных, потерянных, нашедших, любящих, ненавидящих. Где-то там, возможно, был и он. Тот, чью фотографию Люцифер всё ещё носил в телефоне. Тот, чей голос он слышал во сне. Тот, кого потерял навсегда. Или не навсегда? — Где ты, Аластор? — прошептал Люцифер в пустоту кухни. — Жив ли? Помнишь ли меня? Ненавидишь ли? Думаешь ли иногда? Или я для тебя — пустое место? Ответа не было. Только джаз за окном. Только тихий смех Чарли во дворике. Только вечерний ветер, шевелящий занавески. Завтра он найдёт няню. Завтра будет новый день. А сегодня — сегодня он просто постоит у окна, глядя на город, в котором, сам того не зная, живёт его прошлое. Его любовь. Его боль. Его единственный. Интересно, — думал он, глядя, как зажигаются огни во Французском квартале, — если бы мы встретились сейчас, через столько лет, что бы я сказал ему? «Прости»? «Я люблю тебя»? «Я не мог иначе»? Или просто упал бы на колени и заплакал, как ребёнок? И интересно, что бы он сделал? Ударил? Плюнул в лицо? Прошёл мимо, не узнав? Или... Мысль оборвалась. Слишком больно. Слишком страшно надеяться. Где-то в этом городе, в этот самый момент, Аластор сидел на балконе с Рози и смотрел на те же огни. Они дышали одним воздухом, смотрели на одно небо, слушали одну музыку, доносящуюся с улиц. Но они не знали об этом. Их пути разошлись слишком далеко. Их раны были слишком глубоки. Их сердца — слишком разбиты. Но Новый Орлеан — маленький город. Очень маленький. Тесный, переплетённый улочками, как корнями старых деревьев. Здесь случайности случаются чаще, чем где-либо. Здесь судьба любит играть в свои игры. И чудеса здесь случаются — особенно когда их совсем не ждёшь. Особенно когда ты уже перестал надеяться. Особенно когда ты готов умереть — и вдруг понимаешь, что жить всё-таки стоит. Потому что где-то там, за поворотом, за углом, за следующей дверью, может оказаться тот самый человек. Тот, кого ты потерял. Тот, без кого не дышишь. Тот, кто однажды — возможно, совсем скоро — войдёт в твою жизнь снова. И всё изменится. Навсегда.