Шёлк и Щёлочь

Утро ворвалось в комнату Люцифера не постепенно, не с рассветной нежностью, а с топотом маленьких ног и внезапной тяжестью на животе, от которой перехватило дыхание. — Папа! Папа! Ты обещал искать няню сегодня! Люцифер открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, собирая себя по частям. Ночь была тяжёлой. Сны — липкими, страшными. Аластор приходил к нему снова — стоял на пороге их старого дома и молчал, смотрел своими пустыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме вопроса: «Зачем?» — Па-а-ап! Чарли подпрыгнула на его животе, и Люцифер окончательно вернулся в реальность. Восемь утра. Солнце уже заливало комнату золотым светом, и Чарли сияла на его фоне как маленький ангел — растрёпанный, требовательный, с его собственными синими глазами и её материнским упрямством во взгляде. — Обещал, значит сделаю, — прохрипел Люцифер, пытаясь отвоевать край одеяла, чтобы укрыться от этого утреннего натиска. — Дай мне хотя бы кофе. Одну чашку. Маленькую. — Я уже заварила! — Чарли спрыгнула с кровати, приземлившись на пол с глухим стуком, и вцепилась в его руку, начиная тащить с такой силой, будто собиралась вытащить его из горящего дома. — Пойдём! Тётя Лавонь обещала печенье! Она сказала, что знает самую лучшую няню на всём свете! Тётя Лавонь. Соседка из дома напротив, пожилая дама с седыми кудряшками, вечно испачканным мукой фартуком и глазами, которые видели в этом городе, кажется, всё. Чарли обожала её, проводила там всё свободное время, и Люцифер был благодарен судьбе за эту соседку больше, чем за все политические связи и финансовые активы. Лавонь давала ему возможность работать, не беспокоясь о ребёнке, а Чарли — возможность быть просто ребёнком, без отцовской тоски и материнского холода. Они позавтракали вместе за огромным дубовым столом на кухне, который достался вместе с домом и пах веком. Чарли болтала без умолку — о соседских детях, о новой книжке, о том, что в школе у них завелась ручная крыса, которую все боятся, а она нет. Люцифер кивал, пытаясь проснуться, и думал о том, что эти утренние часы — единственное время, когда он чувствует себя почти живым. Потом он отвёл дочь к Лавонь, и старушка встретила их в дверях с таким видом, будто только и ждала этого момента. — Миссис Лавонь, — начал Люцифер, когда Чарли уже умчалась на кухню за обещанным печеньем, — я ищу няню. Надёжного человека, которому можно доверять. Вы не знаете кого-нибудь... — Рози, — перебила старушка, даже не дав ему закончить. Имя прозвучало как приговор, как благословение, как ответ на все вопросы сразу. — Милая девушка. Часто помогает одиноким родителям в нашем районе. Сидела с детьми Маккарти, с малышами Дюбуа, с племянниками Батистов. Все о ней только хорошее говорят. Язык у неё подвешен, манеры отличные, и дети к ней липнут как мухи на мёд. — Рози? — Люцифер нахмурился, пытаясь понять, почему это имя кажется ему смутно знакомым. — Странное имя. — Полное — Розалинда, но она просит звать просто Рози. — Лавонь улыбнулась, и в её улыбке мелькнуло что-то заговорщическое. — Она такая душевная, молодой человек. Вы не пожалеете. Работает где-то в баре по вечерам, а днём свободна. И есть у неё помощник, Алан, тоже надёжный, хоть и молчаливый. — Вы дадите её номер? — Номера нет, — Вивьен развела руками, — но она сегодня будет на благотворительном гала-вечере в отеле «Монтелеоне». Я сама туда собиралась, но спина... — старушка поморщилась, схватившись за поясницу. — Идите туда. Она будет в красном платье, высокая, красивая, глаз не оторвать. Не пропустите. Скажете, что от меня. Люцифер кивнул, поцеловал Чарли в макушку, вдохнул запах её волос — детский шампунь, печенье и счастье — и отправился готовиться к вечеру. Красное платье, — думал он, застёгивая запонки перед зеркалом несколько часов спустя. — Высокая, красивая. Что ж, посмотрим, кого мне послала судьба на этот раз.

***

Отель «Монтелеоне» сиял огнями, как рождественская ёлка. Люцифер ненавидел такие мероприятия. Фальшивые улыбки, пустые разговоры, политические расклады, которые нужно просчитывать на два хода вперёд. Но он привык. Надел идеально сидящий смокинг, который скрывал шрамы на руках и пустоту в груди, нацепил маску вежливого интереса и вошёл в зал, где уже гудел улей светской жизни Нового Орлеана. Он искал красное платье. И нашёл. Она стояла у фуршетного стола, изящно держа бокал с шампанским, и слушала какого-то толстого мужчину в дорогом костюме. Красное платье облегало её фигуру как вторая кожа — идеально, опасно, завораживающе. Светлые волосы были уложены в сложную причёску, открывающую длинную шею и тонкие ключицы. А улыбка — тёплая, открытая, располагающая — играла на её губах, как опытная актриса на сцене. Люцифер подошёл, когда толстяк наконец откланялся, поцеловав ей руку и пообещав позвонить. — Мисс Рози? — спросил он, останавливаясь рядом. Она обернулась. И на мгновение — всего на одно неуловимое мгновение — ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то... оценивающее. Холодное. Хищное. То, что не вяжется с образом милой няни из соседнего квартала. Но оно исчезло так быстро, что Люцифер решил — показалось. Слишком много виски за последние годы. Слишком много недосыпа. Слишком много призраков. — Люцифер Морнингстар, — сказала она, и её улыбка стала ещё шире, ещё теплее, ещё убедительнее. — Наслышана. Лавонь звонила, предупредила, что вы будете. Сказала, что вы ищете няню для очаровательной девочки. — Она преувеличила мою настойчивость, — усмехнулся Люцифер, чувствуя, как напряжение отпускает его. — Но да, я ищу. Для дочери. Чарли шесть лет, она... — Она обожает печенье Лавонь и боится темноты, — закончила Рози, и в её глазах блеснули смешинки. — Я знаю. Мы с Лавонь часто болтаем о соседях. Чарли — любимая тема. Старушка от неё без ума. Люцифер удивился, но виду не подал. В этом городе все знали всех — он уже успел это понять. — Выпьем? — предложил он, кивая в сторону дальнего столика, скрытого за огромной пальмой в кадке. — Обсудим детали в более спокойной обстановке. Они отошли от шума и гама, и Рози грациозно опустилась в кресло, поправив платье. Она пила шампанское маленькими глотками, Люцифер — виски, большими. Говорили о Чарли, о расписании, об обязанностях. Рози была мила, остроумна, прекрасно образована. Она рассказала, что училась на психолога в престижном университете, но бросила, потому что «не вынесла чужих проблем, они давили на неё, как бетонные плиты». Теперь работает в баре, помогает соседям, подрабатывает няней. — У меня есть помощник, — сказала она, когда они обсудили зарплату и график. — Алан. Иногда он будет подменять меня, если я занята или если мне нужно отлучиться по делам. Вы не против? Люцифер задумался, покручивая бокал в пальцах. — Он надёжный? — Как скала. — Рози посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни тени сомнения. — И детей любит. У него самого... — она запнулась, подбирая слова, — в общем, он понимает детей с непростой судьбой. Сам через многое прошёл. Чарли будет с ним в полной безопасности. Я ручаюсь. Помощник. Незнакомый мужчина в его доме, с его дочерью. Люцифер внутренне сжался, готовый отказаться. Но Рози внушала доверие — странное, почти гипнотическое, не поддающееся логике. А Лавонь её рекомендовала, а Лавонь он верил больше, чем любому детективному агентству, больше, чем отцу, больше, чем себе. — Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — С понедельника. Я пришлю машину. Они чокнулись на прощание. Рози улыбнулась той самой тёплой улыбкой, а Люцифер поймал себя на мысли, что она кого-то ему напоминает. Кого-то очень знакомого. Кого-то, чей образ он носил в сердце все эти годы, как носят икону, как носят незаживающую рану. Он отогнал эту мысль. Аластор мёртв. Исчез. Сменил номер. Заблокировал. Ненавидит. Надо жить дальше.

***

Новый Орлеан принял Аластора. Не сразу, не ласково, не с распростёртыми объятиями — но принял. Как принимают старую рану, которая уже не болит, но напоминает о себе в непогоду. Первые месяцы были адом: чужой язык (он знал английский, но местный акцент с его тягучими гласными и проглатываемыми согласными казался отдельным наречием), чужие люди, чужая жизнь, в которой нет места тому, кем он был раньше. Но он учился. Быстро, жадно, как выживальщик, каким всегда и был. Как зверь, который чувствует: оступись — и тебя сожрут. Сначала отрастил усы. Смотрелся глупо — решил через месяц и сбрил. Сменил причёску — длинные волосы, которые так любил Люцифер, исчезли под ножницами, стали короче. Убрал очки, которые носил с пятнадцати лет, и мир стал чуть более размытым, чуть более нереальным — как и всё вокруг. В зеркале теперь смотрел другой человек. Почти чужой. Почему-почти — совершенно чужой. Одежду Рози выбирала сама. — Ты слишком мрачный, — заявила она, просматривая его гардероб в первый же месяц их совместной жизни. В её голосе звучало такое искреннее возмущение, будто он осквернил её квартиру своим присутствием. — Серый, чёрный, синий, опять серый. Тоска смертная. В Новом Орлеане так нельзя. Здесь носят цвета. Яркие, сочные, кричащие. Здесь живут, Аластор. А ты выглядишь как призрак на похоронах самого себя. И он покорно носил то, что она покупала. Яркие жилетки — красные, бордовые, изумрудные, расшитые золотом. Классические брюки со стрелками. Подтяжки, которые перекрещивались на спине. Шляпы — федоры, трилби, панамы. Через полгода он выглядел как коренной житель Французского квартала — стильный, расслабленный, вечно улыбающийся. Улыбка приросла к лицу. Сначала он заставлял себя улыбаться, растягивая губы через силу, через боль, через «не могу». Потом это вошло в привычку, стало второй натурой, третьей кожей. Люди тянулись к нему — открытому, остроумному, лёгкому, беззаботному. Он флиртовал с женщинами, которые заглядывались на его плечи и улыбку. Шутил с мужчинами, которые хотели быть с ним на дружеской ноге. Помогал старушкам переходить дорогу, нёс их тяжёлые сумки, провожал до дверей. Идеальный джентльмен. Золотое сердце. Душа компании. Внутри была пустота. Он запретил себе чувствовать. Чувства — это боль. Любовь — это предательство. Привязанность — это уязвимость, которую враги используют против тебя. Он выжег всё это калёным железом, оставил только функцию — жить, работать, выполнять договорённости, быть тенью Рози и её правой рукой. С Рози они стали почти друзьями. Почти — потому что дружба тоже требует чувств, а их не было. Только уважение, только доверие, только взаимовыручка, отточенная до автоматизма. Она прикрывала его, он — её. Идеальный симбиоз двух хищников, научившихся не жрать друг друга. Иногда, в редкие минуты откровенности, она спрашивала: — Ты когда-нибудь простишь его? — Нечего прощать. — Ты лжёшь. — Я учусь не лгать. Это труднее всего. Она не настаивала.

***

Работа на радио пришла случайно. Он зашёл в маленькую студию на окраине Французского квартала, чтобы спросить дорогу до нужной улицы. Вышел через три часа с контрактом в кармане и лёгким недоумением — как это произошло? — У вас голос, мистер, — сказал владелец, толстый лысый грек по имени Никос, с пальцами, унизанными перстнями, и глазами, которые видели в жизни всё и даже больше. — Такой голос нельзя закапывать в землю. Это преступление против человечества. Хотите вести ночной джазовый эфир? Плачу хорошо, слушателей много, работа не пыльная. Аластор хотел. Не потому что мечтал о славе или признании — просто ночной эфир значил, что днём он свободен для дел с Рози. И что не надо ни с кем общаться лично, видеть их лица, их эмоции, их ложь. Только голос. Только музыка. Только темнота за стеклом. Его голос узнали быстро. Тот самый, низкий, с хрипотцой, обволакивающий, как бархат, как дорогой виски, как ночь в Новом Орлеане. Слушательницы звонили в студию, признавались в любви, присылали подарки — цветы, открытки, нижнее бельё, приглашения на ужин. Аластор принимал это с лёгкой улыбкой, ставил следующий трек и забывал через минуту. Иногда, в паузах между песнями, когда ночь становилась особенно тёмной, а тишина в студии — особенно давящей, он позволял себе говорить. Немного. О дожде за окном, который барабанит по крыше, как слёзы. О закате над Миссисипи, который окрашивает реку в цвет крови. О строчке из старого блюза, которая вдруг отозвалась в груди тупой, ноющей болью. Это было единственное время, когда маска чуть сползала, и слушатели чувствовали — там, за голосом, есть что-то настоящее. Что-то живое. Что-то страшно одинокое. Но настоящее было опасным. Аластор быстро сворачивал такие монологи, включал следующий трек погромче и запивал внезапную слабость виски прямо из горла, в темноте студии, где никто не видел его лица.

***

Хаск появился в его жизни случайно. Подпольный карточный клуб в подвале старого склада на набережной, куда Аластор заглянул по просьбе Рози — присмотреть за одним из её «знакомых», слишком навязчивым, слишком любопытным. Хаск сидел за столом напротив, сдавал карты с ловкостью фокусника и улыбался той самоуверенной улыбкой человека, который привык выигрывать всегда и везде. — Сыграем? — предложил он, заметив, что Аластор наблюдает за ним из тени. — Не играю. — Жаль. — Хаск сдал карты себе, не глядя на них. — Я чувствую в тебе азарт. Он у тебя в крови, парень. Такое не спрячешь. — Ты чувствуешь то, что хочешь чувствовать. Хаск рассмеялся — громко, открыто, заразительно. И предложил пари: если Аластор выигрывает, Хаск поступает к нему в услужение. Если проигрывает — отдаёт всё, что у него есть: деньги, связи, квартиру, машину. Аластор согласился. Не потому что хотел выиграть — деньги и связи у него были. Не потому что верил в удачу. Просто захотелось почувствовать хоть что-то. Азарт, страх, адреналин — любую эмоцию, которая могла бы пробить броню, за которой он прятался. Он выиграл. Хаск охренел. Сначала не поверил, пересчитал карты раз, другой, третий. Потом проверил колоду (чисто, как слеза). Потом посмотрел на Аластора с новым уважением — смесью восхищения и страха. И стал его тенью. Помогал по мелочам, таскал сумки, выполнял поручения. Аластору было всё равно, но Хаск оказался полезным — знал город как свои пять пальцев, знал людей, их слабости и тайны, умел договариваться с теми, с кем договариваться невозможно. Так появился ещё один человек в его орбите. Не друг — друзей у Аластора не было. Скорее, оруженосец. Тень. Инструмент.

***

Девочку он спас через полгода после переезда. Она стояла в тёмном переулке, прижатая спиной к грязной кирпичной стене, окружённая тремя подростками, которые явно не собирались предлагать ей конфетку. Одноглазая, тощая, испуганная — но с такой яростью в уцелевшем глазу, что Аластор остановился как вкопанный. Подростки разбежались после первого же его слова. Даже не слова — интонации. Не потому что он был страшен внешне — просто в его голосе было что-то такое, от чего хотелось быть очень далеко. Что-то, напоминающее о том, что в этом мире есть вещи пострашнее уличных разборок. — Ты как? — спросил он, протягивая ей руку. — Нормально, — огрызнулась девчонка, отряхивая куртку. В её единственном глазу плескалась такая ненависть ко всему миру, что Аластору стало почти тепло. — Сама бы справилась. Я всегда справляюсь. — Я не сомневаюсь. — Он убрал руку, не настаивая. — Хочешь есть? Она хотела. Голод в её глазах было невозможно спрятать даже за самой яростной маской. Они пошли в кафе через дорогу — маленькое, круглосуточное, пропахшее жареным маслом и кофе. За бургерами и картошкой фри Ниффти рассказала свою историю. Мать умерла два года назад — передозировка. Отец в тюрьме — вооружённое ограбление. Живёт у тётки, которая её ненавидит, кормит объедками и напоминает каждый день, какая она обуза. Глаз потеряла в детстве — «сама виновата, подралась с мальчишками, защищала щенка». Учится в школе, но её там травят — за бедность, за отсутствие глаза, за то, что не такая как все. — Почему ты помогаешь? — спросила она, доедая второй бургер с такой скоростью, будто её никогда не кормили. — Трахать меня хочешь? Аластор чуть не поперхнулся кофе. Кашель душил его несколько секунд, пока он пытался вернуть контроль над дыханием. — Нет. — Тогда зачем? — В её глазу мелькнуло недоверие, смешанное с любопытством. — Люди просто так не помогают. Всегда хотят чего-то взамен. — Потому что, — он помолчал, глядя в окно на тёмную улицу, — я знаю, каково это — когда весь мир против тебя. Когда не к кому пойти. Когда некому верить. Они стали встречаться. Иногда просто гуляли по набережной, молча, глядя на воду. Иногда Аластор забирал её из школы, отводя подальше от одноклассников, которые кидали в неё камни. Иногда кормил ужином в тех же забегаловках, слушая её редкие, скупые рассказы. Ниффти была колючей, злой, недоверчивой — и в этом была так похожа на него самого, на того парня, которым он был когда-то, что Аластору становилось не по себе. Но со временем девочка стала оттаивать. Очень медленно, но верно. Он не любил её. Не мог любить. Любовь умерла там, в студии матери, вместе с Гектором. Но он заботился — единственное, на что был способен. Единственное, что осталось от человеческого в его выжженной душе.

***

Среди ночи, когда город затихал, когда замолкал джаз и только редкие машины нарушали тишину, Аластор доставал жетон. Тот самый. Металлический кружок с номером станции метро, стёртый от постоянного прикосновения пальцев. Жетон, который он подарил Люциферу много лет назад, в той, другой жизни, когда ещё верил в любовь и счастье. Люцифер вернул ему его в день, когда разрушил всё. Жетон лежал в кармане его куртки все эти годы. Переезжал с ним из страны в страну, из города в город, из квартиры в квартиру, из одной жизни в другую. Аластор не мог его выбросить. Не мог даже спрятать подальше — в ящик, в шкатулку, подальше от глаз. Он должен был быть рядом. Всегда. — Выбрось, — говорила Рози, замечая, как он сидит на балконе, сжимая жетон в кулаке, глядя в никуда. — Это тянет тебя назад. Это якорь, который не даёт тебе плыть дальше. — Не могу. — Почему? — Потому что если выброшу — признаю, что всё было зря. Что его не было. Что я не любил. — Он сжимал жетон так сильно, что металл врезался в ладонь. — Что пять лет моей жизни — просто сон, который мне приснился. — Ты любил. — Рози садилась рядом, закуривала, выпускала дым в ночное небо. — И он тебя предал. Это в прошлом. Это надо оставить в прошлом. — Это не в прошлом. — Он смотрел на огни города, такие далёкие, такие чужие. — Это во мне. Это часть меня. Если я выброшу это — я выброшу себя. Рози вздыхала и оставляла его в покое. Она понимала — у каждого свои тараканы, свои скелеты в шкафу, свои призраки. У неё — любовь к человечине, с которой она родилась и которую не могла объяснить даже себе. У него — любовь к призраку, который живёт в его голове и сердце уже десять лет.

***

Самым страшным были сны. Люцифер приходил к нему почти каждую ночь. Разный — смеющийся, злой, нежный, отчаянный, живой. Иногда они были вместе, в доме у моря, и Люцифер целовал его, прижимался всем телом, шептал что-то ласковое, и Аластор просыпался с ощущением его тепла на коже, с запахом его духов в ноздрях — и пустотой, от которой хотелось выть. Иногда Люцифер стоял на пороге их старой квартиры и говорил те страшные слова, и Аластор просыпался с криком, с мокрым от пота лицом, с колотящимся сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Он научился не спать. Кофе, виски, работа, радио, бесконечные дела с Рози — что угодно, лишь бы отогнать сон, не дать ему затянуть в этот кошмар. Он ложился под утро, когда за окном уже светало, когда город просыпался и начинал шуметь, и спал чутко, без сновидений, как зверь, готовый вскочить при первой опасности. Если получалось. Рози замечала мешки под глазами, замечала, как дрожат его руки, когда он думает, что никто не видит. Но молчала. Это была его битва. Его война. Его ад. — Ты сохнешь, — сказала она однажды, войдя на балкон и увидев, как он сидит с сигаретой и чашкой остывшего кофе, глядя в одну точку. — Так нельзя. Ты разрушаешь себя. — Могу. — Не можешь. — Она села рядом, забрала у него остывший кофе, бросила окурок в чашку. — Ты человек, Аластор. Сколько бы ты ни убегал, сколько бы масок ни надевал. Человек. С сердцем, с душой, с памятью. — Я не человек. — Он посмотрел на неё, и в его глазах не было ничего. Абсолютно ничего. — Я то, что осталось. Оболочка. Функция. — Тогда зачем ты носишь этот жетон? — тихо спросила она. — Зачем смотришь на него каждую ночь? Зачем не спишь? Мёртвым всё равно. Она не стала спорить. Просто сидела рядом, молча, глядя на огни города, и этого было достаточно.

***

Вечером, когда Аластор сидел на балконе с сигаретой и смотрел, как зажигаются огни Французского квартала, в квартире хлопнула дверь. Рози влетела в комнату, сияя как ртутная лампа, как ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку. Её глаза горели тем особенным огнём, который Аластор научился распознавать — нашла жертву. — Ты не поверишь! — выпалила она, плюхаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. — Я нашла его! — Кого? — Клиента. И не просто клиента — лакомый кусочек, бриллиант в короне, мечта идиота. — Она сделала паузу для эффекта. — Молодой, красивый, богатый, одинокий отец. Политик, между прочим, из тех, у кого связи по всему миру. И он хочет нанять меня няней! Аластор поморщился, затягиваясь сигаретой. — Опять? Сколько можно втираться в доверие к одиноким родителям? Это уже становится скучным. — Это не просто втираться. — Рози подалась вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то хищное. — Это идеальная крыша, Аластор. Новый Орлеан, знаешь ли, маленький город. Полиция здесь работает быстро, если захотят. Мне нужно легальное прикрытие. Репутация. А работа няней у уважаемого политика с европейским именем — лучшее, что можно придумать. Меня никто не тронет. — Политика? — Аластор равнодушно выпустил дым. — Кто такой? — Люцифер Морнингстар. Слышал? У Аластора остановилось сердце. На секунду. Всего на одну бесконечную секунду, которая растянулась в вечность. Мир вокруг замер, звуки исчезли, время остановилось. Потом сердце забилось снова — часто, неровно, больно, как птица, бьющаяся в клетке. — Нет, — сказал он. Голос не дрогнул. Ни одна мышца на лице не шевельнулась. — Не слышал. В голове пронеслось тысяча мыслей. Может, это не он? Может, есть ещё на свете человек с таким же именем и фамилией? Может.. — Европейская знать, переехал сюда недавно. — Рози не заметила его состояния, увлечённая рассказом. — Разведён, с дочкой. Чарли, шесть лет. Очаровательный ребёнок, кстати, просто прелесть. Я сегодня с ней уже познакомилась. — Сегодня? — Да, я заходила знакомиться, пока он был на работе. Лавонь нас познакомила, она соседка. Чарли — золото, не ребёнок. Умная, живая, с характером. Мы поладили сразу. — Рози потянулась в кресле, довольно улыбаясь. — И знаешь что? Он реально красивый. Фотографии не врут. Блондин, волосы отливают золотом, глаза синие-синие, а кожа такая бледная, будто он никогда солнца не видел. Я такие типажи особенно люблю. — Она облизнулась, как кошка при виде сметаны. — Когда придёт время, это будет настоящий праздник. Для меня. Аластор слушал, и внутри него рушились все стены, которые он строил годами. Кирпичик за кирпичиком, слой за слоем. Чёрт. Это точно он. Люцифер. Здесь. В Новом Орлеане. В этом же городе. С дочкой. Шестилетней дочкой. Нанял Рози няней. Вселенная смеялась над ним. Жестоко, изощрённо, с садистским удовольствием. После стольких лет, после стольких попыток забыть, после стольких ночей, наполненных кошмарами, — судьба просто взяла и поставила их на один пятачок. — Ты чего? — Рози вдруг нахмурилась, вглядываясь в его лицо с профессиональным интересом психолога. — Ты белый как мел. Тебе плохо? — Всё нормально. — Ответ прозвучал автоматически, на рефлексах. — Просто устал. Ночь была тяжёлой. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Тем самым, от которого невозможно спрятаться, невозможно укрыться. — Аластор. — Голос стал тише, серьёзнее. — Ты знаешь его. Не вопрос. Утверждение. Он молчал. Что он мог сказать? «Да, это человек, которого я любил больше жизни»? «Да, это тот, кто разбил моё сердце вдребезги»? «Да, это причина, по которой я не сплю по ночам и режу руки»? — Чёрт, — выдохнула Рози, откидываясь в кресле. — Это тот самый, да? Твоя великая любовь? Твой призрак? — Он не моя любовь. — Голос прозвучал жёстко, как сталь. — Он предатель. — Но ты его знаешь. Знал. Любил. — Знал. Рози задумчиво грызла ноготь, глядя на него. В её глазах мелькали мысли, расчёты, варианты. — И что мне делать? Отказаться? Найти другую работу? — Нет. — Аластор сам удивился тому, как быстро ответил. Словно кто-то другой говорил за него. — Не отказывайся. Работай. Это идеальное прикрытие, ты сама сказала. Только.. не делай его своей жертвой. — Ладно.. А если он тебя увидит? Если вы столкнётесь? — Он не узнает. — Аластор встал, подошёл к перилам балкона, вглядываясь в огни города. Там, где-то там, в одном из этих домов, сейчас был ОН. — Я другой. Совсем другой. Другое имя, другая внешность, другая жизнь. Я даже сам себя не узнаю в зеркале. — Ты уверен? — Да. Он не был уверен. Совсем. Ни на грамм. Внутри, в самой глубине, там, где, казалось, всё умерло и высохло, что-то шевельнулось. Что-то страшное. Что-то, чему он не давал названия все эти годы. Надежда. Он ненавидел себя за это.

***

Прошло несколько дней. Рози ездила к Морнингстарам, сидела с Чарли, втиралась в доверие с методичностью опытного хищника. Аластор старался не думать об этом. Работа, радио, Хаск, Ниффти — он загружал себя так, чтобы к вечеру падать без сил, чтобы не оставалось времени на мысли, на воспоминания, на эту проклятую надежду. Но мысли всё равно лезли. В паузах между треками, в тишине студии, в те моменты, когда город затихал и оставался только он и его голос в эфире. Какая она, его дочь? Похожа на него? Счастлива ли она? Знает ли о нём? Люцифер рассказывал ей? Или Чарли живёт в неведении, думая, что её отец всегда был один? Он гнал эти мысли прочь. Это не его жизнь. Не его семья. Не его ребёнок. У него нет права думать об этом. В пятницу вечером, когда Аластор сидел в студии и готовился к ночному эфиру, зазвонил телефон. Рози. Он взял трубку, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Привет, — сказала она без предисловий. — Завтра я занята. Подменишь? — Чем занята? — Охотой. — В её голосе послышалась довольная улыбка. — Нашёлся один подходящий экземпляр. Долго выцеливала, наконец-то клюнул. А у Люцифера завтра светское мероприятие, ему не с кем оставить Чарли. Посидишь пару часов? Аластор замер. Сердце пропустило удар. Воздух застрял в лёгких. — Ты хочешь, чтобы я пошёл к нему домой? — Не к нему. К Чарли. — Рози говорила спокойно, буднично, как о чём-то совершенно обычном. — Его там не будет. Он уедет вечером, вернётся поздно. Просто посидишь с девочкой, поиграешь, уложишь спать. Деньги хорошие. А мне нужно прикрытие, чтобы легально отсутствовать. — Я... — Аластор. — Голос Рози стал твёрже. — Ты справишься. Ты другой. Он не узнает. А если и узнает — что страшного? Ты просто няня. Помощник. У тебя нет перед ним никаких обязательств. Ты ничего ему не должен. Она была права. И не права одновременно. Как всегда. — Хорошо, — сказал он после долгой, очень долгой паузы. — Приеду. Он положил трубку и долго смотрел в одну точку. На своё отражение в тёмном окне студии — чужой человек, чужая жизнь, чужая маска. Завтра он войдёт в дом человека, которого любил больше жизни. Увидит его дочь. Будет дышать с ним одним воздухом, сидеть на том же диване, пить кофе из той же чашки. И Люцифер даже не узнает. Или узнает? Аластор посмотрел на своё отражение. Другой человек. Другая жизнь. Другая судьба. — Посмотрим, — прошептал он в тишину студии. — Кто кого. Где-то в городе, в этот самый момент, Люцифер, наверное, укладывал Чарли спать. Читал ей сказку, целовал в лоб, выключал свет. И не знал, что завтра в его дом войдёт прошлое, от которого он бежал все эти годы. Город спал. Джаз затихал в переулках. Тени сгущались. А где-то там, на границе сна и яви, судьба уже точила свои ножницы, готовясь разрезать нить, которая связывала их все эти годы. Или, может быть, наоборот — сплести её заново, крепче, чем прежде. Новый Орлеан — маленький город. Тесный, как старая квартира. Здесь случайности не случайны. Здесь встречи не бывают просто встречами. Здесь даже тени на пороге имеют значение.