Глава 46. Бывший муж в атаке
21 декабря 2025 г., 15:32
Чжоу Хуэй и Чу Хэ вместе со своим обузой шурином Чжан Шунем уже в тот же вечер выехали из Пекина в Тибет. На следующий день они прибыли в Лхасу, а затем направились в горы Ванцзя, именно там таинственно исчез поезд K7350.
Перелёт в Тибет вызывает горную болезнь чаще, чем поездка по железной дороге. Чжан Шунь изначально думал, что его брат с таким изношенным телом точно не выдержит, но оказалось, что первым закружилась голова именно у него. Второй юный господин Чжан долго рвался в мусорный бак в аэропорту, после чего еле живой был вытащен Чжоу Хуэем за шиворот, который при этом улыбался и извинялся перед подоспевшими охранниками аэропорта: «Извините-извините, этот ребёнок с детства малость глуповат, ну что поделаешь пришлось взять его в придачу к жене…»
Хрупкий и слабый второй юный господин Чжан ехал из Лхасы в Лариран, весь путь лежа без сил на коленях своего брата, что сильно раздражало Чжоу Хуэя. Тот без зазрения совести подкалывал того шутками, при каждом удобном случае издеваясь: «Ну как, дурачок? Кричал, что обязательно поедешь, а теперь понял, каково быть литературно-романтичным юношей, а?»
Чжан Шунь: «Заткнись…»
«Цок-цок, что же с тобой делать, о юный чистый дух? Может, бросить тебя в какой-нибудь туристический хостел? Глядишь, через пару лет уже заведёшь целую кучу детей от таких же чистых девушек-туристок. Ха-ха-ха-ха!..»
Чжан Шунь: «Заткнись скорее…»
Чжоу Хуэй злорадствовал и, подражая Ли Ху, извивался бёдрами: «Ну давай, бей меня! Давай, бей!»
У Чжан Шуня уже не осталось сил даже пошевелить мизинцем, и он чувствовал, будто мифическое божественное зверье (шэнь шоу 神兽 — мифическое животное из даосской и буддийской традиции, часто символизирующее силу и благоприятные знамения; здесь употреблено иронически в значении «нечто сверхъестественно раздражающее») тысячу раз проехалось по нему.
Когда они добрались до Ларирана, Чжан Шунь понял, что проехалось по нему не мифическое зверье, а слон.
Лариран и так был крайне удалённым местом, даже туристы-авантюристы туда не заглядывали, и местный поезд останавливался лишь раз в три дня. После исчезновения K7350 местные тибетцы решили, что это гнев божеств, и массово приходили к железнодорожным путям кланяться и молиться. Местные власти, опасаясь беспорядков, просто перенаправили маршрут поезда, чтобы тот больше не проходил через это место.
Тогда Чжоу Хуэй снял у местных жителей старую разбитую машину, купил еду и воду и собрался ехать самостоятельно от Ларирана к следующей станции, прочёсывая окрестности железнодорожного полотна в поисках подозрительных следов.
Горная дорога была извилистой и неровной, но железнодорожное полотно оказалось в лучшем состоянии. Проблема была в самой машине, каждый раз, когда её заводили, она начинала скрипеть и трястись, да ещё и тормоза плохо работали. Чжан Шунь вообще не мог надавить на педаль тормоза, поэтому за руль поочерёдно садились Чжоу Хуэй и Чу Хэ, а сам он продолжал лежать на заднем сиденье и очищать содержимое своего желудка до потери сознания.
Ещё сильнее задело его самолюбие то, что Чу Хэ, которого он считал обязательно сваленным с ног болезнью, наоборот, чувствовал себя совершенно нормально, его и без того бледное лицо, ещё с Пекина, осталось таким же бледным на тибетском воздухе, ничуть не ухудшившись и не улучшившись, словно его здоровье существовало отдельно от внешнего мира и не зависело от условий окружающей среды.
Вечером они добрались до равнины у подножия гор Ванцзя. Чу Хэ и Чжоу Хуэй вышли и прошли пешком два километра вдоль железнодорожных путей, осматривая окрестности, а Чжан Шунь остался сидеть у машины, бурча и убирая следы своей рвоты, пока готовил ужин.
Через час Чжоу Хуэй и Чу Хэ вернулись. Чжоу Хуэй по-прежнему выглядел лениво и с лёгкой издёвкой и, увидев Чжан Шуня, весело спросил: «Ага, зять готовит! Что это у тебя каша джомба?»
(«джомба» (zānba 糌粑) — традиционная тибетская еда из жареной ячменной муки, часто употребляемая с чаем или водой.)
Из-за низкой температуры кипения на большой высоте каша никак не доходила до готовности. Чжан Шунь попробовал густой отвар и раздражённо заявил: «Всё равно! Будем есть так!»
Чжоу Хуэй сказал: «Эй-эй, нет-нет, добавь своему брату побольше масла (су юй 酥油 — тибетское топлёное масло из коровьего или якового молока, традиционный продукт для поддержания энергии в условиях высокогорья), пусть восстановится…»
Чу Хэ вышел из машины, держа в руке пучок красно-зелёных веточек кустарника, и, хлопнув Чжан Шуня по плечу, сказал: «Я сам».
У него в глазах, казалось, стояла влага, уголки глаз едва заметно покраснели, волосы были слегка растрёпаны, и в чёрной куртке с длинными брюками он выглядел особенно высоконогим. На воротнике, подоле и штанинах торчали сухие травинки. Увидев такое состояние брата, Чжан Шунь невольно спросил: «Брат, ты где был? Весь в траве!»
Чжоу Хуэй, прислонившись к двери машины, с расстёгнутым воротом, обнажающим крепкую грудную мускулатуру, зловеще усмехнулся: «Хм-хм-хм-хм…»
Чу Хэ покраснел в щеках, но сохранял бесстрастное лицо. Он снял с огня котелок и прижал его к ладоням. Через мгновение в его руках проступило слабое красное сияние, и каша в котле начала бурлить сильнее.
«Я собрал тебе немного гун цзянь тянь (гун цзянь тянь 红景天 — редкое высокогорное растение, тибетская лекарственная трава, применяемая для борьбы с усталостью и горной болезнью), наконец ответил он, явно уходя от темы после долгого молчания. Сварю, выпьешь».
Чжан Шунь был человеком простодушным и совершенно не заметил странности. Как только Чу Хэ разлил кашу джомба по мискам, всё внимание Чжан Шуня сразу переключилось на еду,он взял миску и, опустив голову, стал жадно хлебать, чавкая, как маленький поросёнок.
Второй юный господин Чжан весь день рвало, его желудок был полностью пуст, и он с Чжоу Хуэем вмиг съели целый котёл джомбы. Чжоу Хуэй, пытаясь отвоевать еду у шурина, так и не смог, в досаде он зажал сигарету в зубах и ушёл прочь. Чжан Шунь, довольный, потёр живот и снова растянулся, притворяясь мёртвым, пока Чу Хэ пошёл к реке, вымыл котёл, набрал воды и принялся варить отвар из гун цзянь тянь.
Вечером стемнело, небо усыпали звёзды, а вдали левый приток Ярлун цзан бо, реки Лхаса, тихо тёк через равнину, словно серебристая лента под безграничным небом, устремляясь к далёкому Нагчу.
Трещал костёр. Чу Хэ сидел у котла, скрестив ноги, его спокойный профиль в огне казался особенно умиротворённым и внушал странное чувство надёжности.
Чжан Шунь уставился на бурлящую воду и спросил: «Брат?»
«Что?»
«Я выехал с вами… но, наверное, совсем не помог тебе?»
Чу Хэ удивился и взглянул на него: «Ты хочешь мне помочь?»
Чжан Шунь кивнул, как само собой разумеющееся. Лёжа на мате, он одной рукой бездумно стучал железной ложкой, а другой упирался в подбородок, молодое красивое лицо от нажима смешно искажалось, хотя выражение лица было грустным.
«Лиса (хули 狐狸) иногда говорит, что я натворил кучу дел, и если бы не зависть ко мне, Мо Хэ не стал бы проглатывать Будду. А иногда говорит, что само моё существование уже величайшая помощь тебе… Но мне кажется, что с детства ты всегда помогал и заботился обо мне. Без тебя моя компания давно бы обанкротилась…»
«Иногда я тоже хочу отплатить чем-нибудь. Не в смысле благодарности, между братьями такие слова фальшиво звучат. Чжан Шунь резко сел, уставившись в огонь. Но твой мир всегда далеко от меня, и я не знаю, что могу сделать. Просто не хочу вечно быть этим избалованным наследником, которому постоянно нужны опека и забота».
Чу Хэ снял котёл с огня. Отвар гун цзянь тяна выпарился почти до дна, и он осторожно перелил остатки в миску.
«Ты мне доверяешь?» — спросил он будто между делом, спустя долгое молчание.
Чжан Шунь не задумываясь: «Конечно! Если не тебе, то кому ещё?»
«Насколько сильно доверяешь?»
Этот вопрос поставил второго юного господина в тупик.
Он моргал, открывал рот и так сидел некоторое время, пока ночной холодный воздух не заставил его чихнуть громко и долго. Он торопливо прикрыл нос руками.
«Это... как это измерить? В общем, ты последний родной человек у меня на свете. Хочешь, верну тебе компанию…»
В глазах Чу Хэ мелькнула едва уловимая улыбка. Он протянул Чжан Шуню миску с отваром и жестом велел выпить: «Не надо. У меня нет желаний, куда потратить деньги».
Это был элитный гун цзянь тянь, растущий выше четырёх тысяч метров над уровнем моря, его целебная сила гораздо сильнее обычной аптечной травы. Горячий горький напиток стекал по горлу в желудок, и Чжан Шуню сразу стало заметно лучше.
Он поставил миску, вытер рот и серьёзно спросил: «А если я…»
«Допустим, — перебил его Чу Хэ, — представь, что однажды нам двоим придётся пересечь тёмную равнину: ни звёзд, ни луны, ни звука вокруг. Только я знаю путь, но не знаю, сколько ловушек и терний под ногами. Чтобы ты случайно не выдал нас зверям, я должен оглушить тебя и нести на спине... Ты согласишься спокойно дать себя оглушить?»
«...» Чжан Шунь почувствовал, что что-то не так, и через мгновение возмущённо воскликнул: «Погоди! Почему я заранее назначен обузой?!»
Чу Хэ рассмеялся, прибрал посуду, встал и отряхнул травинки с брюк.
«Ни по какой причине. Я дал клятву защищать тебя, но не из-за каких-то глупых соображений вроде «ты кость какого-то человека» («ты — моя плоть и кровь» в китайском выражается как «ты — кость моей кости»). Он направился к машине, не оборачиваясь. — Спасибо за доверие, брат. Когда начнётся наше путешествие во тьму, помни сегодняшние слова. Спокойной ночи».
***
Машина стояла у берега реки Лхаса. В ночи издалека доносилось во́лчий вой, ветер с севера с воем проносился над обширной равниной. Они провели ночь в слегка раскачивающемся от ветра салоне автомобиля. На следующее утро Чу Хэ снова сварил отвар из гун цзянь тяна. После того как Чжан Шунь выпил его, ему стало гораздо лучше, и он смог хоть как-то участвовать в поисках вдоль железнодорожного полотна. Однако весь день прошёл безрезультатно. Чу Хэ долго гадал по черепаховому панцирю, который Чжоу Хуэй берёг как реликвию, но ничего не вышло. К вечеру старенькая машина чуть не заглохла, и они вынуждены были остановиться на ровной площадке неподалёку от рельсов, развести костёр, приготовить ужин и устроить привал. «Если так пойдёт дальше, придётся возвращаться в Лариран за бензином, — сказал Чжоу Хуэй, приподняв капот и осматривая двигатель. — Чёрт, как же я скучаю по своему „Царю пустыни“! Жаль, оставил его в Ганьсу, времени не было перегнать... Чёрт, постоянно эти дурацкие задания! Хочется ли мне держать джип в каждом городе и провинции Китая?» Второй юный господин Чжан, сам будучи наследником богатой семьи, аж захотел плюнуть ему в лицо. Но Чу Хэ давно привык к его хвастливому мажорному стилю и молча сидел у костра, занимаясь огнём. «Слушай, зять, — снова начал Чжоу Хуэй. — Выбор подходящей машины очень важен. Всякая гламурная внешность, дизайн салона, кожаные сиденья это всё это ерунда. Вот, например, мне даже не очень нравится тот „Бентли“, езжу на нём только ради показухи. Главное в машине выносливость: дороги, пустыня, джунгли, даже ледник: настоящий автомобиль должен быть готов сражаться рядом с тобой везде! Если в сердце каждого мужчины живёт душа воина с холодным оружием, то его автомобиль лучший спутник!» «— Помню, как я только купил свой G500! — Чжоу Хуэй вдохновенно взмахнул рукой. — Я проехал на нём через пустыню Тэнгэли, поднялся по коридору Хэси и добрался до Дуньхуана! Одинокий дым в пустыне, колокольчики на верблюдах на древних дорогах, всё это преодолевал именно мой внедорожник, прокладывая путь сквозь тернии! Вот почему хороший автомобиль везёт человека в верном направлении. Машина, подходящая тебе, душевный спутник настоящего мужчины!» Чжоу Хуэй хлопнул по капоту старой развалюхи и раздался громкий звон металла. «Точно подмечено!» — Чжан Шунь громко захлопал в ладоши и спросил: «А мой брат?» Чжоу Хуэй: «...» Чжоу Хуэй внезапно задрожал, обернулся и посмотрел на Чу Хэ. Тот бесстрастно поставил котёл и плиту без дыма, аккуратно положил неиспользованную муку джомбы на землю и ушёл. «Дорогой! Я не то имел в виду!» Чжоу Хуэй бросился за ним, раскинув руки, и, как отрубленный хвостом дикий пёс, бросился прямо к ногам Чу Хэ. В следующую секунду Чу Хэ ловко увёл тело в сторону, юркнул в машину и хлопнул дверью. «Дорогой! Я люблю тебя! — Чжоу Хуэй рыдал, колотя в дверь. — Не слушай этого дурака-шурина, я ведь совсем не это имел в виду! Дорогой, открой! Ужин-то ещё не сварен!» Чу Хэ приоткрыл окно на сантиметр и холодно сказал: «Пусть твой душевный спутник варит». Чжоу Хуэй: «...» Чжоу Хуэй наконец осознал, к чему приводит болтовня. Он моргал, открывал и закрывал рот несколько раз и, уже собираясь сказать: «Машина спутник моей души, но ты господин моей души», — вдруг увидел, как Чу Хэ лениво усмехнулся и злобно произнёс: «Иди, бывший муж». Чжоу Хуэй стоял перед полуготовым костром, ошеломлённый, словно получил тысячу единиц урона по сердцу. Чжан Шунь сидел рядом с пустым котлом и громко стучал ложкой по пустой миске, стараясь усугубить хаос: «Босс Чжоу! Я хочу есть! Я внештатный временный сотрудник Госбезопасности! Как вышестоящий руководитель, вы обязаны обеспечивать временных сотрудников путёвками и питанием! Я хочу есть!» Чжоу Хуэй рассердился: «Сам не можешь сварить?» «Не умею, — нагло заявил Чжан Шунь. — Я классический наследник богатой семьи, мне всегда девушки готовили». Чжоу Хуэй чуть не лопнул от злости, но, не смея возражать, принёс воды, зажал сигарету в зубах и начал месить ячменную муку. После долгих трудов каша наконец закипела, он больше не думал о низкой температуре кипения и снова побежал стучать в дверь машины, жалобно выкрикивая: «Дорогой, я был не прав! Машина спутник моей души, а ты моя душ…» Окно снова приоткрылось, и Чу Хэ холодно спросил: «Вторая жена моей души?» Чжоу Хуэй в ужасе воскликнул: «Как можно?! Обязательно первая жена!» и тут же, как только вымолвил это, захотел дать себе пощёчину. Чу Хэ без выражения закрыл окно. Чжоу Хуэю стало невыносимо тоскливо. Он со слезами на глазах доварил полусырую джомба-кашу, пнул подбегающего за едой Чжан Шуня в сторону и сначала налил полную миску кипящей еды, чтобы отнести к двери машины. Тем временем Чу Хэ на заднем сиденье ел закуски, принесённые Чжан Шунем: сушёные фрукты, семечки, шоколад, сухой торт. Чжоу Хуэй приставал к окну, показывая миску и громко умоляя: «Это нездорово! Ешь! Муж обеспечит тебя белком!» Чу Хэ покачал головой, давая понять, что не хочет. Чжоу Хуэй продолжал стучать. Чу Хэ махнул рукой, давая знак уйти. Чжоу Хуэй снова стучал. Наконец, после упорных попыток, Чу Хэ в третий раз опустил окно и спросил: «Тебе вообще что нужно?» «Дорогой… дорогой, принёс поесть». «Не надо». «Ну давай, милый! В машине сидеть вредно воздух не циркулирует, снижается насыщение лёгких кислородом…» «Мне нормально, — невозмутимо ответил Чу Хэ. — Как первой жене, надо поддерживать отношения с твоей второй женой-душой». Чжоу Хуэй замер, как камень, уголки рта подёргивались. Он стоял на ветру, держа миску, и превратился в статую. Но тут Чу Хэ окончательно разрушил его: «А, извини, бывшая первая жена».***
В ту ночь все трое снова спали в машине. Чжоу Хуэй всеми силами пытался залезть на заднее сиденье рядом с Чу Хэ, но Чжан Шунь упорно прилип к брату и не желал уходить ни за что. В итоге Чжоу Хуэй, вздохнув, вернулся на водительское место и одиноко провёл ночь. Однако глубокой ночью он тайком вылез из машины, полчаса возился на каменистом берегу реки Лхаса, а потом тихонько вернулся и разбудил Чу Хэ: «Дорогой, посмотри кое-что! Иди сюда!» Чу Хэ спал как убитый, на улице дул ледяной ветер, и он хотел лишь одного, вышвырнуть Чжоу Хуэя и снова заснуть. Но тот упорно толкал его, и спустя несколько минут Чу Хэ, сдавшись, сел, накинул ветровку и вышел, хрипло спросив: «Ты вообще чего хочешь?!» Чжоу Хуэй таинственно молчал, взял его за руку и повёл к реке Лхаса. Остановились они на беспорядочно заваленном камнями берегу. Ночное небо Тибета было безграничным и величественным. Млечный Путь пересекал небосвод, миллиарды звёзд спокойно мерцали на тёмном куполе. Чжоу Хуэй поднял руку, из земли поднялась невидимая светящаяся мембрана, расширилась ввысь и превратилась в прозрачный серебристый экран, закрывший всё небо. На гигантском экране звёзды, словно движимые таинственной силой, одна за другой покинули свои орбиты и стали собираться в огромную сияющую звёздную картину. Это была феникс, его роскошные перья сверкали в ночи, а хвост напоминал сам Млечный Путь, рассыпанный по небу. Его изящная шея была склонена вниз, нежно глядя на огромного зверя у своих ног не то льва, не то тигра. Зверь оскалил клыки и завывал к небу, но задние лапы были прижаты к земле, выражая одновременно буйство и покорность. Чу Хэ был ошеломлён. Чжоу Хуэй двумя руками двинул и звёздная картина сменилась. Миллионы звёзд отразились, как в зеркале, и на ночном небе сложились их собственные силуэты, стоящие на берегу реки Лхаса. Чу Хэ смотрел на своё звёздное отражение, долго молчал, а потом обернулся к Чжоу Хуэю. На небе его звёздный образ повторил движение и теперь смотрел на Чжоу Хуэя, составленного тоже из звёзд. «Когда мы только переехали в мир людей, мы жили на ледниках Тибета. Каждую ночь мы видели такое же ясное звёздное небо. — Чжоу Хуэй улыбнулся, и в его глазах отражались миллиарды звёзд. — Помню, ты особенно любил сидеть один глубокой ночью и смотреть на небо. Иногда дети подходили и садились рядом с тобой, но стоило мне подойти они сразу разбегались». Чу Хэ посмотрел на него, потом снова поднял глаза к небесному зеркалу. Внутри него бушевали непередаваемые чувства. «На самом деле, больше всего на свете мне нравится сидеть рядом с тобой, держась за руки, и вместе смотреть на этот вечный Млечный Путь. Мир полон вынужденных обстоятельств и перемен. Ты, возможно, уже выбрал свой путь, но если есть хоть малейшая возможность я хочу идти с тобой вместе до самого конца, пока земля не рухнет и звёзды не погаснут». Чжоу Хуэй вынул из нагрудного кармана коробочку с кольцами, открыл её: внутри лежали два чёрных обручальных кольца с бриллиантами. На небе его звёздный образ тоже встал на одно колено: «Дорогой, давай снова поженимся. Хорошо?» Чу Хэ долго смотрел на него, глаза его были полны света, и вдруг спросил: «А твоя машина спутница души…» Чжоу Хуэй немедленно поднял руку к небу: «Продам по возвращении! Заберут за двести юаней!» В глазах Чу Хэ явно вспыхнула улыбка. Он взял одно из колец и надел его Чжоу Хуэю, второе сжал в ладони. Потом наклонился и в свете звёзд нежно поцеловал Чжоу Хуэя. «Продавать не надо… — тихо пошутил он. — Считай, подаришь мне как приданое».***
В ту ночь Чжан Шунь так и не выспался. Сначала Чжоу Хуэй шуршал, тайком выходя и возвращаясь, потом его брат зашуршал, выходя и возвращаясь, двое на улице что-то делали, и только под утро вернулись вместе. Хлопнув дверью, они разбудили его. Он, полусонный, спросил: «...Вы чего там делали?» Чу Хэ не ответил. Чжан Шунь приподнял веки и увидел, что лицо брата покраснело, волосы растрёпаны, на нём кое-как накинута куртка, а Чжоу Хуэй с водительского места оглядывается и зловеще хихикает: «Хм-хм-хм-хм…» Чжан Шунь зевнул и вяло спросил: «...Дурак, чего ржёшь?» Чжоу Хуэй ещё не успел похвастаться, как Чу Хэ тихо приказал: «Вы оба спите!» Не требовалось и второго раза. Второй юный господин Чжан, везде сытый и выспавшийся, мгновенно закрыл глаза, забыл обо всех сомнениях и снова провалился в сладкий сон. На следующее утро Чжан Шунь встал свежим и бодрым, совершенно не вспомнив, что ночью было что-то не так. Но Чу Хэ вообще отказался выходить из машины, он лежал на заднем сиденье, укрывшись пальто, и выглядел крайне уставшим. В то же время Чжоу Хуэй был необычайно возбуждён, полностью изменив свою обычную ленивую и скользкую манеру. На завтрак он откуда-то достал несколько птичьих яиц, сварил и великодушно поделился одним с Чжан Шунем, а остальные отнёс в машину и разбудил Чу Хэ, чтобы поесть вместе. Они планировали сегодня вернуться в Лариран за бензином и припасами, а заодно связаться с Пекином по вопросам поиска. Хотя два дня прошли безрезультатно, настроение у Чжоу Хуэя, казалось, было прекрасным. Чжан Шунь, глядя на него, даже подумал, что если бы сейчас Юй Цзинчжун позвонил и принялся ругать его предков до восемнадцатого колена, тот всё равно хихикал бы «хм-хм-хм-хм» от начала и до конца. Утром они в последний раз прошли вдоль рельсов километров на семь-восемь, но так и не обнаружили никаких следов. В полдень они собрались, сварили немного сушеной говядины и собирались после обеда возвращаться. Но перед отъездом ситуация наконец изменилась. Чжоу Хуэй выпил достаточно много воды и, совершенно не стесняясь, пошёл мочиться у рельсов. Мочился он, мочился и вдруг заметил странность, оставленную поездом до его исчезновения.
