Глава 50. Даже если правда ужасна, всё равно не отпускаешь её
21 декабря 2025 г., 15:49
Два дня спустя. Пекин.
Серебристый «Мерседес» плавно остановился у подъезда. Юй Цзинчжун заглушил двигатель, вынул из кармана пачку особой серии «Чжунхуа», закурил сам и протянул сигарету Чжоу Хуэю.
Чжоу Хуэй сидел на пассажирском сиденье, в ветровке с поднятым воротником, лицо его было холодным и безучастным. Он взял сигарету, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся.
— Брат, послушай меня, — Юй Цзинчжун снял очки и серьёзно произнёс: — Не думай об этом. Чем больше будешь думать, тем хуже тебе станет. Если дома одному тяжело приезжай ко мне пожить. Ты ведь любишь маленьких девочек, наша Минминь будет тебе рада…
Чжоу Хуэй, будто очнувшись от задумчивости, издал: «А?» и махнул рукой.
— Нет… не надо.
Его лицо выглядело странно, не так, как ожидал Юй Цзинчжун: не скорбным и злым, а скорее погружённым в размышления. Только непонятно, о чём мог размышлять человек, чья жена второй раз ушла от него любой другой на его месте уже получил бы инсульт.
Юй Цзинчжун внимательно изучил его выражение и осторожно предложил:
— Может… У Бэя уже поместили в госпиталь при Специальном отделе. Если у тебя нет дел, сходим вместе проведать?
— Не пойду. Когда старший брат еле дышал в дороге, он ещё заставил меня специально остановиться и купить сборник стихов Тагора. Он не умрёт.
— …Ладно. Тогда… Через некоторое время у Янь Ланьюй день рождения восемнадцать лет. Соберёмся все вместе. Придёшь?
Чжоу Хуэй по-прежнему выглядел вялым:
— Посмотрим. Только не забудь напомнить мне тогда, что нужно маленькой красавице красный конверт с деньгами подарить.
Он казался рассеянным во всём, и это тревожило Юй Цзинчжуна, но тот не знал, как утешить друга. Промолчав, он выкурил полсигареты и, наконец, робко похлопал его по плечу:
— Брат… отпусти это. Хочешь, запишу тебя в тур по Юньнани и Лицзяну на десять дней…
— Искать приключений на свою голову? — Чжоу Хуэй горько усмехнулся. — Ничего, не переживай за меня. Просто… есть кое-что, чего я не понимаю. Вдруг подумал, что, может, ответ лежит где-то дома.
Юй Цзинчжун растерялся. Чжоу Хуэй тем временем вышел из машины, помахал ему рукой и ушёл, даже не обернувшись.
Чжоу Хуэй открыл дверь квартиры и остановился в пустой гостиной.
Хотя он отсутствовал всего несколько дней, казалось, будто прошла целая вечность. Дом внезапно стал таким огромным и чужим. Последние лучи заката проникали сквозь панорамные окна балкона и отражались в паркете, создавая тёплое, но устаревшее сияние. На журнальном столике перед диваном распустился бутон розы, которую он оставил в воде перед отъездом сейчас цветок был в полном расцвете сил.
Но того, с растрёпанными длинными волосами, прекрасного и бледного, всегда свернувшегося на диване в полусне, больше не было.
Чжоу Хуэй подошёл к дивану и сел. Долго смотрел на пустое место рядом.
Затем протянул руку и медленно, нежно провёл по воздуху по тому месту, где, казалось, сидел призрак.
— Феникс… — прошептал он, голос его был полон нежности и тоски.
Он уже не помнил, когда в последний раз обращался к Фениксу с такой откровенной нежностью. Он так долго носил маску настороженности и жестокости, что почти забыл, как быть заботливым возлюбленным, и привык быть лишь тюремщиком, искажённым ревностью и жаждой обладания.
С какого момента этот маленький Феникс начал подавлять свою боль и планировать побег?
С какого момента он начал молча наблюдать и анализировать каждое движение своего холодного, безжалостного тюремщика, чтобы, в конце концов, решить всё держать в себе?
— Коварный Небесный Путь (тянь дао 天道 — буддийско-даосская концепция космического закона, судьбы, высшего порядка), кровавое море с ужасающим ликом, крики его собственного ребёнка, разрываемого тысячами молний, и грозная, зловещая судьба, ожидающая впереди…
Когда он принял решение нести всё это в одиночку боялся ли он?
Его тело было так слабо, что даже костный мозг потерял тепло. Его позвоночник был пронзён золотым кольцом-замком, специально рассчитанным, чтобы держать здоровье на грани. Он был окружён врагами со всех сторон, без поддержки, и при этом тревожился, что его единственный возлюбленный может бросить его. Боль внутри пылала, как пламя, но он не мог произнести ни слова…
Он когда-нибудь чувствовал холод в сердце?
С каким чувством он произносил: «Некоторые вещи я сделаю и, возможно, не умру. Но если ты узнаешь тебе будет конец»?
Был ли хоть миг, хоть секунда, когда он разочаровывался в бессилии своего возлюбленного?
Последний проблеск заката исчез за горизонтом. Небо и земля погрузились в сумрак. Наступала бесконечная длинная ночь.
Чжоу Хуэй глубоко зарыл лицо в ладони. В тот миг, когда закат окончательно погас, он стал похож на статую, растворяющуюся во мраке.
Небесный Путь коварен, живые существа бесчисленны, а будущее скрыто в тумане.
Возможно, история с самого начала пошла по неверному пути. Возможно, трагедия была предопределена в тот миг, когда он бездействовал во время Небесной кары над Мо Хэ. Теперь Феникс ушёл, оставив его одного, беспомощного, стоящего на месте.
Чжоу Хуэй пошевелился, наконец поднял голову и встал.
Его силуэт в темноте был одиноким и острым, даже несколько суровым. Спустя мгновение он направился в спальню, остановился у порога, не включая свет, и подошёл прямо к тумбочке у изголовья.
— Как у миллионов супружеских пар в мире, у них в спальне по обе стороны кровати стояли свои тумбочки. Только у Феникса ящик всегда был вынужденно раскрыт, а его собственный заперт круглый год и запечатан талисманом (фу чжоу 符咒 — даосский оберег-заклинание, начертанный на бумаге или предмете), который Феникс, как ни пытался, не мог открыть.
Чжоу Хуэй содрал талисман, открыл самый нижний ящик и вынул оттуда серебряную шкатулку.
Он открыл её. В темноте осколок, пульсируя, испускал тёплое, багровое сияние.
Это был фрагмент души, вырванный у Богини Снежных Гор, который он собирался вернуть Чу Хэ. Но слова Шакти заставили его передумать: «Уже не выдерживаешь? Впереди ещё интереснее будет».
Он долго размышлял: сделать вид, что ничего не было, стереть это из памяти или вновь вторгнуться в тайные воспоминания Феникса, узнать ту историю, которую уже не исправить, но которая причиняет столько боли?
Разум подсказывал уважать личное пространство. В свое время, в Кровавом море, у него самого наверняка были вещи, которые он не хотел, чтобы Феникс знал. Но чувства бушевали так сильно, что он колебался так долго, что упустил момент вернуть фрагмент души.
А Чу Хэ потом и не вспомнил об этом. Он был слишком слаб, даже немного подумать и уже клонило в сон. Мелочами он не мог заниматься ничем.
Чжоу Хуэй поднял осколок и поднёс его к глазам.
«Некоторые вещи я сделаю и, возможно, не умру. Но если ты узнаешь тебе будет конец»…
— Однако смерть не страшна. Истинный ужас в бесконечном, нескончаемом ожидании.
Чжоу Хуэй закрыл глаза и в следующий миг с силой раздавил фрагмент души.
Золотисто-багровое сияние мгновенно наполнило комнату. Тысячи светящихся точек закружились в воздухе и сложились в величественные, бескрайние ледники в пустоте.
— Небесный Путь. Гора Сумеру (Сюй Ми Шань 须弥山 — центральная ось мира в буддийской космологии, обитель божеств).
***
Храм нависал над горным ущельем. Бесчисленные мосты из золотистого сандалового дерева (цзинь сы му 金丝木 — драгоценная древесина) пролегали в воздухе, словно мосты, перекинутые через небо. Феникс Минван (Фэн Хуан Мин Ван 凤凰明王) шагал по перилам, украшенным рельефами апсар (фэй тянь 飞天 — небесные танцовщицы и музыканты в буддийской иконографии), а под ногами зияла бездна. Его одежды и длинные подолы развевались на ветру. Молодой монах спешил вслед: — Ваше Высочество! Подождите! Уважаемый Бати в переднем зале храма… Но Феникс Минван не обернулся. Он сошёл с моста, поднялся по белым мраморным ступеням и остановился у девятичжаных (около 30 метров) врат храма на вершине горы Сюэбао. Огромный передний зал был высоким и пустынным. Среди клубов благовоний на лотосовых тронах восседали уважаемые наставники. Цзян Сань Ши Мин Ван (Цзян Сань Ши Мин Ван 降三世明王 — Трайлокьявиджая, один из пяти великих Минваней в эзотерическом буддизме) стоял перед циновкой. — Феникс-Минван, — голос Бати (Ба Ти Цзюнь Чжэ 跋提尊者 — буддийский титул «уважаемый») донёсся сверху, юный монах говорит, что ты из-под Колокола Ваджры (цзинь ган чжун 金刚钟 — «Колокол Ваджры», символ нерушимости и кары в буддизме) освободил демоническое существо из Кровавого моря, пойманное Самим Буддой. Правда ли это? Феникс стоял перед великолепным храмом, за спиной стояли белоснежные вершины, мир чистого льда и горного хрусталя. Во влажных волосах блестели крошечные льдинки, словно бриллианты. Его лицо было холодным, как лёд, без единой эмоции. Спустя мгновение он ответил: — Да. — Почему? — …Без причины. Вокруг воцарилась тишина. Лишь через некоторое время Бати спросил: — Что ты имеешь в виду? — Без причины, — сказал Феникс. — Захотелось и отпустил. Наставники с тронов склонились, глядя на Феникса Минваня, стоявшего прямо перед залом. В уголках его глаз, казалось, пряталось что-то, но с такого расстояния разглядеть было невозможно. — Ты знаешь, какое наказание грозит за нарушение запрета? — спросил Бати. Феникс вдруг усмехнулся. Улыбка была едва уловимой, если не присмотреться, можно было и не заметить. Но в ней явственно чувствовалось нечто странное, казалось этовызов или даже… презрение. — Знаю, — сказал он. — Я сам приму наказание вместо того демона.***
Колокол Ваджры достигал десяти чжань в высоту. Каждые четыре часа его били девяносто девять раз. Глубокий звон сотрясал всю гору Сумеру. С древних времён под этот колокол заточали лишь монахов, совершивших великий грех. Один удар и кости дробились, плоть разрывалась, жертва умирала от ужасных мук. Феникс сидел прямо внутри колокола. Цзян Сань Ши Мин Вань молча смотрел на него, держа в руке Жезл Усмирения Демонов (цзян мо чжу 降魔杵 — символ власти и оружие Минваней). Глаза Феникса были закрыты, ресницы опущены. Белые одежды лежали вокруг, как тысячи лепестков. Волосы, как водопад, ниспадали на подолы, источая тонкий аромат лотоса. Такой спокойный облик, будто мимолётная жестокость, мелькнувшая в его глазах, была всего лишь галлюцинацией. — Ты уверен? — спросил Цзян Сань Ши Мин Вань. — … — Если сейчас спустишься в мир людей и вернёшь того демона для наказания, казнь можно отменить… Но Феникс так и не проронил ни слова. Цзян Сань Ши Мин Вань, наконец, отвёл взгляд. Спустя долгое молчание он опустил колпак колокола и, когда тот глухо ударил о землю, высоко поднял Жезл. — Первый удар прокатился над Сумеру. Грохот пронзил мозг. Всё тело Феникса содрогнулось. Второй удар. Третий. Колокол звонил всё чаще, как топот тысяч коней, как грохот миллионов громов. Феникс, задыхаясь, прикрыл уши. Барабанные перепонки готовы были лопнуть, кровь прилила к голове. Сорок девятый. Пятидесятый. В темноте земля задрожала, камни треснули, из недр хлынуло пламя, окутывая колокол демонической энергией. Огонь ревел внутри, танцуя и превращаясь в картины ада. Демоны в пламени раскрывали пасти и рычали! Шестьдесят девятый. Семидесятый. Каждый удар ломал кости на осколки, превращал мозг в кашу. В галлюцинациях боли небесные демоны (тянь мо 天魔) колокольчиками оглашали пространство, призраки и нечисть выползали из всех щелей, души из Мира Голодных Духов (э гуй дао 饿鬼道) вытягивали костлявые лапы из Врат Ада, Кровавое море вздымалось чудовищными волнами. Феникс Минван не выдержал и выплеснул фонтан крови! В следующий миг из адского пламени проступила знакомая фигура. Она протянула руку и приподняла подбородок Феникса. — Это был Шакья! Шакья смотрел сверху вниз, молчал. Его одежды развевались в чёрном огне. Спустя мгновение он провёл пальцем по бледной щеке Феникса, стирая кровь, и спросил: — Почему ты отпустил того демона? — … — Ты уже не веришь мне, да? В глазах Феникса, полных боли, отражался образ Шакьи. Наконец он хрипло выдавил: — Я… Жезл с глухим ударом обрушился на бронзовый колокол, заставив хрупкое тело судорожно дрожать. — …Я просто… — Ты просто больше не веришь мне, — прошептал Шакья, приблизившись к уху Феникса. В его глазах не было ни разочарования, ни удивления только та же всепрощающая улыбка, что и много лет назад. Эта улыбка была точно как в воспоминаниях, но в ней чувствовалась какая-то неуловимая, леденящая душу разница. Феникс смотрел на него, зрачки дрожали. Он сглотнул кровь, подступившую к горлу, и вглядывался в каждую черту лица. Да, он не изменился. Время не оставило на Шакье ни единого следа. Этот человек, воспитавший его с детства, оставался неизменным миллионы лет в пустоте Небесного Царства Без форм и цвета (У сэ тянь 无色天 — высший уровень буддийского неба, где существа существуют без тела и чувств). — Изменились глаза Феникса. — Ты соприкоснулся с другими людьми, увидел больше событий, познал красоту мира… И теперь, вспоминая прошлое… Шакья нежно погладил его по виску. Жест был таким же, как в юности, когда он брал Феникса на руки, расчёсывал его длинные, мягкие волосы и целовал в слегка покрасневшую щёку. Столько нарочитой нежности. Столько опасной глубокой привязанности. — …ты заметил то, чего раньше никогда не замечал. Твои убеждения колебались в бесчисленных противоречиях, и вера рушилась по мере того, как открывались всё новая и новая правда… Шакья улыбнулся своей обычной улыбкой. — Эта улыбка когда-то убаюкивала юного Феникса в смертельном тепле. Но теперь, оглядываясь назад, в её деталях чувствовался леденящий ужас. Феникс тяжело дышал, отвёл взгляд, но Шакья сжал его подбородок и повернул лицо обратно. — Так ли мучительно, когда вера колеблется? — спросил Шакья, будто ему было любопытно. — Если так, почему бы просто не верить дальше? Колокол продолжал звонить. Каждый удар вонзался в мозг, превращая внутренности в кровавую пыль. Феникс открыл рот, но не смог издать звука. Кровь стекала по подбородку, оставляя ужасные следы на шее. — Это ты… — прохрипел он. — Ты специально заставил… меня полюбить тебя… Взгляд Шакьи стал ещё теплее, почти неистово нежным. — Но ты всё равно полюбил меня, правда, мой маленький Феникс? Девяносто восьмой удар сокрушил всё. Феникс рухнул вперёд, выплёвывая кровь, которая забрызгала одежду и даже запястье Шакьи. Тот не обратил внимания. Он поднял прекрасное, в слезах лицо Феникса. — Твоя боль от неспособности отпустить. Даже если правда ужасна, ты всё равно цепляешься за последнюю веру… — Как же тебе жаль… ведь это твоё единственное тепло, мой маленький Феникс. Феникс тяжело дышал. Вдруг из ниоткуда появилась последняя искра силы, и он в ярости выкрикнул: — Отпусти меня! Он резко оттолкнул руку Шакью и попытался встать, но растрёпанные волосы и белые одежды волочились по земле. Пальцы, в судороге, не могли даже ухватиться за пол. Он выглядел ужасно. Шакья с восхищением смотрел на него сверху вниз, а затем, в чёрном огне, наклонился и в последний раз поцеловал ледяной лоб Феникса. — Моё сердце в тебе, — прошептал он ласково, как и прежде. Он отступил на полшага, улыбнулся и исчез в пустоте. — В тот же миг золотой свет окутал фигуру, вырвавшуюся из колокола и взмывшую к небесам! Цзян Сань Ши Мин Вань, занёсший Жезл для девяносто девятого удара, вдруг увидел нечто невероятное. Он резко остановился и с изумлением уставился в небо, там облака закипели, и ещё более яркий золотой луч пронзил небеса, разрубив Колокол Ваджры! — Грохот! Колокол разлетелся на тысячи осколков. Медные обломки рухнули с грохотом, подобным обрушению гор. Золотой свет собрался вокруг Феникса-Минваня, образуя защитный кокон, отразивший все летящие осколки! Цзян Сань Ши Мин Ван резко отпрянул. Жезл с глухим стуком упал на землю. — Это… это что… — прохрипел он. Бати опустился с лотосового трона и в воздухе метнул чётки. Те мгновенно превратились в бескрайний барьер. Белый свет озарил небо, и гора Сумеру перестала дрожать! Цзян Сань Ши Мин Ван бросился вперёд: — Уважаемый! Бати глубоко вдохнул. Когда дрожь утихла, он вернул чётки и поклонился небу. — Уважаемый, это… только что это было… — Это был Свет Будды (фо гуан 佛光), — спокойно ответил Бати и посмотрел на Феникса, стоявшего на коленях среди обломков и кашлявшего кровью. В его глазах мелькнуло сомнение, но он ничего не сказал и вскоре ушёл.***
Тысячелетний Колокол Ваджры на горе Сумеру был стёрт в прах. Но Феникс Минван, выдержавший 98 ударов, получил тяжёлые ранения. Для него это, возможно, было даже к лучшему время новой атаки Сумеру на Асуров снова пришло. Все знали: в последние годы Феникс Минван всё меньше хотел посещать Четыре Злых Мира(сы э дао 四恶道). Тот, кто в юности очистил Кровавое море и опустошил ад, теперь, спустя миллионы лет, будто затих. Чаще всего он просто сидел под Деревом Бодхисаттвы (Поса Шуан Шу 婆娑双树 — два дерева бодхи, под которыми умер Будда), глядя на горы и далёкий человеческий мир. А тем временем Небесный Путь всё чаще нападал на Мир Демонов, однажды даже почти уничтожив весь демонический род. После того как Великий Царь Асуров был убит стрелой Феникса в Кровавом море, Четыре Злых Мира были подавлены тысячу лет. Лишь недавно один серый асура по имени Ваньло овладел тайными методами и стал главой демонического пути, дав миру демонов передышку. Чтобы распространять праведную Дхарму, Небесный Путь отправлял пять Минваней поочерёдно атаковать Четыре Злых Мира. А чтобы получить ресурсы и передышку, демоны усилили нападения на человеческий мир. Говорили, что во многих странах земли стали пустыми на тысячи ли. Война была как кошмарный вихрь без начала и конца. С вершины Сюэбао небо казалось бескрайним и ярко-голубым. Рядом тянулись снежные горы, словно драконы, отражая сияние вечных снегов. Здесь жил Феникс Минван. Он вырос здесь: в месте, ближайшем к Небесному Царству Без форм и цвета. Феникс лежал под Деревом Бодхисаттвы, залечивая раны. Перед ним было озеро, чистое, как зеркало. По всему Сумеру ходили слухи: вода в этом озере удивительно тёплая, поэтому берега усыпаны миллионами цветов, как драгоценный камень на леднике. Но подтвердить это было невозможно место считалось запретным. Феникс смотрел на человеческий мир за горами. Его глаза были спокойны, как вода. Наконец, не оборачиваясь, он спросил: — Ты пришёл, чтобы отправить меня на войну, Уважаемый? Бати появился из-за деревьев и сложил ладони в поклон. — О чём ты думаешь? — вместо ответа спросил он. Феникс вздохнул и, наконец, отвёл взгляд от человеческого мира. Он ответил поклоном. — Дай угадаю… — спокойно сказал Бати. — Ты думаешь, почему человеческий мир страдает, почему демоны плачут, почему Небесный Путь, бывший чистой землёй Будды, стал тираном всех шести миров… — Нет, — перебил Феникс. — Этого я больше не думаю. Их взгляды встретились. Феникс едва заметно улыбнулся. Улыбка была лёгкой, как перышко, мелькнувшее у губ, почти галлюцинацией. — Я думаю… если праведность и власть могут заставить людей идти в походы и войны, почему же нечто совершенно бесполезное может заставить кого-то применять бесконечные хитрости, чтобы захватить и удержать это? Бати спросил: — Ты говоришь о любви? Феникс промолчал. — Любовь не то, что дано всем, — спокойно сказал Бати. — Она самая обычная, самая простая, самая ничего не стоющая… Но некоторым она запрещена. Такие, видя любовь, приносимую им, презирают её, и завидуют. Хотят принять, но не могут ответить. И боятся, что если долго не принимать её, она уйдёт к другому… Лицо Феникса слегка изменилось. Бати сделал вид, что не заметил. — Поэтому, чтобы удержать её, нужно применять бесконечные хитрости вместо ответа, чтобы любовь вечно оставалась перед глазами и не досталась другому на долгие годы… — Довольно! — резко прервал Феникс, вставая. — Уважаемый! Бати мгновенно замолчал. Они долго смотрели друг на друга. Воздух будто застыл. — Не надо так… — наконец тихо сказал Феникс. — Не говори так о Шакье. Больше никогда не будем об этом. Он сделал шаг назад, собираясь вернуться к своей многовековой медитации. Но в этот миг Бати остановил его: — Нет. Я специально пришёл, чтобы сказать это. Я увидел карму на три тысячи лет вперёд… и кое-что узнал. Он замялся, но всё же произнёс: — …О твоём первенце. Феникс замер и удивлённо обернулся: — О первенце? — Твоя истинная природа Феникс (Хуан 凰 — женская форма феникса в китайской мифологии; здесь указание на гендерную природу Чу Хэ как воплощения Феникс-женщины, хотя внешне он мужчина). — Ты родишь двух сыновей. Первый будет зол и принесёт великий вред Будде. Я вижу лишь три тысячи лет, не знаю, в чём именно вред. Но есть те, чьё прозрение глубже, кто видит ещё дальше… Возможно, будущее очень мрачно и ужасно. Феникс был ошеломлён. На миг он подумал, что Бати шутит, но тот смотрел серьёзно. — Но почему… — Что? — …В твоих глазах нет сострадания, — нахмурился Феникс. — Уважаемые, вроде вас, видящих карму, всегда должны смотреть с состраданием. Ведь все живые существа в страдании, а три тысячи лет бедствий — это океан страданий, который вы должны пройти… Бати на мгновение растерялся, и на его лице мелькнуло изумление. Такое выражение лица было крайне необычно для того, кто заявляет о великой мудрости и сострадании. Феникс смотрел на него, слегка склонив голову, ожидая ответа. — …Я не могу сострадать, — наконец признался Бати. — Потому что и сам окажусь в этой беде. В его глазах читалась искренняя беспомощность. Фениксу показалось это абсурдным. — Тот, чьё прозрение глубже моего, тоже видит эту карму. Поэтому я пришёл предупредить тебя. Ты слишком долго погружён в неверные чувства. Думаю, тебе трудно видеть дальше… Бати сложил ладони и произнёс: — Сегодня сказано слишком много. Прощай. Он повернулся, чтобы уйти. Феникс стоял в оцепенении, но вдруг шагнул вперёд: — Уважаемый! Бати остановился. — Ты сказал, я рожу двух сыновей… — Феникс замялся, будто ему было трудно спросить, но всё же спросил: — С кем? Бати обернулся. Феникс ожидал увидеть либо лёгкое порицание, либо ласковую улыбку. Но ошибся. Взгляд Бати был растерянным. — Я не знаю, — сказал он. — Этот человек… он вне кармы (бу цзай го инь чжун 不在因果中 — «не находится в причинно-следственной цепи»; в буддийской терминологии означает существо, не подвластное карме и реинкарнации, крайне редкое и загадочное явление).***
Он вне кармы. Феникс сидел в глубокой ночи в зале и размышлял об этих словах. Холодный лунный свет отражался в мраморных колоннах, создавая слабое сияние. Он сжался в комок под широкими одеждами, длинные волосы стекали на постель. За пределами зала бескрайнее небо, ледники на тысячи ли. Внутри только он один. Холод просачивался из каждой щели в пол, проникал в его тело и душу, превращая в лёд. «Я просто не хочу быть один…» — думал он. Много лет назад он действительно не был один. Хотя никто им не интересовался, у него был Шакья. Они вдвоём, в этом мире, ближайшем к Небесному Царству Без форм, среди льда и снега, поддерживали друг друга, переживая бесконечные зимы. — Теперь всего этого нет. Даже если правда ужасна, всё равно не отпускаешь её, ведь это единственное тепло. Феникс обхватил колени, положил подбородок на руки и смотрел на холодную луну. Он часто терялся между кошмарами и реальностью: с одной стороны всё больше откровений и ужасов по мере взросления, с другой вечное одиночество, которое напоминало: если отбросишь эту ложную нежность, у тебя ничего не останется. Ничего. Как это страшно. Иногда глубокой ночью он нарочно оглушал себя, убеждая, что лжи нет, и на миг казалось, будто его всё ещё любят. Но правда всплывала из кошмаров, показывая гниющую рану внутри. В этой ежедневной пытке он иногда удивлялся, почему ещё жив. Внешне прекрасен, но внутри мёртв, как замороженный труп. Единственное отличие это дыхание. Бесконечная боль и вечная жизнь заставляли его думать: «Хорошо бы Шакья не обманывал меня…» или «Хорошо бы он вернулся и продолжал обманывать…» Ему больше не о ком было думать кроме Шакьи, везде была только пустыня. Он думал, так будет вечно. Пока сегодня Бати не сказал ему: есть тот, кто вне кармы, кто неожиданно появится в его жизни и станет отцом его двоих детей. Феникс лежал на холодной постели и задумчиво смотрел в потолок. Что значит вне кармы? Человек? Демон? Или призрак? Неважно. Главное чтобы появился хотя бы один, и ему больше не пришлось бы утешать себя ложью в бесконечные ночи. — А какими будут его дети? — Феникс откинул волосы с лица и начал размышлять. Будут ли похожи на него? Будут ли послушными? Будут ли расти вместе? Он посмотрел на свои длинные пальцы. Эти руки спасли миллионы душ, убили бесчисленных демонов, были обагрены кровью ради неясной «праведности». Но теперь у них появилось настоящее предназначение. Они будут защищать и заботиться о его детях, отводя от них всякое зло. Таинственный человек, вне кармы, может уйти. Но его кровь никогда. Феникс, охваченный невероятным спокойствием, закрыл глаза и погрузился в сон. Это был его первый настоящий сон за много лет, а не бессонница в ледяном мраке. Ему даже приснилось: он маленький, прижавшись к Шакье, смотрит на Млечный Путь. Во сне было тепло, как в горячих источниках зимой: так реально, что хотелось плакать. Но затем лицо Шакья сменилось на размытое лицо другого человека с тёплыми руками, крепкими объятиями и горячим, долгим дыханием, будто способным сопровождать его бесконечно долго. Феникс во сне был счастлив и свернулся в комок. Но вдруг тревога, как игла, пронзила сознание. Он дёрнул веками. — Чужое дыхание. Кто-то стоял у его кровати. Феникс резко открыл глаза. В темноте, спиной к свету, стоял высокий, знакомый силуэт. Взгляд его был тяжёлым, пронизывающим. — Это был Цзян Сань Ши Мин Ван.
