Шёлк и Щёлочь

Аластор стоял перед дверью особняка во Французском квартале и сжимал в кармане жетон. Металл нагрелся от тепла тела — или ему только казалось в этом липком, тягучем ужасе, когда каждая секунда длится вечность. Он сжимал его так сильно, что край впивался в ладонь, оставляя красный, пульсирующий след. Боль помогала держаться. Не чувствовать. Не думать. Не вспоминать. Ты справишься. Ты другой. Он не узнает. Рози сказала это утром, поправляя перед зеркалом свои безупречные локоны. Сказала легко, буднично, как говорят «не забудь хлеб» или «закрывай дверь». И Аластор кивнул. Конечно, не узнает. Восемь лет прошло. Восемь лет ада, восьми кругов, восьми жизней. Он сменил причёску, носит эти дурацкие яркие жилетки, улыбается как проклятый каждому встречному. Люцифер видел его мельком, пьяный, в полутьме прихожей, когда они с Рози только начинали этот фарс. Ни за что не узнает. Тогда почему сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание? Почему ладони вспотели, хотя на улице прохладно? Почему хочется развернуться и бежать, бежать без оглядки, пока этот порог не поглотил его целиком? Он поднял руку и постучал. Дверь открыла миссис Лавонь — та самая соседка, о которой говорила Рози. Аластор моргнул, и на секунду реальность исчезла, растворилась в этом лице, таком знакомом, таком родном. Та же седина, собранная в аккуратный пучок. Те же добрые морщинки у глаз. Тот же запах домашней выпечки, ванили и корицы, пропитавший её фартук насквозь. Элеонора. Сердце пропустило удар. Перед глазами на мгновение возникла другая кухня, другая женщина, другой запах — глины и чая. Аластор сжал жетон в кармане так сильно, что металл, кажется, прорвал кожу. — Алан? — спросила миссис Лавонь, улыбаясь той самой улыбкой, от которой хотелось плакать. — Рози предупредила, что вы придёте. Заходите, милый. Не стойте на пороге. Он вошёл. Прихожая пахла старым деревом, воском и... Аластор втянул воздух, пытаясь определить, пытаясь не потерять контроль. Кофе. Дорогой, горький, с кислинкой — тот самый, который Люцифер пил годами, который заказывал из маленькой обжарки в Италии, потому что «этот вкус напоминает мне о доме». И ещё что-то, едва уловимое, вплетённое в этот запах, как нить в ткань. Запах мужского одеколона. Сандал и цитрус. Тот же, что восемь лет назад. Мир качнулся. Аластор опёрся рукой о стену, делая вид, что поправляет обувь. — Люцифер уже уехал на работу, — щебетала миссис Лавонь, показывая ему дом с гордостью хозяйки, обожающей чужое пространство. — Вечно он на этих своих мероприятиях, бедный мальчик. Совсем себя не жалеет. Вот гостиная, видите, какая светлая? Он сам её обставлял, всё сам. Вот кухня, вот детская наверху. Чарли сейчас играет в своей комнате, я её покормила, но она всё равно капризничает — устала ждать папу. Очень привязана к нему, бедняжка. Аластор слушал вполуха. Он смотрел на вещи. Книги на полках — архитектурные альбомы в толстых переплётах, томики стихов на русском и английском, потрёпанный Достоевский, которого они читали вместе в той, другой жизни. На стене — репродукция картины с морем. Айвазовский. «Девятый вал». Люцифер обожал этого художника, говорил, что в его волнах есть что-то бесконечное, как любовь. На подоконнике — горшок с гибискусом. Тщательно ухоженным, с блестящими листьями и одним алым бутоном, готовым раскрыться. Гибискус. Материнский. Тот самый, который Люцифер пересадил из её дома в их квартиру, в их первый дом, когда Илона подарила ему отросток. Который они вместе поливали, шутя, что это их общий ребёнок. Который Люцифер, видимо, перевёз сюда, через океан, через годы, через всю свою новую жизнь. Аластор отвернулся. Слишком много воспоминаний. Слишком больно. Каждая вещь здесь кричала о прошлом, о нём, о том, что Люцифер ничего не забыл. — Я пойду к Чарли, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Чтобы не дрожал. Чтобы не выдал всего этого шторма, бушующего внутри. — Вы можете идти, миссис Лавонь. Спасибо вам большое. — Ох, милый, вы уверены? — старушка всплеснула руками. — Она иногда кусается, когда не в духе. Серьёзно, кусается. У неё это с тех пор, как мама ушла. — Уверен, — сказал Аластор и начал подниматься по лестнице. Дерево пело под ногами — скрипело знакомо-незнакомо, как голос из прошлого. Каждая ступенька отзывалась в груди глухой болью. На втором этаже горел свет в одной из комнат, оттуда доносилось тихое пение — детский голосок напевал что-то бессвязное, своё, выдуманное на ходу. Аластор постучал. — Войдите! — крикнули изнутри звонко, требовательно. Он открыл дверь.

***

Девочка сидела на ковре посреди комнаты, окружённая игрушками, как маленькая принцесса своими сокровищами. Куклы, плюшевые звери, конструктор, книжки с картинками — всё вперемешку, всё в полном хаосе, который бывает только в детских комнатах, где живёт счастье. Игрушек было много, всё дорогое, качественное — видно, что девочку балуют, как могут. Сама она была маленькой. Хрупкой, почти невесомой. С золотистыми волосами, собранными в два смешных хвостика, торчащих в разные стороны, как антенны, улавливающие всё вокруг. И с глазами Люцифера. Аластор замер на пороге, и время остановилось. Те же синие, ясные, как летнее небо в самый солнечный день. Тот же разрез, та же глубина, та же бесконечность, в которую он смотрел когда-то часами. Из другого лица, из детского, из чужого — но его глаза. Вот она, — подумал он, и мысль эта была острой, как лезвие ножа. — Частичка его. Продолжение. Наследница его души. — Ты кто? — спросила Чарли, разглядывая его с подозрением. В её взгляде читалась вся та настороженность, с которой дети встречают незнакомцев, — и в то же время любопытство, чистое, детское, неиспорченное. — Алан, — сказал Аластор, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Колени хрустнули, напоминая о возрасте и усталости. — Я помогаю Рози. Она сегодня занята, так что я посижу с тобой. — А где Рози? — Чарли склонила голову набок, изучая его. — Работает. — А папа? — На работе. Чарли нахмурилась, и это выражение лица было до боли, до крика знакомым — Люцифер точно так же хмурился, когда был чем-то недоволен, когда мир не соответствовал его ожиданиям. — Ты странный, — заявила она. — Почему? — Аластор почувствовал, как внутри всё сжалось. — У тебя глаза грустные, а улыбка весёлая. — Чарли ткнула в него пальцем для убедительности. — Так не бывает. Так неправильно. Аластор моргнул. Эта девочка с глазами Люцифера только что сформулировала суть его жизни за последние восемь лет. В одной фразе. Простой, детской, убийственно точной. — Бывает, — тихо сказал он. — Иногда бывает. Когда очень долго притворяешься. Чарли подумала, нахмурив лобик. Потом кивнула, принимая его ответ с той лёгкостью, с которой дети принимают самые сложные истины. — Ты есть хочешь? — спросила она, переключаясь на более важные темы. — Я есть хочу. А миссис Лавонь готовит невкусно. У неё всё сладкое. Слишком сладкое. Я уже не маленькая, чтобы только сладкое есть. — А что ты хочешь? — Не знаю. — Чарли вздохнула с той драматичностью, на которую способны только шестилетние девочки. — Что-нибудь, что папа любит. Он всегда готовит что-то вкусное, когда не пьёт эту гадость. Иногда мы вместе готовим, и тогда вкусно. — Гадость? — Виски. — Чарли сморщила носик, и в этом жесте было столько взрослой усталости, что у Аластора сжалось сердце. — От него пахнет противно. Он обещал не пахнуть, но всё равно пахнет. И сигаретами тоже. Я говорила ему, что это нехорошо, он кивает и обещает, а потом снова. Аластор почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. — Твой папа... — начал он осторожно, подбирая слова. — Он часто пьёт? — Часто. — Чарли пожала плечами с той детской непосредственностью, которая делает самые страшные вещи обыденными. — Он грустный всегда. Я думаю, он по кому-то скучает. Но не говорит по ком. Я спрашивала, а он сказал, что это взрослые дела и мне рано знать. А мне не рано! Мне шесть! Аластор молчал. В горле стоял огромный, колючий ком, который невозможно было сглотнуть. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. Колени снова хрустнули. — Идём на кухню. Я приготовлю тебе кое-что особенное. Твой папа это очень любил. Раньше. — Откуда ты знаешь, что он любит? — Чарли вскочила с ковра и подбежала к нему, схватив за руку. Её ладошка была маленькой, тёплой, доверчивой. — Рози рассказывала, — соврал Аластор легко, почти профессионально. За восемь лет он научился врать лучше, чем дышать.

***

Кухня встретила его светом и чистотой. Современная техника, гранитные столешницы, идеальный порядок — но в углу, на видном месте, стояла старая деревянная скалка, потёртая, со следами времени. Зачем-то сохранённая, зачем-то выставленная напоказ. Аластор провёл пальцем по её поверхности и понял сразу, без сомнений: это из их первого дома. Из той маленькой кухни у моря, где они готовили вместе, ссорились из-за специй, смеялись над пригоревшим ужином. Люцифер привёз её с собой. Через океан, через годы, через всю свою новую жизнь. Сохранил.

Он помнит, — подумал Аластор, и мысль эта обожгла сильнее любой боли. — Он всё помнит. Он открыл холодильник. Курица, рис, сладкий перец, сельдерей, лук, чеснок, томатная паста. И в дверце — маленькая баночка с кайенским перцем, которую Люцифер всегда добавлял во всё, что готовил. Всё есть. Как будто его ждали. — Ты умеешь готовить? — Чарли забралась на высокий стул у стойки, свесив ноги, и наблюдала за ним с живейшим любопытством. — Умею. — Аластор достал разделочную доску, нож, начал нарезать лук. — Когда-то много готовил. Для одного человека. — Для кого? — Для... — он запнулся, понимая, что ступил на опасную территорию. — Для одного человека. — Для любимого? — Чарли подалась вперёд, и в её глазах горел тот же самый огонь, с которым Люцифер когда-то задавал ему бесконечные вопросы обо всём на свете. Аластор поперхнулся. Нож замер в руке. Он обернулся. — Ты маленькая ещё такие вещи знать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не маленькая. — Чарли надула губы. — Мне шесть. Я всё понимаю. Папа так говорит, когда не хочет отвечать. А я правда всё понимаю. Она понимала. Пугающе много. — Да, — тихо сказал Аластор, возвращаясь к луку. Глаза щипало — то ли от лука, то ли от чего-то другого. — Для любимого. — А где он сейчас? — Его нет. — Умер? — Нет. — Аластор нарезал курицу, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Просто... нет. Чарли кивнула, принимая и это. Дети удивительно легко принимают то, что взрослые пытаются объяснить часами. Для них мир прост: есть — нет, любит — не любит, рядом — далеко. Аластор начал готовить. Руки делали работу автоматически, на мышечной памяти — нарезал курицу кубиками, лук — мельче, перец — полосками, рис промыл в дуршлаге до прозрачной воды. Джамбалайя. Любимое блюдо Люцифера, которое Аластор научился готовить специально для него, выпросив рецепт у одной старушки в Луизиане ещё в прошлой жизни, удивив его этим блюдом в их первую годовщину. Только острого соуса не добавил — для ребёнка. — Вкусно пахнет, — сказала Чарли, принюхиваясь, как маленький зверёк. Её носик смешно морщился. — Прямо как папа готовит. Только папа острый любит. Он всегда добавляет перец, даже когда говорит, что не будет. — Я без острого сделал. Для тебя. — А для папы с острым? — Чарли прищурилась, и этот прищур был таким люциферовским, таким родным, что у Аластора перехватило дыхание. — Для папы с острым, — сказал он, помешивая рис. — Ты его знаешь? — Чарли не отставала. — Папу? Аластор замер. Ложка застыла в руке. — Немного, — ответил он после паузы. — Давно. — Расскажи! — Чарли спрыгнула со стула и подбежала ближе, вцепившись в край стойки. — Пожалуйста! Расскажи, какой он был! Раньше, когда был не грустный! — Что рассказать? — Всё! — Чарли широко распахнула глаза. — Какой он был. Что делал. Чему радовался. Почему перестал радоваться. Аластор смотрел на неё и видел перед собой Люцифера — того самого, из прошлого. Светлого, тёплого, живого. До того как всё рухнуло. — Он был... — Аластор сглотнул ком в горле. — Он был похож на солнце. Понимаешь? Когда он смеялся, казалось, что в комнате становится светлее. Он верил в людей. Слишком сильно верил. Всегда искал в них хорошее, даже когда его не было. — Как папа, — кивнула Чарли. — Он всё ещё такой. Он всем помогает. Даже тем, кто не просит. — И любил... — голос Аластора дрогнул. — Он любил так, как будто завтра не наступит. Как будто это последний день на земле и нужно успеть отдать всё, что есть. Чарли слушала, открыв рот. В её глазах плескалось что-то такое, от чего у Аластора разрывалось сердце. — А почему он перестал? — спросила она шёпотом. — Почему теперь он грустный и пьёт эту гадость? — Потому что кто-то, кого он любил, сделал ему больно. Очень больно. — Аластор отвернулся к плите, чтобы она не видела его лица. — Так, что это сломало его внутри. — Ты? — голос Чарли был тихим, почти неслышным. — Нет. — Аластор покачал головой. — Не я. Другой человек. Который думал, что защищает его, а на самом деле... — он осекся, понимая, что заходит слишком далеко. — Иди сюда, пробуй. Готово. Он протянул ей ложку с джамбалайей. Чарли дунула, попробовала, зажмурилась. — Вкусно, — сказала она с полным ртом. — Очень вкусно. Ты будешь ещё приходить? — Не знаю, малыш. — Аластор погладил её по голове, и этот жест вышел сам собой, без контроля. — Может быть. — Приходи. — Чарли посмотрела на него снизу вверх. — Ты мне нравишься. Ты не притворяешься. Совсем. Даже когда улыбаешься. Аластор усмехнулся горько. Если бы она знала, как сильно он притворялся. Каждую секунду. Каждый день. Каждый год.

***

Они играли до самого вечера. Сначала в куклы — Аластор мужественно изображал голоса плюшевых зверей, и Чарли хохотала до упаду, заливисто, как колокольчик, и этот смех был самым чистым звуком, который он слышал за последние восемь лет. Потом строили башню из конструктора — Чарли хотела, чтобы башня доставала до потолка, и Аластор терпеливо объяснял про инженерные расчёты, про равновесие, про то, что даже самые высокие башни могут рухнуть, если фундамент слабый. — А ты инженер? — спросила Чарли, водружая очередной кубик на шаткую конструкцию. — Нет. — Аластор поправил башню, чтобы не упала. — Я просто много строил в своей жизни. — Дом? — Чарли замерла с кубиком в руке. — Да. Дом у моря. — Слова вырвались сами, прежде чем он успел их остановить. — Красивый? — Очень. — Аластор закрыл глаза на секунду, и перед ним возник тот дом — с большими окнами, выходящими на закат, с камином, у которого они грелись зимой, с верандой, где пили кофе по утрам. — С большими окнами, чтобы видеть море. И с камином, у которого можно сидеть вечерами и слушать, как дождь стучит по крыше. — А почему ты там не живёшь? — Чарли посмотрела на него серьёзно. — Потому что... — Аластор запнулся, подбирая слова. — Потому что иногда дома рушатся. Даже самые красивые. Даже те, которые строили с любовью. Чарли помолчала, обдумывая его слова. Потом сказала тихо: — У моего папы тоже был дом. У моря. Он мне показывал фотографии. Там был ещё один дядя, но папа про него не говорит. Только смотрит на фотографии и плачет, когда думает, что я не вижу. — Она подняла на него глаза. — Это ты был тем дядей? Аластор замер. Воздух кончился в лёгких. — Почему ты так думаешь? — спросил он хрипло. — Не знаю. — Чарли пожала плечами. — Просто чувствую. Ты смотришь на вещи так, будто они твои. На скалку смотрел, на цветок. И пахнет от тебя знакомо. Как от папы, только по-другому. Аластор закрыл глаза. На секунду ему показалось, что он сейчас сломается. Что маска, которую он носил восемь лет, треснет, и наружу вырвется всё то, что он так старательно хоронил. Вся боль. Вся любовь. Вся пустота. — Чарли, — сказал он, открывая глаза, — давай я уложу тебя спать. — Рано ещё! — возмутилась она, но в голосе уже слышалась усталость. — Уже поздно. — Аластор посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. — Скоро папа придёт. — А ты останешься? — Чарли схватила его за руку. — Ты с ним поговоришь? — Я... — Аластор помедлил. — Я не знаю. Наверное, уйду до его прихода. — Останься. — Чарли сжала его пальцы. Её ладошка была маленькой, но хватка — мёртвой. — Пожалуйста. Ты мне нравишься. И папе ты понравишься. Я знаю. — Откуда ты знаешь? — Я знаю. — Чарли посмотрела ему прямо в глаза. — Папе никто не нравится. Совсем. А ты другой. Ты на фотографию похож. На того дядю. Аластор не нашёлся, что ответить. Он просто кивнул и повёл её наверх, умываться и чистить зубы.

***

Он уложил Чарли в кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Она смотрела на него своими синими глазами — глазами Люцифера — и не отпускала его руку. — Расскажи сказку, — попросила она сонным голосом. — Какую? — Про любовь. — Чарли зевнула, прикрывая рот кулачком. — Чтобы со счастливым концом. Папа всегда рассказывает мне сказки со счастливым концом. — Я не знаю сказок со счастливым концом, — честно сказал Аластор. — Тогда придумай. Он помолчал. Потом начал, тихо, в темноте детской, где пахло сном и детством: — Жил-был мальчик. Он жил в очень бедной семье, и ему было очень трудно. Отец бил его, мать плакала, денег не хватало даже на еду. Но мальчик был сильным. Он выжил. А потом, когда он уже вырос, он встретил другого мальчика — из богатой семьи, но очень одинокого. У того было всё, кроме счастья. — Как в сказке, — прошептала Чарли, засыпая. — Да. Как в сказке. Они полюбили друг друга. Не потому, что им было нужно что-то друг от друга, а потому что без другого они не могли дышать. Они построили дом у моря и были счастливы много лет. — А потом? — А потом пришёл злой волшебник. — Голос Аластора дрогнул. — И сказал: «Вы должны расстаться, иначе я уничтожу всех, кого вы любите». И один мальчик сделал вид, что разлюбил другого, чтобы его спасти. А другой мальчик поверил и ушёл. И они оба были очень несчастны. Каждый думал, что другой его предал, а на самом деле оба пытались спасти друг друга. — А потом? — А потом они встретились снова. Через много лет. В чужом городе, в чужой стране. И один из них сидел сейчас у кроватки маленькой девочки и рассказывал ей сказку. — И что? — Чарли уже почти спала, глаза слипались. — Я не знаю, — прошептал Аластор. — Сказка ещё не закончилась. Финал не написан. — Я хочу, чтобы у них был счастливый конец, — пробормотала Чарли и провалилась в сон. Аластор посидел рядом, глядя на неё. На этого ребёнка с глазами Люцифера. На маленькое чудо, которое появилось в его жизни, пока он был далеко. На ту, что носила в себе частичку его любимого. Потом встал, поправил одеяло, поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, боясь разбудить — и тихо вышел.

***

Внизу хлопнула входная дверь. Аластор замер на лестнице, в темноте, где его не было видно. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как птица в клетке, как безумное. Шаги. Усталые, тяжёлые, шаркающие. Пауза — видимо, Люцифер вешал пальто в прихожей. Потом снова шаги, уже в сторону гостиной, где горел свет. Аластор спустился. Люцифер стоял у окна, спиной к нему, и наливал себе виски из графина. Плечи были опущены, голова чуть наклонена вперёд — поза человека, который несёт на себе тяжесть всего мира и давно уже привык к этой ноше. Весь его облик кричал об усталости, о бесконечной, всепоглощающей усталости. — Чарли спит? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был хриплым, прокуренным, чуть смазанным — уже пил где-то до этого. — Я думал, Рози будет сегодня. — Да, спит, — ответил Аластор. И замер, потому что голос выдал его. Слишком низко, слишком знакомо для того, кто знал. Люцифер обернулся. И мир остановился. Аластор смотрел на него и не узнавал. Тот Люцифер, которого он помнил — светлый, тёплый, с наивным блеском в глазах, с лёгкостью в движениях, — исчез. Сгорел. Умер. Перед ним стоял другой человек. Худой. Страшно худой — скулы заострились, как лезвия ножей, глаза провалились в тёмные, почти чёрные круги, кожа имела нездоровый сероватый оттенок, как у людей, которые давно не видят солнца. Но при этом — шире в плечах, мужественнее, жёстче, словно время вырезало из него всё лишнее, оставив только стальной каркас. Взгляд — не тот ясный, открытый, которым он смотрел на мир когда-то. Теперь это был взгляд человека, который слишком много видел и слишком мало спал. Взгляд, в котором плескалась та же самая пустота, что и у Аластора. Он был красив. Всё ещё красив. Но красотой разбитой статуи, которую время и ветер превратили в руину. Красотой человека, который умер внутри, но продолжает ходить, говорить, работать — ради кого-то другого. — Кто вы? — спросил Люцифер, и в его голосе не было интереса. Только усталая вежливость, только автоматическая любезность, выработанная годами светских мероприятий. Он скользнул взглядом по лицу Аластора, по его одежде, по улыбке, застывшей на губах, — и не увидел ничего. — А, вы помощник Рози? Алан, кажется? Она говорила. — Да, — сказал Аластор. Голос слушался плохо, как сломанный инструмент. — Алан. Я подменял Рози сегодня. Она просила передать, что всё в порядке. — Спасибо, что посидели. — Люцифер отвернулся к окну, сделал большой глоток виски. — Она не капризничала? Чарли? — Нет. — Аластор сжимал жетон в кармане так сильно, что металл, кажется, прорезал кожу. — Мы... мы хорошо провели время. Готовили вместе. Играли. — Это хорошо. — Люцифер снова глотнул, не глядя на него. — Рози её обожает. Говорит, вы тоже любите детей. Что у вас с ними хорошо получается. — Люблю. — Аластор смотрел на его спину, на линию позвоночника, выступающую под рубашкой, на то, как дрожат пальцы, сжимающие бокал. — Детей люблю. Пауза. Тишина в комнате была густой, тяжёлой, как вода. Аластор стоял, не в силах двинуться с места. Он смотрел на Люцифера и видел всё: и эту страшную худобу, и синяки под глазами, и неестественно прямую спину, и то, как он опирается свободной рукой о подоконник, будто боится упасть. — Выпьете? — спросил Люцифер, не оборачиваясь. — За труды. Виски хороший, шотландский. Любите виски? — Я... — Аластор хотел отказаться. Хотел уйти, бежать, пока маска держится, пока он не сорвался. Пока Люцифер не посмотрел на него ещё раз, внимательнее. Но ноги не слушались. Тело отказывалось подчиняться. — Давайте, — сказал он. Люцифер налил второй бокал, протянул ему, не глядя. Их пальцы почти соприкоснулись. Почти. Аластор взял виски. Сделал глоток. Горько, обжигающе, как вся его жизнь. Огонь прокатился по горлу, упал в желудок, разлился теплом. Они стояли у окна, глядя на ночной Новый Орлеан. Город сиял огнями, где-то играл джаз, где-то смеялись люди. А здесь, в этой комнате, было тихо. Тишина давила на уши. Люцифер молчал, погружённый в свои мысли. Аластор молчал, потому что боялся, что любое слово разрушит хрупкую реальность, в которой он ещё мог стоять рядом с ним. — У вас руки... — вдруг сказал Люцифер, глядя в окно. — В шрамах. Аластор замер. Опустил взгляд на свои пальцы, сжимающие бокал. Старые шрамы, полученные в прошлой жизни — от отца, от работы, от драк, от всего сразу. Белые полосы на смуглой коже. — Бывает, — ровно сказал он. — Жизнь. — Я знаю одного человека, — медленно произнёс Люцифер. В его голосе появилась странная интонация — будто он говорил сам с собой, забыв о присутствии другого. — У него были такие же руки. Много работал, много дрался. Но он никогда не показывал, что ему больно. Только руки выдавали. Аластор молчал. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — И ещё он всегда экономил движения, — продолжал Люцифер, всё так же глядя в окно. — Не делал лишнего. Никогда. Как хищник, как зверь, который привык выживать. Я это сразу заметил, когда... когда мы встретились. Тишина повисла в комнате, готовая лопнуть в любую секунду. — Вы кого-то мне напоминаете, — сказал Люцифер, поворачиваясь к нему. — С самого начала, как только я вас увидел. Что-то в вас есть... — Он всмотрелся в лицо Аластора. Вглядывался долго, пристально, изучающе. Аластор заставил себя улыбнуться. Той самой улыбкой, которую отрепетировал за восемь лет. Которая стала его второй кожей. — Я просто похож на кого-то из вашего прошлого, — сказал он. Голос не дрогнул. — Бывает. Люди часто находят сходство там, где его нет. — Да, — кивнул Люцифер. — Наверное. Но взгляд его не отпускал. Он смотрел на Аластора, и что-то в этом взгляде менялось. Сначала — просто усталое любопытство. Потом — лёгкое недоумение, как будто он пытался вспомнить что-то важное. Потом... Он посмотрел в глаза. Прямо. В упор. В те самые карие глаза, которые знал лучше всего на свете. Которые видел во сне тысячи ночей подряд. Аластор не выдержал первым — отвёл взгляд, сделал вид, что рассматривает комнату, картину на стене, гибискус на подоконнике. Но было поздно. Люцифер замер. Его пальцы, сжимающие бокал, побелели до костяшек. — Вы... — начал он, и голос дрогнул, сломался. — Можно вас спросить? — Спрашивайте. — Вы давно в Новом Орлеане? — Несколько лет. — Аластор смотрел куда угодно, только не на него. — А до этого? — Много где был. Работа такая. — А до этого? Пауза. Тишина звенела в ушах. — В Европе, — сказал Аластор. — В разных местах. — А ещё раньше? — Люцифер... — начал Аластор, но осекся, потому что имя сорвалось с губ слишком легко, слишком привычно. Слишком по-свойски. Люцифер сделал шаг ближе. Теперь они стояли совсем рядом, и Аластор чувствовал его запах — сандал, виски, сигареты, болезнь, усталость. И что-то ещё, неуловимо родное, что невозможно забыть. — Простите, — сказал Люцифер, и в его голосе появилась странная, почти умоляющая нотка. — Я понимаю, как это глупо звучит, как безумно, но... можно я посмотрю на ваши руки? Ещё раз? Пожалуйста. Аластор медленно протянул руку. Ладонью вверх. Пальцы чуть дрожали — он не мог это контролировать. Люцифер взял её. Осторожно, будто боялся сломать, будто держал в руках не живую плоть, а хрупкое стекло. Провёл пальцем по шрамам на костяшках, по старому ожогу от щёлочи на запястье, по линиям, которые знал наизусть, которые целовал когда-то. — Где вы это получили? — спросил он тихо, не поднимая глаз. — Давно. — Аластор смотрел на его макушку, на золотистые волосы, в которых появилась седина. — В другой жизни. — Это... — Люцифер сглотнул, и кадык дёрнулся. — Это от щёлочи, да? Когда чинили трубы в старом доме? Тот прорыв, который мы... который вы чинили сами, потому что вызвать сантехника было дорого? Аластор молчал. Не мог говорить. Воздух кончился. — И эти, — Люцифер коснулся шрамов на костяшках, самых старых, самых глубоких. — Это от отца. Вы рассказывали. В ту ночь, когда я приехал к вам с бинтами. Вы сказали, что это память, от которой не избавиться. Тишина. Люцифер поднял глаза. Посмотрел в лицо Аластора. Долго. Пристально. Ища — и находя. — Аластор, — выдохнул он. Это было не имя. Это был крик. Мольба. Чудо, в которое невозможно поверить. Слёзы хлынули из его глаз, но он не замечал их. Аластор стоял, не двигаясь. Внутри него рушились все стены, которые он строил восемь лет. Кирпичик за кирпичиком, слой за слоем. Рушились с грохотом, с болью, с невыносимым облегчением. — Люцифер, — сказал он. И всё. Больше ничего не нужно было говорить. Они смотрели друг на друга, и время исчезло, растворилось, перестало существовать. Восемь лет одиночества, боли, пустоты, попыток забыть и невозможности это сделать — всё это было сейчас в их взглядах. Люцифер протянул руку, коснулся его лица. Пальцы дрожали, щека под ними горела. Он провёл по скуле, по подбородку, по губам — изучая, проверяя, не сон ли это. — Ты жив, — прошептал он. — Ты здесь. Ты правда здесь. — Я здесь. — Я искал тебя. — Голос срывался, слова путались. — Я звонил. Я писал. Я нанял детективов. Я объездил пол-Европы. Я... — Я знаю. — Аластор перехватил его руку, прижал к своей щеке. — Я сменил номер. Я исчез. Я не хотел, чтобы ты нашёл. Люцифер отшатнулся, будто его ударили. Боль исказила его лицо. — Ты... специально? Чтобы я не нашёл? — Да. — Чтобы я страдал? Чтобы я сдох от тоски? — Чтобы ты был в безопасности. — Аластор смотрел на него, и в его глазах не было ничего, кроме правды. — Я думал, если ты не найдёшь меня, если я исчезну навсегда, ты сможешь жить дальше. Забудешь. Будешь счастлив. — Счастлив? — Люцифер рассмеялся — страшно, истерично. — Посмотри на меня! Я похож на счастливого? Я без тебя не дышу! Я без тебя мёртвый! — Я знаю. — Аластор сжал его руку. — Я тоже. — Тогда зачем? — Люцифер рванулся к нему, схватил за плечи. — Зачем ты ушёл? Зачем не дал мне объяснить? Зачем... — голос сорвался на крик, но тут же упал до шёпота. — Зачем ты оставил меня одного на восемь лет? — Потому что я убил человека. — Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. — В ту ночь, когда ты меня выгнал. Люцифер замер. Руки на его плечах дрогнули. — Что? — Моей матери больше нет. — Аластор смотрел прямо в его глаза, и в этом взгляде была вся боль мира. — Она умерла в ту ночь. — Я не... — Люцифер побелел, как мел. Губы шевелились беззвучно. — Гектор пришёл к ней. — Аластор говорил ровно, без эмоций. Только факты. Только правда, которую он носил в себе восемь лет. — Пьяный. Злой. Из-за того, что я ушёл, из-за того, что он проиграл, из-за того, что она никогда его не боялась. Он избил её до смерти. А я приехал на следующее утро и нашёл её на полу в студии. Люцифер покачнулся. Его лицо стало серым. — А рядом сидел он, — голос Аластора дрогнул впервые. — Пьяный, рыдающий, бормочущий «прости». И я взял нож. Тот самый, которым она резала хлеб за минуту до того, как он вошёл. И убил его. Тишина. Абсолютная, звенящая, гробовая. — Я убил своего отца, Люцифер. Своими руками. — Аластор посмотрел на свои ладони, будто видел их впервые. — А потом сбежал. Потому что если бы меня поймали, меня бы посадили навсегда. И я не мог — я должен был жить. Хотя бы для того, чтобы помнить её. Чтобы носить эту память. Люцифер сделал шаг к нему, протянул руку. Аластор отшатнулся. — Не надо. Не прикасайся ко мне. — Аластор... — Ты не слышишь? — В голосе появилась сталь. — Я убийца. Я работаю на серийную убийцу, помогаю ей заметать следы. Я стал тем, кого всегда боялся стать, — чудовищем. Монстром. Точно таким же, как Гектор. — Ты не такой, — прошептал Люцифер. — Такой. — Аластор отступил ещё на шаг. — И ты со своей ложью, со своим «спасением» — ты сделал это возможным. Если бы ты сказал мне правду тогда, если бы не играл в благородство, я был бы рядом с мамой. Я бы защитил её. Она была бы жива. Каждое слово било наотмашь, как пощёчина. — Я не знал. — Люцифер стоял, не в силах двинуться с места. По его лицу текли слёзы. — Клянусь тебе, я не знал. Я думал, что спасаю тебя. Отец сказал, что уничтожит твою мать, твою семью, тебя, если я не сделаю это по-хорошему. Я думал, если ты возненавидишь меня, ты будешь в безопасности. — Ты думал. — Аластор покачал головой. — А я потерял всё. Маму. Дом. Тебя. Себя. Он развернулся и пошёл к двери. Люцифер бросился за ним, схватил за руку, вцепился мёртвой хваткой. — Постой! — крикнул он. — Прошу тебя! Не уходи снова! Я не вынесу! Аластор замер. Не оборачиваясь. — Дай мне шанс. — Голос Люцифера срывался, ломался, превращался в мольбу. — Я не прошу прощения. Я не имею права. Я знаю, что виноват. Но дай мне хотя бы попытаться. Ради Чарли. Ради того, что у нас было. Ради... — Ради чего? — Аластор обернулся. В его глазах была пустота — та самая, которую Люцифер видел восемь лет назад. — Ради призраков? Их нет. Я убил их. Ты убил их. Мы оба. — Ради нас. — Люцифер шагнул к нему, не отпуская руки. — Ради того, что ещё может быть. Ради того, что мы ещё можем спасти. Аластор смотрел на него долго. Очень долго. Вглядывался в это измученное лицо, в эти глаза, полные слёз и надежды, в эту душу, которую когда-то любил больше жизни. Потом медленно, очень медленно, высвободил руку. — Прощай, Люцифер, — сказал он тихо. — Береги Чарли. Она хорошая девочка. Слишком хорошая для этого мира. Не дай ей стать такой, как мы. — Аластор... — И перестань пить. — Он посмотрел на бокал в руке Люцифера. — Она волнуется. Дети всё видят. И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Люцифер стоял посреди комнаты, глядя на неё. Потом медленно опустился на колени. Потом — на пол. Сел спиной к стене, лицом в пустоту, обхватил голову руками. Он уже не плакал. Слёзы кончились восемь лет назад, и сейчас вытекли все до последней. Он просто сидел и смотрел на дверь, за которой только что исчезла его единственная любовь. Во второй раз. И на этот раз — навсегда. Наверху спала Чарли. Внизу остывала джамбалайя, которую Аластор готовил для неё. Та самая, с тем же вкусом, что и много лет назад. Пахло домом. Пахло счастьем. Пахло тем, что могло бы быть. А Люцифер сидел на полу и думал о том, что вселенная — жестокая штука. Она даёт второй шанс только для того, чтобы отнять его снова. Она показывает тебе свет, чтобы ты острее чувствовал темноту. Где-то в городе заиграла труба. Печально, тягуче, как плач.

***

Аластор шёл по ночному Новому Орлеану, не разбирая дороги. Джаз лился из открытых дверей баров, смех, крики, запах жареной еды, жареных чувств, жареной жизни. Он не слышал ничего. В ушах стоял голос Люцифера: «Ради нас. Ради того, что ещё может быть». Ради нас. А нас нет. И не было. Была иллюзия, которую они оба так старательно поддерживали. Был мираж, который рассыпался в прах при первом же столкновении с реальностью. Он зашёл в какой-то тёмный переулок, прислонился спиной к холодной кирпичной стене. Достал из кармана жетон. Посмотрел на него при свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь листву. Металл блестел тускло, как и восемь лет назад. Как и всегда. Как напоминание о том, что было и чего уже не вернуть. — Прости, мама, — прошептал он в пустоту. — Я не справился. Я не смог. Я слишком слаб. Где-то далеко заиграла труба. Печально, тягуче, как плач по несбывшемуся. Аластор спрятал жетон обратно в карман. Выпрямился. Пошёл дальше. Домой. К Рози. К своей нормальной, пустой, безопасной жизни. Где нет Люцифера. Нет надежды. Нет боли. Только работа, только тени, только тишина. Но в кармане, прижатый к бедру, лежал жетон. Напоминание. Якорь. Надежда, которую невозможно убить. И где-то в глубине души, там, где ещё теплился крошечный огонёк, Аластор знал: это не конец. Это только начало. Их встреча произошла. Рана открылась. Кровь заструилась снова. Но в этой крови, в этой боли, в этом хаосе уже зарождалось что-то новое. Что-то, чему ещё предстояло родиться. Финал не написан. Сказка не закончена. И возможно, совсем скоро, когда город уснёт, а джаз затихнет, они встретятся снова. Уже не как призраки прошлого. А как люди, у которых есть шанс. Шанс на исцеление. Шанс на прощение. Шанс на любовь, которую не убить ни временем, ни расстоянием, ни самой смертью. Новый Орлеан ждал. Тишина дышала. Тени на пороге затаились в ожидании. Чудо уже началось.