Шёлк и Щёлочь

Солнце взошло над Новым Орлеаном, но Аластор не видел его. Он сидел на балконе квартиры Рози, сжимая в пальцах жетон. Металл нагрелся от тепла тела — или от того, сколько раз за эти дни он проводил по нему большим пальцем, стирая грань между прошлым и настоящим. Город внизу просыпался: где-то заиграл уличный музыкант, запахло кофе и жареными пончиками, редкие машины шуршали по влажному после ночи асфальту. Аластор не слышал ничего. В ушах стоял голос Люцифера: «Ради нас. Ради того, что ещё может быть». — Ты опять не спал. Рози вышла на балкон бесшумно, как кошка. В руках — две кружки с дымящимся кофе. Она поставила одну рядом с ним, вторую взяла сама, закурила, выпустив струю дыма в утреннее небо. — Не могу, — ответил Аластор, не глядя на неё. Пальцы продолжали гладить жетон. — Из-за него? — Рози кивнула куда-то в сторону Французского квартала, туда, где в старом особняке, наверное, тоже кто-то не спал. — Из-за всего. — Он помолчал. — Из-за него. Из-за Чарли. Из-за того, что я не знаю, как с этим жить. Рози затянулась глубоко, смакуя. Дым поплыл в воздухе, растворяясь в золоте утра. — У меня к тебе дело, — сказала она. Голос был ровным, но Аластор знал её достаточно хорошо, чтобы уловить напряжение. — Какое? — Я заболела. — Она хмыкнула, будто сама не верила в это. — Серьёзно. Температура под сорок, встать не могу, голова раскалывается, всё тело ломит. Нужно, чтобы ты подменил меня с Чарли. Аластор замер. Пальцы сжали жетон так, что край впился в ладонь. — Нет. — Да. — Рози даже не повысила голос. — Всего на пару дней. Пока я не встану на ноги. — Рози, я не могу войти в этот дом снова. — Он повернулся к ней, и в его глазах было что-то, от чего даже она, видавшая виды, отвела взгляд. — Ты знаешь, что там было. Ты знаешь, чего мне стоило выйти оттуда. — Знаю. — Она затушила сигарету о перила, щелчком отправила окурок вниз. — И поэтому ты пойдёшь. — Что? — Потому что Чарли тебя ждёт. — Рози посмотрела на него в упор. — Она спрашивала. Несколько раз. Когда ты придёшь? Почему ты ушёл? Будешь ли ты ещё готовить ту вкусную джамбалайю? Она к тебе привязалась, Аластор. Сильнее, чем можно было ожидать. Он молчал. Внутри всё сжималось. — И потому, — Рози сделала паузу, — что он тебя не переживёт, если ты снова откажешь. Ты видел его? Я видела. Он разваливается на части. И если ты не дашь ему шанс, он просто... исчезнет. Не физически — внутри. Аластор долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на город, на крыши, на джазовые вывески, на эту чужую жизнь, которая за восемь лет стала его жизнью. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но только ради Чарли. Рози кивнула, довольно улыбаясь. — Я знала, что ты согласишься. — Ты всегда всё знаешь. — Именно поэтому я до сих пор жива, дорогой. — Она хлопнула его по плечу. — Иди собирайся. И передай мелкой, что тётя Рози скоро вернётся и принесёт ей шоколадку.

***

Аластор стоял перед дверью особняка во Французском квартале и сжимал в кармане жетон. Второй раз за неделю. Второй раз он стоял на этом пороге, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Только теперь внутри не было той стальной брони, которую он носил восемь лет. Теперь броня дала трещину. Теперь он знал, что Люцифер тоже носит в себе пустоту. Что он тоже сломан. Что они оба — два осколка одной разбитой вазы, которые чудом нашлись в этом огромном мире. Он поднял руку и постучал. Дверь открылась не сразу. Сначала были шаги — медленные, тяжёлые, будто человек нёс на себе непосильный груз. Потом щёлкнул замок. Потом дверь распахнулась. Люцифер стоял на пороге. Аластор смотрел на него и с трудом узнавал того человека, которого видел несколько дней назад. Тогда, после их встречи, Люцифер был просто плох. Сейчас он выглядел... мёртвым. Бледный, как полотно, осунувшийся так, что скулы, казалось, прорезали кожу. Под глазами — тени, синие, глубокие, как синяки. Взгляд — пустой, безжизненный, устремлённый куда-то сквозь Аластора, сквозь стены, сквозь реальность. Руки — он не мог их не заметить — мелко дрожали, будто у алкоголика с многолетним стажем. — Рози заболела, — сказал Аластор, глядя в сторону, на дверной косяк, на цветок в горшке у входа — куда угодно, только не в эти глаза, полные такой боли, что её физически чувствовалось кожей. — Я на пару дней. Присмотрю за Чарли. Люцифер смотрел на него. Долго. Очень долго. Так долго, что Аластор уже собрался повторить, проверить, не оглох ли он, не ушёл ли в своё обычное состояние отключки от реальности. — Хорошо, — наконец сказал Люцифер. Голос был безжизненным, плоским, как старая пластинка. — Проходи. Он отступил в сторону, пропуская Аластора внутрь. Они не смотрели друг на друга. Люцифер — в пол. Аластор — на лестницу, ведущую наверх, туда, где, наверное, уже проснулась Чарли. — Она наверху, — сказал Люцифер, будто прочитав его мысли. — Завтракает. Точнее, отказывается завтракать. Говорит, что без тебя еда невкусная. В его голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку, но тут же погасло. — Я пойду к ней, — сказал Аластор и начал подниматься по лестнице. — Аластор. Он замер, не оборачиваясь. — Спасибо, что пришёл. Аластор постоял секунду, сжимая перила. Потом продолжил подниматься, не ответив.

***

Чарли сидела на ковре в своей комнате, окружённая игрушками, и с таким мрачным видом ковыряла ложкой в тарелке с кашей, будто та была её личным врагом. Услышав шаги, она подняла голову — и её лицо преобразилось. — Дядя Алан! Она взвизгнула так, что, наверное, было слышно на всей улице. Вскочила, опрокинув тарелку (каша потекла по ковру, но кому какое дело), и бросилась к нему, повиснув на шее с такой силой, что Аластор покачнулся. — Ты вернулся! Я знала! Я говорила папе, что ты вернёшься! Я каждое утро говорила: «Папа, сегодня дядя Алан придёт», а он говорил «не надейся», а я говорила «буду надеяться», и вот ты здесь! Аластор поймал её, прижал к себе. Маленькое, тёплое тельце пахло детским шампунем и счастьем. Он закрыл глаза на секунду — слишком похожа. Слишком. Эти глаза, эти интонации, эта манера говорить без остановки — всё от него. — Я на пару дней, малышка, — сказал он, когда она немного успокоилась и отпустила его шею, но продолжала висеть на руке. — Рози болеет. Нужно посидеть с тобой. — А потом? — Чарли посмотрела на него с надеждой. — Потом... — Аластор замялся. — Потом посмотрим. Чарли довольно кивнула. Этого ей было достаточно. Она была ребёнком, который привык довольствоваться тем, что дают. — Пойдём! — Она потащила его в комнату. — Я тебе всё покажу! У меня новые краски! И книжка, которую папа читал! И конструктор, знаешь, такой сложный, я сама не могу, а ты поможешь? — Помогу, — сказал Аластор, позволяя увлечь себя в этот вихрь. Они играли весь день. Рисовали — Чарли малевала какие-то абстрактные фигуры и объясняла, что это «папа, дядя Алан и я на пикнике». Строили из конструктора — Чарли снова хотела башню до потолка, Аластор пытался её построить, но в итоге башня всё равно рухнула, вызвав бурю детского смеха. Читали книжку — Чарли заставляла его изображать всех персонажей разными голосами и хохотала до упаду. Аластор играл, улыбался, отвечал на бесконечные вопросы, но краем глаза всё время ловил тени в коридоре. Люцифер не выходил из кабинета. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука — ни шагов, ни кашля, ни дыхания. Только тишина. Глубокая, мёртвая тишина, от которой у Аластора холодело внутри.

***

Вечером, уложив Чарли спать (после трёх сказок, двух стаканов воды и обещания, что завтра он снова будет здесь), Аластор вышел в коридор. И столкнулся с Люцифером. Тот стоял, прислонившись к стене, будто только что вышел — может, в туалет, может, за водой. В тусклом свете ночника он выглядел ещё хуже, чем утром. Казалось, он постарел на десять лет за один день. Рубашка мятая, волосы взлохмачены, взгляд — отсутствующий. Их взгляды встретились. Тишина. Длинная, тягучая, как патока. Люцифер отвёл глаза первым. Развернулся и ушёл в свою комнату, закрыв дверь. Аластор остался стоять в коридоре, сжимая в кармане жетон и чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он умирает, — подумал Аластор. — Прямо на глазах.

***

Ночью Аластор не спал. Он сидел в гостиной, в том самом кресле, где несколько дней назад Люцифер смотрел на его руки и узнавал шрамы. Смотрел в окно на огни ночного города, слушал далёкий джаз, думал о том, как глупо устроена жизнь. За его спиной послышались шаги. Тихие, крадущиеся — Люцифер спускался по лестнице. Наверное, за водой. Наверное, в очередной раз не мог уснуть. Он прошёл мимо гостиной, не глядя. Аластор слышал, как он на кухне открыл кран, как налил воду в стакан. Потом шаги обратно. Люцифер остановился в дверях гостиной. — Ты не спишь, — сказал он. — Ты тоже, — ответил Аластор, не оборачиваясь. — Я всегда не сплю. Люцифер вошёл, сел в кресло напротив. Между ними был метр пустоты. Метр, который казался непреодолимой пропастью. Они сидели в тишине до рассвета. Не говорили ни слова. Просто существовали в одном пространстве, и этого было достаточно. Иногда Аластор ловил на себе взгляд Люцифера — тяжёлый, изучающий, полный боли и надежды. Иногда Люцифер отворачивался к окну и, кажется, забывал, что в комнате есть кто-то ещё. Когда за окном начало светать, Люцифер встал и ушёл наверх, не сказав ни слова. Аластор остался сидеть, глядя, как розовеет небо над Новым Орлеаном. Это будет долгий день, — подумал он. Он не ошибся.

***

Утро началось с Чарли. Она ворвалась в гостиную, как маленький ураган, запрыгнула к Аластору на колени и заявила: — Дядя Алан, пойдём на кухню! Приготовь джамбалайю! Ту самую, вкусную! Папа её любит! — Чарли, ещё рано, — попытался возразить Аластор, но она уже тащила его за руку. На кухне было светло. Чарли забралась на свой стул, болтая ногами. Аластор открыл холодильник, достал продукты. Руки делали работу автоматически — нарезал курицу, лук, перец, промыл рис. На лестнице послышались шаги. Люцифер спустился — помятый, небритый, в старом халате, накинутом поверх пижамы. Сел за стол, налил себе кофе. Руки слегка дрожали — Аластор заметил это краем глаза. — Пап, смотри, дядя Алан готовит! — Чарли сияла. — Вижу, — тихо ответил Люцифер, глядя в окно. Аластор готовил молча. Чарли болтала без умолку — про школу, про подружку Мию, про то, что хочет собаку, но папа не разрешает. Люцифер молчал, изредка кивая. Аластор молчал, слушая её голос и думая о том, как странно всё устроено. Когда джамбалайя была готова, Аластор разложил её по тарелкам. Чарли набросилась на еду с энтузиазмом голодного волчонка. Люцифер сидел, не притрагиваясь к своей порции. — Пап, а почему ты не ешь? — спросила Чарли с полным ртом. — Не хочется, — ответил Люцифер, глядя в окно. — А дядя Алан вкусно готовит. Попробуй! Пожалуйста! Люцифер медленно, будто через силу, взял ложку. Попробовал. Закрыл глаза. На его лице отразилась целая гамма чувств, которые он пытался скрыть. Вкус детства. Вкус дома. Вкус того счастья, которое было разрушено. Вкус любви, которую он не смог уберечь. — Вкусно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Как тогда. Аластор замер с ножом в руке. Пальцы, нарезавшие овощи, остановились на секунду — всего на секунду, но достаточно, чтобы Чарли ничего не заметила. Люцифер быстро допил кофе и ушёл в кабинет. Аластор слышал, как закрылась дверь. Слышал, как щёлкнул замок. Слышал, как наступила тишина. — Почему папа ушёл? — спросила Чарли, доедая джамбалайю. — Не знаю, малыш, — ответил Аластор, глядя на закрытую дверь. — Наверное, устал. — Он всегда устаёт, — вздохнула Чарли с той взрослой интонацией, от которой у Аластора сжималось сердце. Аластор промолчал. Что он мог сказать?

***

День тянулся бесконечно. Чарли играла в гостиной, и Аластор сидел рядом, но мысли его были далеко. Он думал о Люцифере, запертом в кабинете. О его дрожащих руках. О пустом взгляде. О том, как он уходил от любого контакта, будто боялся, что если подойдёт ближе, то рассыплется на части. — Дядя Алан? — Чарли отвлекла его от мыслей. — Ммм? — А почему папа к нам не выходит? — Она сидела на ковре, обняв плюшевого зайца. В её глазах была такая серьёзность, что Аластору стало не по себе. — Он целый день в кабинете сидит. И не ест ничего. И не спит, я знаю, я ночью просыпалась, а он сидел и в стену смотрел. — Он просто... — Аластор запнулся, подбирая слова. — У него много работы. — Врёшь, — сказала Чарли. Просто, без обиды. — Ты тоже врёшь, как и он. Вы оба врёте, а я всё вижу. Аластор промолчал. — Дядя Алан, — Чарли подползла ближе и посмотрела на него снизу вверх, — на тех фотографиях — ты. Я знаю. И тебя на самом деле зовут Аластор. Папа сказал. У Аластора перехватило дыхание. — Чарли... — Ты не уходи больше, ладно? — Она схватила его за руку. — Пожалуйста. Он без тебя умирает. Я не хочу, чтобы папа умирал. Аластор сглотнул ком в горле. Притянул её к себе, обнял. — Я постараюсь, малыш, — сказал он хрипло. — Честно. Я постараюсь.

***

Вечером, когда Чарли уже спала, Аластор пошёл на кухню за водой. Коридор был тёмен, только ночник у лестницы отбрасывал тусклый свет. Проходя мимо кабинета Люцифера, Аластор заметил, что дверь приоткрыта. Он остановился. Заглянул внутрь. Люцифер сидел за столом, уткнувшись лбом в сложенные руки. Не двигался. Не дышал, казалось. Просто застывшая статуя, памятник самому себе. Аластор стоял в коридоре и смотрел на него. На этого человека, которого любил больше жизни. На эту сломанную, раздавленную, уничтоженную горем душу. Я сделал это с тобой, — подумал он. — Я. Своим уходом. Он заставил себя уйти. Но эта картина — Люцифер, застывший в позе полного отчаяния — осталась перед глазами.

***

Поздним вечером, когда весь дом затих, Аластор сидел на кухне с чашкой давно остывшего чая и смотрел в темноту за окном. Шаги на лестнице он услышал сразу. Люцифер спустился — медленно, держась за перила. Прошёл на кухню, налил себе воды. Сел за стол напротив Аластора. Между ними снова был метр пустоты. — Не спится? — спросил Аластор, не глядя на него. — Обычное дело, — ответил Люцифер. Голос был тихим, хриплым, будто он не пользовался им годами. Тишина. Тягучая, густая, как мёд. — Можно задать вопрос? — Люцифер смотрел в стол, на свои руки, сцепленные в замок. — Валяй. — Ты... — Он запнулся, сглотнул. — Ты ненавидишь меня? Сильно? Аластор медленно повернулся к нему. Посмотрел в эти глаза — синие, усталые, полные такой боли, что её можно было резать ножом. — Хочешь честно? — Всегда. — В голосе Люцифера прозвучало что-то похожее на мольбу. — Только честно. Пожалуйста. Аластор помолчал. Собрался с мыслями. — Я пытался, — сказал он наконец. — Восемь лет пытался тебя ненавидеть. Каждый день. Каждую ночь. Я говорил себе: он предал тебя, он бросил тебя, он разрушил твою жизнь. Ненавидь его. — И? — И не вышло. — Аластор усмехнулся горько. — Это было бы проще — ненавидеть. Тогда можно было бы жить дальше, не оглядываясь. Но не вышло. Люцифер поднял глаза. В них — боль и надежда, перемешанные так тесно, что не разделить. — Тогда почему ты ушёл? — спросил он тихо. — Тогда, в прошлый раз? Я думал... я надеялся, что если увижу тебя, если объясню... Может быть, ты поймёшь. Может быть, дашь шанс. — Ты объяснил, — сказал Аластор, отворачиваясь к окну. — Я услышал. Всё услышал. Про отца, про ультиматум, про то, что ты пытался меня спасти. Я понял. — Тогда почему? — Потому что это ничего не меняет, Люцифер. — Голос Аластора дрогнул впервые. — Мама не вернётся. Годы не вернутся. Я стал убийцей. Я помогал Рози заметать следы. Я жил в аду — и ты тоже. И я не знаю, как с этим жить дальше. Люцифер молчал. Смотрел на свои руки. — Я тоже не знаю, — сказал он наконец. — Я тоже не знаю, как жить. Восемь лет не знаю. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец. — Можно тебя попросить? — вдруг сказал Люцифер. Голос его дрогнул — всего на мгновение, но Аластор услышал. — О чём? — Просто... — Люцифер сглотнул. — Посиди со мной. Не уходи наверх. Я не могу один сегодня. Совсем не могу. Последние слова прозвучали так, будто их вырывали из груди клещами. Будто каждое слово стоило ему неимоверных усилий. Аластор посмотрел на него. На этого человека, который когда-то был для него всем. Который до сих пор был всем, сколько он ни пытался это отрицать. — Ладно, — сказал он. Они сидели на кухне. Час. Два. Говорили о ерунде — о Чарли, о школе, о погоде в Новом Орлеане, о джазе, о том, что Рози выздоравливает и завтра, наверное, уже придёт. Не касаясь главного. Просто существуя рядом. Просто дыша одним воздухом. И этого было достаточно.

***

Часа в два ночи Люцифер встал, чтобы налить воды. Аластор смотрел ему в спину — на худые плечи, на то, как он опирается о столешницу, будто боится упасть. И вдруг заметил, что плечи начали дрожать. Сначала мелко, едва заметно. Потом сильнее. — Люцифер? — Аластор встал. — Всё нормально, — донеслось в ответ. Голос сдавленный, чужой. — Иди спать. — Ты врёшь. — Иди спать, Аластор. Аластор подошёл ближе. Люцифер стоял к нему спиной, вцепившись в край раковины так, что костяшки побелели. Плечи ходили ходуном. — Повернись, — сказал Аластор. — Не могу. — Повернись, чёрт тебя дери. Люцифер медленно повернулся. Будто каждое движение доставляло ему физическую боль. Он плакал. Не красиво, не сдержанно, не как взрослый мужчина, который умеет контролировать эмоции. Он плакал по-настоящему, навзрыд, как ребёнок, которого бросили одного в тёмной комнате. Слёзы текли по щекам, падали на рубашку, губы дрожали, он пытался дышать и захлёбывался воздухом. — Я... я не могу больше, — выдавил он. Голос срывался, ломался, заикался. — Я пытался... восемь лет пытался быть сильным... ради Чарли... ради работы... ради того, чтобы хоть что-то имело смысл... но я не могу... не могу без тебя... — Люцифер... — Дай сказать! — выкрикнул он и тут же зажал рот рукой, вспомнив о спящей Чарли. — Дай сказать, пожалуйста. Я должен. Аластор молчал. Люцифер опустился на пол. Прямо на кафель кухни, холодный, грязный от ночных хождений. Сел, обхватив колени руками, и заговорил. Срываясь, захлёбываясь, глотая слёзы. — Я всё испортил. Всю твою жизнь. Ты был счастлив до меня? Нет, не был. У тебя было тяжело, но ты хотя бы знал, кто ты. А после меня стало только хуже. Мама погибла. Ты убил отца. Ты сбежал. Ты стал... стал тем, кем не хотел стать. И это я. Я всегда был так горд собой, так уверен, что знаю, как лучше. Думал только о себе. О том, как я тебя спасу. Не спросив, нужно ли тебе это спасение. — Люцифер, послушай... — Нет, ты послушай! — Он поднял голову, и в его глазах была бездна. Та самая, которую Аластор видел в своём отражении каждую ночь. — Я и Лилит испортил жизнь. Она хотела нормального мужа, а получила призрака, который годами смотрел сквозь неё на кого-то другого. Я и Чарли... я ужасный отец. Она видит меня только грустным, пьяным или спящим. Она заслуживает лучшего. Она заслуживает отца, который не... Он всхлипнул, провёл рукой по лицу — и рукав задрался. Аластор замер. Люцифер отдёрнул руку, спрятал её, но было поздно. Аластор уже увидел. Руки. Всё предплечье — от запястья до локтя — было исполосовано шрамами. Тонкие, белые, старые линии, похожие на паутину. И новые — розовые, заживающие, ещё заметные. И несколько совсем свежих — с тёмными корочками, под которыми, наверное, ещё сочилась кровь. Время остановилось. — Что это? — Голос Аластора стал ледяным. Таким ледяным, что Люцифер вздрогнул. — Ничего. — Он попытался спрятать руки, прижать к груди, но они дрожали так сильно, что это было бесполезно. — Это не... — Не ври мне. — Аластор шагнул ближе. — Только не ври. Никогда больше не ври. Я сказал тебе тогда — хватит лжи. Люцифер замер. Потом медленно, очень медленно, опустил руки. Позволил смотреть. — Я не знал, как жить, — сказал он тихо. Голос был пустым, безжизненным. — Когда ты ушёл. В первый раз. Я звонил, писал, а потом номер стал мёртвым. И я подумал... ты ненавидишь меня так сильно, что сменил номер. Что я потерял тебя навсегда. — Люци... — Дай договорить. — Он сглотнул, провёл рукой по глазам, размазывая слёзы. — Я не спал. Не ел. Работал как проклятый, чтобы не думать. А по ночам... по ночам было так больно, что я не выдерживал. — Он показал свои руки, не пряча больше. — Это помогало. Ненадолго. Боль физическая перебивала ту, другую. Аластор смотрел на эти шрамы. На каждую линию. На каждую отметину. И внутри него рушилось всё. — Здесь каждый — за одну из ночей, когда я думал о тебе, — продолжал Люцифер, глядя на свои руки, как на чужую вещь. — Здесь — за Чарли, когда Лилит не давала мне её видеть.Здесь — за Лилит, за отца, за то, что я не оправдал ничего и никого. Я ужасный сын. Ужасный муж. Ужасный отец. Ужасный партнёр. Мне так жаль. Я не заслуживаю... — Замолчи. Аластор опустился перед ним на колени. Прямо на холодный кафель. Взял его руки в свои. Осторожно, будто они были из тончайшего стекла. — Посмотри на меня. Люцифер поднял глаза. Красные, опухшие, бесконечно уставшие. — Ты не ужасный, — сказал Аластор. — Ты больной. Ты сломанный. Такой же, как я. — Я не... — Ты. — Аластор сжал его пальцы. — И знаешь что? Мне плевать на твои шрамы. Мне плевать, сколько их. Ты жив. Ты здесь. Ты пытался. Восемь лет пытался жить — и жил. Ради Чарли. Ради памяти. Ради того, чтобы я однажды вернулся и застал тебя живым. Люцифер смотрел на него, не веря. В его глазах плескалось что-то, чему он сам не мог дать названия. — Я пытался тебя ненавидеть, — продолжал Аластор. — Не вышло. Я пытался тебя забыть — не вышло. Я пытался убежать — ты нашёл меня снова. И знаешь, что я понял? — Что? — Что вселенная, видимо, хочет, чтобы мы были вместе. — Аластор усмехнулся. — А против вселенной не попрёшь. Я пытался. Бесполезно. Люцифер всхлипнул — наполовину смех, наполовину плач. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. — Аластор вздохнул глубоко, будто сбрасывал груз восьми лет. — Я не прощаю тебя. Пока не прощаю. Но я здесь. И если ты готов ждать — я останусь. — Сколько угодно, — выдохнул Люцифер. — Я готов ждать всю жизнь. Я и так ждал. — Тогда давай для начала займёмся твоими руками. — Аластор кивнул на его запястья. — У тебя есть аптечка? — В ванной. Наверху. — Идём. Аластор поднял его с пола. Люцифер стоял, шатаясь, держась за него, как за единственную опору в этом мире. — Прости меня, — шепнул он, уткнувшись лицом ему в плечо. — За всё. За каждый шрам. За каждую слезу. За каждую ночь, которую ты провёл один. Прости... — Знаю. — Аластор обнял его в ответ. Крепко. Как тогда, много лет назад. — Идём. Нужно обработать раны.

***

В ванной было светло и тесно. Аластор усадил Люцифера на край ванны, сам сел на маленькую табуретку, которую нашёл в углу. Достал аптечку — перекись, бинты, мазь. Молча взял его руки. Начал обрабатывать. Свежие порезы — их было немного, но они сочились, напоминая о том, как близко Люцифер подошёл к краю. Аластор работал осторожно, стараясь не причинять лишней боли. — Больно? — спросил он, не поднимая глаз. — Нет. — Люцифер помолчал. — Уже привык. — Перестань так говорить. — Как? — Будто это нормально. — Аластор поднял глаза. — Это не нормально, Люцифер. Резать себя — не нормально. Чувствовать такую боль, что хочется резать — не нормально. И то, что ты привык — самое страшное. Люцифер молчал. Смотрел на его руки, которые так бережно перевязывали его запястья. — Если ты снова это сделаешь, — сказал Аластор, — я тебя убью. Понял? — Понял. — Я серьёзно. Я не для того нашёл тебя, чтобы ты убивал себя по кусочкам. Не для того я вернулся. — Ты меня нашёл? — В голосе Люцифера мелькнуло что-то похожее на удивление. — Ну... технически ты первый нашёл Рози. — Аластор усмехнулся. — Так что формально это ты меня нашёл. Но я остался. Сам. Хотя мог уйти. — Почему остался? Аластор закончил перевязку, поднял глаза. — Потому что, когда я увидел тебя в том кресле, в гостиной, — сказал он тихо, — я понял, что никакой другой жизни у меня не будет. Что я могу бегать сколько угодно, но ты — моя судьба. Моё проклятие. Моё спасение. Всё сразу. Люцифер смотрел на него. В его глазах снова блестели слёзы, но теперь это были другие слёзы. — Спасибо, — прошептал он. — Заткнись уже, — ответил Аластор, но в его голосе не было злости.

***

Они сидели в гостиной. Люцифер — с перевязанными руками, прижавшийся к плечу Аластора. Аластор — с рукой, обнимающей его за плечи, сжимающий в другой руке жетон. — Я так устал, — прошептал Люцифер. Глаза слипались. — Тогда спи. — А ты? — Я посторожу. — Аластор посмотрел на него. — Я никуда не уйду. Люцифер закрыл глаза. Через минуту его дыхание выровнялось — он заснул. Впервые за долгое время — спокойно, без кошмаров, без дрожи. Аластор сидел, смотрел на него. На этого человека, которого любил больше жизни. На шрамы под бинтами. На мокрые от слёз ресницы. На синие глаза, спрятанные под веками. В кармане лежал жетон. Тот самый. Напоминание о том, что было. О том, что они потеряли. О том, что, может быть, ещё можно вернуть. — Я люблю тебя, дурак, — прошептал он в темноту. — Всегда любил. И, кажется, всегда буду. Где-то далеко заиграл джаз. Город жил своей ночной жизнью. А здесь, в этом доме, два сломленных человека начали срастаться обратно.

***

Утро ворвалось в комнату вместе с Чарли. Она вбежала в гостиную, чтобы разбудить Аластора, и замерла на пороге, прикрыв рот ладошкой. Они спали на диване. Люцифер — с головой на плече у Аластора, уткнувшись носом в его шею. Аластор — с рукой, обнимающей его за плечи, прижимающей к себе. Сплетённые во сне, как будто и не было этих восьми лет разлуки. Чарли замерла в дверях. В её глазах заплясали смешинки. Она тихонько подошла, забралась на диван и устроилась у них в ногах, счастливая и довольная, как котёнок, нашедший тёплое местечко. Аластор проснулся первым. Открыл глаза — и увидел Чарли, улыбающуюся во весь рот. Перевёл взгляд — и увидел Люцифера, спящего у него на плече. Люцифер тоже проснулся. Завозился, поднял голову. Посмотрел на Аластора. Потом на Чарли. — Доброе утро, — прошептала Чарли. — Вы теперь вместе? — Мы... пытаемся, — сказал Люцифер хрипло. — Ура! — Чарли подпрыгнула на диване, забыв, что надо вести себя тихо. — Я так и знала! Я же говорила! Аластор усмехнулся. — Ты у нас пророк, малышка. — А можно я буду на свадьбе? — Чарли захлопала в ладоши. — Чарли! — Люцифер покраснел так, что даже уши загорелись. — Что? Я хочу! Ты будешь в белом, дядя Аластор в чёрном, а я в розовом! Самом красивом! — С чего это я в чёрном? — возмутился Аластор. — Ну... — Чарли задумалась. — Ты же всегда в тёмном. А папа светлый. Значит, ты в чёрном, он в белом. Так красивее. Люцифер и Аластор переглянулись. И одновременно засмеялись. Впервые за долгое, очень долгое время — легко, свободно, по-настоящему. Смеялись над этой нелепой ситуацией, над свадебными планами шестилетней девочки, над собой, над жизнью, которая, кажется, начала налаживаться. Чарли довольно кивнула, глядя на них. Миссия выполнена.

***

За завтраком было почти спокойно. Чарли болтала без умолку, рисуя за столом какие-то каракули и комментируя каждый свой штрих. Люцифер улыбался — настоящей улыбкой, не дежурной, не вымученной. Аластор смотрел на них и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что было заморожено восемь лет. — Ты останешься? — спросил Люцифер тихо, когда Чарли отвлеклась на игрушки. Аластор посмотрел на него. На эти синие глаза, в которых больше не было пустоты — только надежда и страх, что надежда не оправдается. — Я же сказал — попробуем, — ответил он. — Это значит «да»? — Это значит, что я никуда не уйду сегодня. — Аластор помолчал. — А завтра — посмотрим. Люцифер кивнул. Этого было достаточно. Пока.

***

В полдень заявилась Рози. Она влетела в особняк, бледная, но довольная, с огромной коробкой шоколадных конфет в одной руке и пакетом апельсинов в другой. — Температура спала! — объявила она с порога. — Я снова в строю! Где моя мелкая? Чарли выскочила из гостиной и повисла на ней с криками «тётя Рози, тётя Рози!». Рози хохотала, пытаясь удержать равновесие и не уронить конфеты. — Ну что, — сказала она, оглядывая их троицу, когда Чарли немного успокоилась и утащила конфеты на кухню. — Я так понимаю, мои услуги больше не требуются? — Твои услуги требуются всегда, — ответил Люцифер серьёзно. — Ты... ты спасла его. Ты дала ему дом, работу, защиту. Ты спасла нас обоих. Спасибо. Рози отмахнулась, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Я просто не люблю, когда мои люди страдают. — Она посмотрела на Аластора. — А вы оба — мои люди. Так что имейте в виду: если кто-то из вас сделает другому больно, я лично приду и... — Рози, — перебил Аластор. — Мы поняли. — То-то же. — Она подмигнула. — Ладно, пойду к мелкой, пока она все конфеты не съела. В дверях она обернулась. — И знаете что? — сказала она. — Я рада за вас. Правда. И исчезла на кухне, откуда уже доносился восторженный визг Чарли.

***

Вечером они сидели на крыльце. Люцифер и Аластор. Вдвоём. Смотрели на закат над Новым Орлеаном. Чарли уже спала — набегалась за день, нарадовалась, упала без задних ног. Рози ушла к себе, пообещав вернуться завтра. Город затихал. Джаз лился из открытых окон, смешиваясь с запахом кофе и осенней прохладой. — Я боялся, что ты не вернёшься, — сказал Люцифер. — Я тоже боялся, что не вернусь. — А вернулся. — Ага. — Аластор усмехнулся. — Дурак, наверное. Люцифер взял его руку, сжал в своей. Пальцы переплелись — и это было так знакомо, так правильно, так давно забыто. — Спасибо, что ты дурак. — Всегда пожалуйста. Они сидели молча, глядя, как солнце медленно опускается за крыши, окрашивая небо в розовый, золотой, багровый. Где-то далеко снова заиграла труба — печально, тягуче, красиво. — Что дальше? — спросил Люцифер. — Не знаю. — Аластор пожал плечами. — Будем жить. — Вместе? — Вместе. — Он повернулся к нему. — Но медленно. Осторожно. Я не умею прощать быстро. — Я умею ждать. — Люцифер сжал его руку крепче. — Я научился. За восемь лет научился лучше всего на свете. — Я знаю. Люцифер повернулся к нему, посмотрел в глаза. В его взгляде не было больше той пустоты, которая пугала Аластора все эти дни. Только любовь. Только надежда. Только обещание. — Я люблю тебя, Аластор. — Я знаю. — Аластор улыбнулся. — И я тебя. Всегда знал. Они сидели так до темноты. Два человека, которые слишком долго были порознь. Две половинки, которые наконец начали срастаться. Не идеально. Не гладко. Но по-настоящему.

***

Ночью Аластор лёг в гостевой комнате. Он уже почти заснул, когда в дверь тихо постучали. — Войдите, — сказал он, хотя знал, кто это. Дверь приоткрылась. В проёме стоял Люцифер — в пижаме, взлохмаченный, с перевязанными руками. — Можно... — Он замялся. — Можно я тут лягу? Не один? Просто рядом. Я не буду приставать, я просто... не могу один сегодня. Аластор посмотрел на него. На этого большого, сильного, сломанного человека, который боялся одиночества больше всего на свете. — Иди сюда, дурак, — сказал он, отодвигаясь к стене. Люцифер лёг рядом. На спину, глядя в потолок. Не касаясь. — Аластор? — прошептал он через минуту. — Ммм? — Ты будешь здесь утром? — Буду. — Обещаешь? — Обещаю. Через минуту Люцифер заснул. Дыхание выровнялось, лицо разгладилось, исчезли морщинки боли вокруг глаз. Аластор повернул голову, посмотрел на него. На этого человека, который стал его проклятием и его спасением. На единственного, без кого он не мог дышать. — Я никуда не уйду, — прошептал он. — Хватит уже убегать. Он протянул руку, осторожно коснулся его волос. Люцифер во сне улыбнулся — чуть-чуть, едва заметно. И Аластор впервые за восемь лет заснул спокойно.

***

Солнце взошло над Новым Орлеаном. Золотые лучи проникли в комнату, осветили узкую кровать, на которой спали двое. Сплетённые во сне, как будто и не было этих лет разлуки. Люцифер — уткнувшись носом в плечо Аластора. Аластор — обнимая его, прижимая к себе. В приоткрытую дверь заглянула Чарли. Улыбнулась, едва не рассмеявшись. И тихонько закрыла дверь. Внизу, на кухне, она достала свои краски и большой лист бумаги. Рисовала долго, старательно, высовывая язык от усердия. Когда рисунок был готов, она прикрепила его на холодильник магнитиком и отошла полюбоваться. Три фигуры: высокая в чёрном, светлая в белом, и маленькая в розовом между ними. Держатся за руки, улыбаются. Внизу, корявыми печатными буквами, было выведено: "МОЯ СЕМЬЯ" Наверху скрипнула кровать. Послышались шаги, приглушённые голоса, тихий смех. Чарли улыбнулась и побежала наверх — будить их, обнимать, требовать завтрак и рассказывать о своих планах на свадьбу. Жизнь продолжалась. Новая жизнь. Их общая жизнь.

***

Прошлое осталось позади. Шрамы — на руках и в душах — напоминали о том, через что они прошли. Но теперь они были вместе. А вместе можно было пережить всё. Даже восемь лет разлуки. Даже самую тёмную ночь. Даже боль, которая, казалось, никогда не пройдёт. Они сидели на крыльце, пили кофе, смотрели на Чарли, которая носилась по дворику с соседскими детьми, и молчали. Молчание было тёплым. — Знаешь, — сказал Люцифер, — я думал, что счастье — это что-то, что бывает только в сказках. — А теперь? — А теперь я сижу на крыльце своего дома, пью кофе с тобой и смотрю, как наша дочь играет во дворе. — Он улыбнулся. — И понимаю, что сказки иногда случаются. Аластор взял его за руку. Сжал. — Случаются, — согласился он. — Если очень долго ждать. — Я ждал. — Я знаю. Я тоже. Где-то заиграл джаз. Город жил своей жизнью. А они жили своей. Вместе. Навсегда.

Конец.

Или нет?