where’s my mind?

Возможно, со стороны могло показаться, что Виталика и всю эту надменную, жестокую компанию в семье обожают. Но была ли это любовь на самом деле? Едва ли. За гордым фасадом сытой жизни и дорогих подарков скрывалось пугающее равнодушие. Родителям, увязшим в своих мутных делах, погоней за властью и дележе стремительно меняющегося мира девяностых, до собственных детей не было абсолютно никакого дела. Им всем дарована вседозволенность вовсе не от избытка родительского тепла, а из-за трусливого нежелания вникать в их жизнь. Взрослые просто откупались от сыновей импортной техникой, дорогой одеждой и полным отсутствием запретов, лишь бы не замечать, не сопереживать и не брать на себя тяжкий груз настоящей отвественности.  … Под ногами слышался монотонный, почти гипнотический хруст только что выпавшего, чистого снега. Этот вкрадчивый, сухой звук в промозглой тишине сумерек казался обманчиво уютным, он так и зазывал сознание прочь из реальности, в сонные, безмятежные чертоги. Казалось, если закрыть глаза и просто идти на этот звук, можно раствориться в белой пустоте, забыв о том, кто ты и куда держишь путь. На спине висел старый, потрёпанный ранец из грубой коричневой кожи. Его лямки нещадно врезались в плечи, набитые тяжелыми, пахнущими типографской краской учебниками. Этот груз заставлял Ваню слегка сутулиться, прижимая его к земле, словно напоминая о земных обязанностях, от которых никуда не деться. Он поправил лямку озябшей рукой, едва не выронив из пальцев мокрую варежку. Кожа на костяшках покраснела от кусачего мороза, отдаваясь легкой болью и неприятным щипанием.  Погода стояла пугающе спокойная, застывшая, как кадр на старой пленке. Крупные хлопья липкого снега медленно опускались на воротник его куртки, тая и превращаясь в ледяные капли, которые медленно стекали за шиворот. Резкий, колючий ветер то и дело поддувал в спину, словно невидимый конвойный, подгоняя его, ускоряя темп шага. Он толкал Ваню вперед, вглубь дворов, будто и не этот ветер всего месяц назад, в тот паршивый, пропитанный безысходностью вечер, пытался довести дело до конца и навсегда оборвать тонкую нить жизни подростка.  Он остановился на мгновение, чтобы перевести дух. Выдохнув густое облако пара на мгновение скрыло от него серые коробки пятиэтажек с их желтыми, подслеповатыми окнами. Там, в этих окнах, текла чужая, непонятная жизнь: кто-то смотрел телевизор, кто-то завтракал, не подозревая, какая тишина царит здесь, на улице. Ваня поплотнее закутался в колючий шерстяной шарф, чувствуя его резкий запах. Смесь дешевого стирального порошка и сырости. Воспоминание о «том вечере» кольнуло где-то под рёбрами, прямо там, где Виталик вчера в шутку, а может и нет, ткнул его кулаком. Тогда, месяц назад, снег казался  грязным, а небо слишком низким. Сейчас же всё было иначе. Природа словно надела чистую маску, пытаясь скрыть шрамы на асфальте. Он снова двинулся вперед, вминая подошвы сапог в свежие сугробы. Шаг, еще шаг.  Мир вокруг был серым и белым, и только ярко-синяя вывеска продуктового магазина вдалеке казалась чужеродным пятном. Он знал: стоит ему переступить порог своей же квартиры, и эта снежная чистота исчезнет, уступив место реальности. А встретив этих подонков можно узнать, как чужие сломанные ребра обсуждают так же легко, как новую игру на приставке. Но сейчас, под этим небом, он не хотел об этом думать.  Ваня остановился перед массивными, выкрашенными в несколько слоев темно-коричневой масляной краской дверями школы. Ваня набрал в легкие побольше морозного воздуха, на мгновение зажмурился и толкнул тяжелую створку. Едва он переступил порог, мир снаружи, тихий, припорошенный снегом и убаюканный морозом, мгновенно перестал существовать. На него обрушился яростный, хаотичный гул школьного вестибюля. Оглушительный визг бегающих первоклашек, грохот захлопывающихся дверей, резкие выкрики дежурных и шарканье сотен ног по мокрому линолеуму слились в единую, нестройную какофонию. Воздух в школе был густым, тяжелым, пропитанным специфическим, неистребимым запахом: смесью хлорки, вареной капусты из столовой, сырой шерсти намокших пальто и едкого табачного дыма, тянувшегося из мужских туалетов. Оглушенный этим звуковым ударом, Ваня почувствовал, как в висках запульсировала тупая боль. Он побрел к гардеробу, стараясь держаться поближе к стене, чтобы никто случайно не задел его плечом.  В тесном, огороженном сеткой-рабицей закутке царила привычная толкотня. Ваня пристроился на краю узкой, обшарпанной скамьи. Дрожащими пальцами он начал развязывать обледеневшие шнурки ботинок. Каждый новый вопль заставлял его лицо бледнеть, а на лбу выступала холодная испарина. Он достал из ранца сменку. Старые, видавшие виды кеды, бережно уложенные в потрепанный целлофановый пакет с ярким, полустертым логотипом «Simba».  «Ванька, ты чего, прибалдел?» - над ухом раздался звонкий, бесцеремонный голос Петьки, одноклассника в безразмерном турецком свитере. «Сидишь скрюченный.»  Ваня вздрогнул и сразу повернулся к источнику слов.  «Да так... голова просто болит» - глухо ответил он, не поднимая глаз и усиленно сражаясь с пяткой кеда.  «Слышь, а че первым? Опять историк будет про Великую Отечественную затирать или Алгебра?»  «Литература вроде...» - ответил Ваня, наконец справившись с обувью.  «Ой, тоска-а-а» - протянул Петька, хлопнув его по плечу.  Ваня едва сдержал стон, когда ладонь друга припечаталась к его телу. В глазах на миг потемнело.  «Ты это... иди, я догоню» - прошептал он, глядя, как Петька, весело насвистывая, растворяется в толпе подростков в вареных джинсах и школьных формах. Ваня остался сидеть один на скамье. Вокруг всё кипело обычным школьным днём: кто-то менял значки на жвачку «Turbo», кто-то обсуждал вчерашний выпуск новостей, девчонки хихикали и что-то передразнивали,  стоял равнодушный гул огромной, старой школы, в которой до боли подростков, если ты не в их шайке никому нет дела. Он медленно встал, подхватил ранец и, прихрамывая, пошел навстречу звонку, который дребезжал надрывно и зло, словно предупреждая о чем-то страшном.  … Школьные часы тянулись мучительно медленно, словно время застыло в густом, сером киселе февральского утра. Уроки и перемены сливались в одну однообразную, удушливо-скучную полосу. Для Вани каждый звук, будь то скрип мела по щербатой доске или резкий дребезг звонка, отдавался в висках тяжелым молотом.  В классах царила атмосфера ожидания. Учителя бубнили про съезды и теоремы, глядя куда-то поверх голов учеников, в заиндевевшие окна, за которыми рассыпался привычный мир. Им не было дела до разговаривающих громче них учеников, двоечников за последними партами, отличников тянущих руки, чтобы ответить. Их равнодушие было почти осязаемым, как запах старой бумаги и валерьянки в учительской.  Петька, единственный, кто создавал вокруг Вани хоть какое-то подобие безопасности, бесследно исчез сразу после третьего урока. Он просто не вернулся с перемены, оставив после себя лишь пустой стул и легкий запах дешевого табака. Теперь Ваня остался один на один с этим огромным, гудящим зданием.  На переменах школьные коридоры превращались в шумное, неконтролируемое гетто. Громкие, истеричные крики первоклашек смешивались с басовитым гоготом старшаков. Учителя демонстративно не реагировали на шумные разборки и грубую брань, затихавшую лишь у дверей кабинетов. Казалось, педагогический состав окончательно сдал позиции, позволив закону джунглей восторжествовать в этих казенных стенах. Удивительно, но шайка Виталика  - эта лощеная, пахнущая заграничным парфюмом свора, Ваню сегодня не трогала. Они проплывали мимо него, словно небожители, не замечая пыли под ногами. Виталик лишь один раз скользнул по нему коротким, ленивым взглядом, в котором не было ни злости, ни угрозы. Только бесконечное, уничтожающее пренебрежение. Это пугало Ваню сильнее побоев. Это означало, что он больше не враг. Он был уже сломлен, помечен их «меткой» и выброшен из списка живых интересов. Его игнорировали, как сломанную мебель в рекреации. Ваня сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному, дребезжащему от ветра стеклу. Внизу, в школьном дворе, старшеклассники жгли какие-то тетради, и серый дым лениво поднимался к низкому, свинцовому небу. Он чувствовал, что за этим странным затишьем кроется что-то еще. Что мир вокруг него, эта старая школа, эти безразличные взрослые и жестокие сверстники, медленно смыкает кольцо, из которого нет выхода. … Когда оглушительный школьный звонок прорезал тишину коридоров, всё нутро Вани рванулось вон из класса. Каждый в этом душном кабинете хотел бы в ту же секунду подорваться с места и исчезнуть в снежной кутерьме за окном, но класс сидел неподвижно, оцепенев под тяжелым взглядом. Бескомпромиссный, резкий голос учительницы математики Татьяны Петровны продолжал методично чеканить решение сложной задачи по геометрии, словно звонок был лишь фоновым шумом. «Запишите домашнее задание: задачи под номерами триста сорок пять и триста пятьдесят семь. На сегодня всё. Все свободны» - она на мгновение замолчала, и в этой паузе Ваня почувствовал недоброе. «Кроме Романова. Останься.» Женщина принялась размашисто стирать с доски, оставляя на тёмно-зелёной  поверхности белесые меловые разводы. Ваня медленно, преодолевая свою лень, собрал в потрёпанный ранец скудные школьные пожитки. Подойдя к столу, он замер, разглядывая трещины на старом лакированном дереве. «Романов, тут мальчика одного нужно подтянуть» - задумчиво произнесла Татьяна Петровна. Она говорила это с какой-то странной интонацией, будто сама не верила в то, что хвалит своего протеже. «Хороший мальчик, голова светлая, потенциал огромный... Вот только с геометрией проблемы. Хвосты пошли.» «Ну?» - Ваня едва заметно пожал плечами, стараясь не морщиться от неприятного, несвежего запаха из рта учительницы.  «Не нукай мне тут! Пошли быстрее, он в лаборантской ждет» - в приказном тоне отрезала педагог и гремя связкой ключей, направилась к выходу. Ваня шел следом за её прямой, как линейка, спиной по пустому, гулкому коридору. Когда она толкнула дверь в дальний кабинет, воздух внутри показался Ване слишком плотным. У окна, вальяжно развалившись на колченогом стуле и вытянув ноги в белоснежных кроссовках, сидел Виталик. На его губах играла та самая ленивая, "родная" улыбка, от которой у Вани сегодня едва не остановилось сердце. «Вот, Виталий, твой наставник» - сухо бросила учительница. «Чтобы через неделю все теоремы от зубов отскакивали.»  Она вышла, захлопнув дверь, и в кабинете воцарилась липкая, нехорошая тишина. Виталик медленно поднялся, поправил воротник модной олимпийки и посмотрел на Ваню так, будто он ему месяц назад не рёбра ломал, а в шахматы играл.  «Ну че, учитель» - хмыкнул он, «пойдем подтягиваться. Здесь душно. На улице договорим.»  … Они вышли на крыльцо. Вечерний мороз сразу вцепился в легкие. Снег под ногами скрипел так громко, что Ване казалось - это кричат его собственные нервы. Они шли по узкой тропинке мимо облезлых гаражей, и Виталик, засунув руки в карманы куртки, выглядел удивительно спокойным. «Слышь, Романов» - Виталик первым нарушил молчание, выпустив облако густого пара. «Ты не думай, что это подстава какая. Батя реально мозг выносит за оценки. Ему нужно, чтоб у меня аттестат был чистый, понимаешь? Имидж, все дела.» Ваня молчал, глядя на свои ботинки. Он чувствовал этот запах - дорогой одеколон вперемешку с морозом. Тот самый запах, который дома, в тишине, казался ему символом чего-то желанного, а сейчас вызывал лишь глухую дрожь. «Ты реально думаешь, что я буду тебя учить после того...» - Ваня запнулся, не решаясь произнести «После того, как ты меня чуть не убил». Виталик резко остановился и повернулся к нему. В сумерках его лицо казалось высеченным из камня. Он подошел ближе, нарушая личное пространство, и Ваня невольно отпрянул, ожидая удара. Но Виталик просто похлопал его по плечу.  «Расслабься. Всё ровно. Ты мне поможешь с этой гребаной геометрией, а я...» - он сделал паузу, и в его глазах блеснул опасный огонек. «А я сделаю так, чтобы тебя в этой школе больше никто пальцем не тронул. Будешь моим личным мозгом. Прикинь, какой расклад? Мы теперь типа в одной связке. Родные люди, можно сказать.»  Ваня посмотрел на него. В этот момент Виталик снова стал тем самым «своим пацаном». Ложь и правда перепутались в его голове  в один тугой узел. Он понимал, что это ловушка, но где-то очень глубоко внутри, он жаждал нового общения, новых товарищей и новых приключений, которых сейчас у него нет.  «Слышь, Вань, харош киснуть!» он с силой хлопнул Ваню по плечу, но в этот раз как-то задорно, без угрозы. «Смотри, чё есть.» Виталик запустил руку в глубокий карман своей объемной куртки и выудил оттуда ярко-желтый, совершенно нереальный для советских будней кассетный плеер Sony Walkman. На фоне серого снега и обшарпанных стен он смотрелся как инопланетный артефакт. Виталик лихо нацепил на голову тонкие металлические наушники с оранжевым поролоном. «Это "Технотроник", понял?» - он сунул один наушник Ване. «Слушай!»  В ухо Ване ударил бешеный, электрический ритм, от которого захотелось не то бежать, не то прыгать. Музыка была такой громкой, такой живой и заграничной, что ноющая боль в голове отступила, спряталась за этим пульсирующим драйвом. Виталик схватил Ваню за рукав и потащил за угол школы, где стояла черная, блестящая «Волга» с синими номерами. «Садись, пока батя в управлении парится.» Они запрыгнули в салон, который пах кожей и чем-то невероятно сладким. Виталик нажал на кнопку кассетника в машине, и салон наполнил гул мощных колонок. Но самое крутое было не это. Виталик достал из бардачка огромный, переливающийся всеми цветами радуги пакет жвачек «Hubba Bubba». «Бери горсть. Не стесняйся, их там завались» - проговорил он, высыпая на колени Ване пахучие розовые кубики. Ваня, сам того не замечая, начал улыбаться. В этот момент Виталик не был мажором или садистом. Он был вихрем, ярким пятном среди серого февраля. Он дурачился, громко подпевал ломаным английским словам из колонок и хлопал по рулю в такт музыке. Спустя пару минут веселья, Ваня вылез из машины, маша рукой на прощание Витале.  «Завтра после уроков у меня.» - бросил Виталик. «Не опаздывай. А то геометрия - штука тонкая. Романов, ошибешься в расчётах и всё, хана.»  Машина тронулась, обдав Ваню выхлопными газами, а он так и остался стоять в сумерках, сжимая лямку ранца и чувствуя, как внутри него умирает что-то очень важное.  Возможно, понимание того, что Виталик не дружит просто так с такими как он. Да и в принципе он мало с кем дружит.  2102 слова