Дневник баскетболиста

Утро было тихим. Юнги сидел за маленьким кухонным столом, упершись локтями в холодную поверхность. Перед ним стояла тарелка с кашей с тонкой плёнкой сверху, которая всегда образовывалась, если есть медленно. Он ел именно так. Медленно. Не потому что не хотел, а потому что каждое движение казалось отложенным, как будто тело ещё не до конца вернулось в реальность. На кухне пахло молоком и чем-то жареным. Мама двигалась между плитой и раковиной, ставила чашки, открывала шкафчики, закрывала их чуть громче, чем нужно. Обычные утренние звуки. Они должны были успокаивать. Юнги смотрел в тарелку и видел в белой массе не завтрак, а паузу. Пространство между ночью и днём. Между тем, кем он был вчера, и тем, кем должен стать через час. Он съел ещё одну ложку, потом отодвинул тарелку и достал из рюкзака дневник. Обложка была мягкой, слегка потёртой, страницы пахли бумагой и чем-то личным, почти интимным. Это был единственный предмет, который он всегда носил с собой, даже когда забывал тетради или форму. Юнги открыл дневник на чистой странице. Ручка на секунду зависла над бумагой, как мяч в верхней точке броска. "Я ем кашу, потому что так надо. Иду на тренировку, потому что так ждут. Пишу здесь, потому что иначе я растворяюсь." Буквы ложились ровно, аккуратно. Почерк у Юнги всегда был спокойным, почти отстранённым, не выдающим того, что происходило внутри. "Иногда мне кажется, что моя жизнь это череда правильно расставленных предметов. Стол, тарелка, форма, мяч. Всё на своих местах. А внутри пустое пространство, которое никто не видит." Он посмотрел на окно. Серый свет утра делал улицу плоской, как декорацию. "Я не чувствую вины. Это пугает больше всего. Я не чувствую восторга. Только тишину. Наркотики не создают её, но они просто убирают шум." Юнги остановился, провёл пальцем по краю страницы. "Я боюсь не того, что однажды не смогу остановиться. Я боюсь, что однажды мне не захочется." Он закрыл дневник не сразу. Просто положил ладонь сверху, как будто боялся, что слова уйдут. Ложка в тарелке остыла. Каша стала ещё гуще. — Юнги. Голос мамы ворвался резко, без предупреждения, как хлопок двери. Он вздрогнул совсем немного, но этого было достаточно, чтобы мысли рассыпались. — Ты опять пишешь? — она повернулась к нему, вытирая руки полотенцем. — Что ты там вечно записываешь? Юнги поднял глаза. Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто возвращаясь издалека. — Ничего, — сказал он спокойно. — Просто мысли. Мама вздохнула, посмотрела на тарелку. — Каша остынет. И вообще, тебе на тренировку пора. Не опаздывай. Он кивнул, закрыл дневник окончательно и убрал его обратно в рюкзак. Слова остались там, между страницами, как тайна, которую нельзя вынести вслух. Юнги взял ложку и доел кашу быстрее, чем хотел. Мир снова стал конкретным: время, форма, кроссовки, мяч. Мама вернулась к плите, и кухня снова наполнилась звуками. Юнги писал на ходу. Писал в автобусе, писал на светофорах, писал, когда автобус тормозил так резко, что слова съезжали вниз по строке, как пьяные. Он держал дневник на коленях, будто это была единственная поверхность, на которой мир ещё не распадался. Город за стеклом выглядел так, как выглядит всегда: лица без имён, реклама без смысла, здания без памяти. Всё это можно было стереть и никто бы не заметил. Юнги это знал. Поэтому писал. "Вчера там был парень и теперь он застрял у меня в голове, как заноза, которую не видно, но она болит." Он не стал уточнять где. Место не имело значения. Притон это не адрес, это состояние. "Он не делал ничего. В этом и была проблема. Все остальные в комнате делали слишком много. Смех. Руки. Пакетики. Звуки. Он просто стоял." Юнги вспомнил, как взгляд сам повернулся туда, куда не должен был. Как будто внутри что-то щёлкнуло. Как будто тело решило за него. "Рыжие волосы. Странный цвет. Не яркий. Не красивый. Как ржавчина. Как след от старого огня. Такой цвет бывает у вещей, которые пережили слишком многое и всё ещё стоят." Автобус подпрыгнул. Юнги стиснул ручку сильнее. "Он был стройный. Не спортивный. Не сломанный. Просто собранный. Как будто его собрали правильно, а остальных наспех." Он не писал «красивый». Это слово было бесполезным. "Он был одет слишком нормально. Слишком чисто. Как человек, который зашёл не туда и не считает нужным извиняться." Юнги поймал себя на том, что перечисляет детали, как улики. Как будто доказывает самому себе, что всё это было на самом деле. "Он не смотрел на таблетки. Не смотрел на Намджуна. Не смотрел на хаос. Он смотрел прямо. Это пугает." Автобус остановился. Двери раскрылись. Кто-то вошёл. Кто-то вышел. Мир продолжил делать вид, что всё под контролем. "Я привык, что на меня смотрят как на функцию. Игрок. Победитель. Надёжный. Удобный. Он смотрел так, будто я просто тело, которое ещё не решило, кем станет." Юнги почувствовал раздражение. На себя. На этот текст. На то, что рука не останавливается. "Я не знаю, кто он. Я даже не уверен, что хочу знать. Но я думаю о нём также, как о таблетках. И это плохой знак." Он вычеркнул последнюю фразу. Потом снова написал её. Пусть остаётся. "Он появился и исчез. Как правильная мысль, которая приходит слишком поздно. Как выход, который видишь, когда уже прошёл мимо." Автобус подъехал к школе. Здание выглядело как всегда, бетонное, честное в своей уродливости. Место, где всё должно быть понятно. Юнги закрыл дневник. Захлопнул. Слишком резко. Он встал, закинул рюкзак на плечо и вышел наружу, в шум, в голоса, в запах резины и пота. В мир, где всё имеет название. По пути к залу он поймал себя на одной мысли. Если бы тот парень был наркотиком, Юнги бы уже знал, что подсаживается. Суббота была официальным разрешением не думать. Никаких уроков. Никаких парт. Никаких лиц, которые делают вид, что им не всё равно. Только зал, мяч и звук кроссовок, стирающих прошлое с паркета. Спортзал пах резиной, потом и чем-то металлическим, тот запах, который не менялся годами. Юнги вошёл. Он всегда входил первым, будто проверял: мир на месте, кольца висят, линии не исчезли, законы физики всё ещё работают. Мяч лёг в руку правильно. Это было важно. Это значило, что тело всё ещё слушается. Чонгук пришёл вторым, шумный, с вечной энергией, будто его невозможно было потратить до конца. Тэхен следом, лениво, с улыбкой человека, которому всё даётся чуть легче, чем остальным. Минхо опоздал на пять минут и извинился так, как извиняются люди, которых всё равно простят. Тренер свистнул, и мир сузился до площадки. Юнги двигался точно. Не быстро, а правильно. Он знал, где окажется мяч за секунду до того, как тот туда прилетит. Он знал, как сместится защита. Знал, когда нужно ускориться, а когда замереть. Он не чувствовал эйфории. Только ясность. Броски ложились один за другим. Чисто. Без касания кольца. Звук сетки был коротким, почти вежливым. Каждый раз зал на секунду замирал, а потом снова наполнялся движением. — Чёрт, Юнги, — выдохнул Чонгук после очередного подхода. — Ты вообще человек? Юнги не ответил. Он не слышал вопроса. Он слышал только ритм: шаг, вдох, толчок, бросок. Тренер кивал. Это было высшей формой одобрения. Юнги поймал мяч, обернулся, увидел, как на него смотрят. Взгляды были знакомые. Ожидающие. Надёжные. Такие, в которых нет сомнений. Он был лучшим. Сегодня. Здесь. Минхо хлопнул его по плечу после удачного броска. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Ага, — ответил Юнги автоматически. Он всегда был «в порядке» на площадке. Здесь ему не нужно было врать. К концу тренировки футболки промокли, дыхание сбилось, но Юнги всё ещё держался ровно. Когда остальные уже замедлялись, он делал ещё один рывок. Когда руки начинали дрожать, он бросал ещё раз. Последний мяч попал в кольцо, как по учебнику. Свисток. Конец. В зале повисло тяжёлое, довольное молчание. — Отличная работа, — сказал тренер, глядя прямо на Юнги. — Если так продолжишь, у тебя большое будущее. Будущее. Слово повисло в воздухе, как мяч, который никто не решился бросить. Юнги кивнул. Улыбнулся ровно настолько, насколько было нужно. Принял похвалу, как принимают награду за выносливость. Внутри было пусто и спокойно. Он вытер лицо полотенцем, сел на скамью, посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали от усталости или от чего-то другого. Он не стал разбираться. Сегодня он был лучшим. Этого должно было хватить. И на несколько минут действительно хватило. После тренировки Юнги не остался. Он даже не пошёл в душ. Не стал смывать с себя пот, резину паркета и чужие ладони, хлопавшие его по плечам. Всё это казалось лишним. Как будто если задержаться ещё на минуту, ясность исчезнет. Он молча сложил форму в рюкзак. Мокрая ткань легла комком, тяжёлая, пахнущая телом и усилием. Кроссовки он закинул сверху, не развязывая шнурки. Всё быстро. — Ты куда так рванул? — крикнул Чонгук из раздевалки. — Дела, — ответил Юнги, уже застёгивая молнию. Это слово подходило под всё и не требовало объяснений. Минхо поймал его у выхода, коротко, почти между делом. — Вечером увидимся? Юнги пожал плечами. — Может быть. Он махнул рукой остальным, не оглядываясь, и вышел из школы. Дверь закрылась за ним тяжело, как будто отсекала один мир от другого. На улице было холоднее, чем он ожидал. Октябрь. Пот на коже остыл, и тело отреагировало мурашками. Юнги натянул куртку, сунул руки в карманы и пошёл. Не домой. Он знал маршрут наизусть. Даже если бы закрыть глаза, ноги всё равно вывели бы его туда, куда нужно. Это был путь, который не требовал мыслей. Только движение. Он прошёл мимо остановки. Мимо магазина. Мимо людей, которые шли по своим делам, не зная, что рядом с ними кто-то идёт к тому, что нельзя обсуждать за семейным столом. Город постепенно менялся. Свет становился жёстче. Лица уставшими. Здания ниже. Асфальт треснутым. Здесь не задавали лишних вопросов. Юнги шёл быстро, будто боялся, что если замедлится, передумает. Хотя он знал, что не передумает. Он думал о тренировке. О бросках. О том, как легко сегодня всё получалось. Как тело слушалось без сопротивления. И всё равно этого было мало. Притон Намджуна не выглядел опасным. Он вообще никак не выглядел. Обычный подъезд. Обычная дверь. Обычная грязь под ногами. Самые правильные места всегда выглядят скучно. Юнги остановился у входа на секунду. Не для сомнений. Просто чтобы перевести дыхание. Потом нажал кнопку домофона. Щелчок. Дверь открылась. Юнги вошёл, и школьный зал с его похвалами, будущим и правильными траекториями остался где-то снаружи. Здесь траектории были другими. Намджун стоял в проёме, как всегда слишком спокойно для человека, через которого проходят чужие зависимости. На нём была старая футболка, растянутая на плечах, и это выражение лица, будто он видел уже всё и больше ничему не удивлялся. — Смотри, — сказал он, ухмыляясь, — ещё немного, и будешь тут каждый день. Пропишем тебе место. Юнги хмыкнул. Не ответил. Просто пожал ему руку коротко, крепко, без эмоций. Как будто они встречались не в притоне, а где-нибудь в коридоре школы. Он прошёл внутрь. Комната встретила его знакомым набором запахов: табак, пыль, что-то сладковато-химическое и старый воздух, который давно перестал обновляться. Свет был жёлтым и ленивым. Такой свет не освещает, он маскирует. Юнги прошёл дальше, в гостиную. И сразу увидел его. Тот парень сидел на старом диване, продавленном посередине, будто на нём слишком долго сидели одни и те же люди. Диван был прокурен насквозь, ткань потемнела, впитала в себя годы чужих разговоров и ожиданий. Парень смотрел телевизор. Телевизор был древний. Толстый. Экран слегка рябил. По нему шёл какой-то старый фильм, чёрно-белый или просто выцветший настолько, что цвета потеряли смысл. Кто-то говорил, кто-то уходил, кто-то умирал. Юнги не всматривался. Парень не шевельнулся, когда Юнги прошёл мимо. Даже не повернул голову. Сидел спокойно, чуть развалившись, одна рука лежала на спинке дивана, другая на колене. Рыжие волосы в этом свете казались особенными. Юнги прошёл и сел в кресло рядом. Старое, скрипучее, с облезшими подлокотниками. Кресло приняло его вес, как будто знало его заранее. Он надеялся встретить его. И ненавидел себя за эту мысль. Намджун подошёл через секунду, уже держа что-то в руке. — Как обычно? — спросил он, будто спрашивал, хочет ли Юнги кофе. — То же, что в прошлый раз, — сказал Юнги. Намджун кивнул. Без вопросов. Голубая таблетка легла ему на ладонь. Маленькая. Аккуратная. Очень красивая. Она выглядела слишком безобидно для того, что умела делать с людьми. Юнги сжал пальцы. В другую руку Намджуна тут же легла купюра. Обмен прошёл чисто, быстро, без лишних слов. Деньги исчезли, таблетка осталась. Юнги не смотрел на парня на диване. Он вообще никуда не смотрел. Изучал трещину на стене напротив. Слушал, как в телевизоре кто-то говорит слишком долго. Но он чувствовал взгляд. Не навязчивый. Не оценивающий. Просто присутствующий. Как будто кто-то смотрел не на него, а сквозь него. Как будто отмечал факт существования. Юнги сидел неподвижно, сжимая таблетку в ладони, и делал вид, что это ничего не значит Намджун вернулся через минуту. Поставил перед Юнги стакан воды, стеклянный, с отколотым краем, наполовину заполненный. Вода внутри была мутноватой от старого стекла, но холодной. Настоящей. — Я отойду, — сказал он, будто речь шла о сигарете. — Минут на тридцать. Юнги кивнул. Он не спрашивал куда. Здесь никогда не спрашивали куда. Намджун уже разворачивался, но бросил через плечо: — Не скучайте тут без меня. Дверь в коридоре закрылась. Не хлопнула, а просто щёлкнула, как выключатель. В квартире стало тише. Не совсем тихо, ведь телевизор всё ещё шептал своими чужими жизнями, где-то гудели трубы, за стеной кто-то смеялся. Но это была другая тишина. Та, в которой замечаешь присутствие. Юнги посмотрел на стакан. Потом на таблетку в ладони. Потом снова на стакан. Он знал порядок. Знал последовательность. Нарушать её не имело смысла. Он поднёс таблетку ко рту, положил на язык. Горечь появилась мгновенно, не сильная, но уверенная. Юнги сделал глоток воды. Стакан стукнулся о стол чуть громче, чем он хотел. Он сглотнул. Где-то рядом скрипнул диван. Юнги не повернул голову. Он смотрел прямо перед собой, на экран телевизора, где мужчина говорил что-то о войне или любви, Юнги не разбирал. Его внимание было занято телом. Тем, как оно принимало решение за него. Он чувствовал, как взгляд всё ещё здесь. Голос появился мягко. Как будто боялся спугнуть. — Воды больше возьми, — сказал он. — Ты слишком быстро проглотил. Юнги вздрогнул. Он медленно повернул голову. Парень всё ещё сидел на диване. Всё так же смотрел в телевизор, будто говорил не напрямую, а через отражение экрана. Но тон был другим. Не оценивающим. Не колким. Заботливым. — Мне нормально, — сказал Юнги автоматически. Слова вышли раньше мысли. — Все так говорят, — ответил тот спокойно.  Юнги посмотрел на стакан. Воды оставалось немного. Он сделал ещё глоток, не потому что нужно, а потому что ему это позволили. — Ты не похож на тех, кто сюда приходит, — продолжил парень. — Обычно у них глаза пустые. Или слишком жадные. Юнги хмыкнул. — А у меня какие? Парень наконец повернулся к нему полностью. Вблизи он выглядел ещё тише. Не хрупким, а собранным, как вещь, которую берегли. — Уставшие, — сказал он. — Такие бывают у людей, которые слишком долго делают всё правильно. Юнги отвёл взгляд. Слишком точно. — Ты психолог? — спросил он. — Или просто наблюдаешь? — Просто смотрю, — ответил парень. — Здесь мало кто смотрит по-настоящему. Юнги посмотрел на него внимательнее. Рыжие волосы, спокойные руки, ровный голос. Он вдруг понял, что до сих пор не спросил имя. — Юнги, — сказал он. — Меня зовут Юнги. Парень кивнул. Уголки губ едва заметно дрогнули. — Я знаю, — сказал он. — Намджун часто произносит имена вслух. Ему кажется, что так безопаснее. Он сделал паузу, а потом добавил, уже глядя прямо на Юнги: — Чимин. Имя повисло между ними короткое, лёгкое, неожиданно настоящее. И Юнги почему-то подумал, что таблетка начнёт действовать не первой. Чимин снова посмотрел на него, внимательно, будто пытаясь прочесть что-то большее, чем лицо. — Сколько тебе лет? — спросил он спокойно. — Ты выглядишь совсем юным. Юнги хмыкнул, слегка отстраняясь в кресле. — Семнадцать, — ответил он ровно. Не больше, не меньше. Чимин кивнул, словно обдумывал это. Потом слегка улыбнулся, почти невольно. — Двадцать, — сказал он тихо. — Мне. Юнги повернул голову на звук, не сразу поняв, что он услышал. — Двадцать? — переспросил он. — Ага. — кивнул Чимин.  В комнате снова повисла тишина. Телевизор всё ещё тихо шептал своими историями. Юнги почувствовал, что странно так легко делиться возрастом. Так просто называть себя. И в то же время что-то внутри сжалось. Впервые кто-то смотрел на него не как на игрока, не как на очередного подростка, который пришёл сюда за дозой, а просто как на человека. — Завязывал бы ты поскорее, — сказал он спокойно, почти тихо. Юнги пожал плечами, не отрывая взгляда от руки с таблеткой. — Сам решу, — сказал он ровно. Чимин усмехнулся, но это был не смех. Он наклонился чуть вперёд, глаза острые, холодные: — Я видел… — сказал он тихо, почти шёпотом, — как прямо на этом диване люди умирали от передоза. Ты можешь быть следующим. Юнги не ответил.  Чимин вернулся к телевизору, глаза снова скользили по экрану, но вниманием он больше не делился. Голубая таблетка уже растворялась в его крови. Сначала едва ощутимо, потом сильнее. Перед глазами всё начало плыть. Контуры дивана, кресла, телевизора, это всё размывалось. Тело окуталось теплом, которое было одновременно приятным и тревожным. Внутри него что-то переставало спрашивать разрешения. Юнги медленно опустил руку, почувствовав, как лёгкость растекается по конечностям. Он посмотрел на рюкзак у ног, потом наклонился, раскрыл молнию и достал дневник. Страница раскрылась сама собой, будто ждала. Он держал ручку, слегка дрожащую от тепла, и начал писать. Не слова о Чимине, не о Намджуне, не о квартире. Он писал о себе. О том, как тело перестало сопротивляться. Как мысли начали плыть в неизвестном направлении. Как мир стал одновременно ярким и пустым. Как каждый вдох ощущался иначе. Он писал о страхе и спокойствии одновременно. О том, как привычка убегать теперь смешалась с ощущением настоящего момента. О том, что таблетка не убрала боль полностью, она лишь сместила её, дала дистанцию, позволила наблюдать, а не участвовать. Страница постепенно заполнялась словами, линиями, которые выглядели почти как дыхание, переведённое на бумагу. Ручка скользила плавно, и Юнги позволял себе быть честным. Он не поднимал головы. Не смотрел на Чимина. Не думал о том, что парень рядом всё ещё наблюдает. Было только тепло. Было только движение ручки. "С утра было пусто. Пусто в голове, пусто в груди, пусто вокруг. Я сидел за кашей, заучивал дыхание, чтобы не чувствовать, что никто меня не видит. Даже когда говоришь себе, что всё в порядке, внутри остаётся одиночество. А теперь… Теперь здесь, в этой ужасной квартире, среди прокуренного воздуха, старого дивана и телевизора, я вдруг понимаю, что я нашёл своё место. Оно странное. Оно чужое. Оно не идеально. Но оно моё. И в этом странная правда: мне хорошо. Я не думаю о школе, о друзьях, о будущем. Я просто есть. И это достаточно. А рядом ещё Чимин... Так его зовут. Парень с рыжими волосами, который сидит тихо и смотрит на меня не так, как все. Я не знаю, что это. Это не любопытство, не оценка, не угроза. Но что-то в нём отозвалось во мне. Странно, подозрительно. Я видел его всего второй раз. Хотя бывал тут часто. Всего второй день, и всё равно хочется ещё. Хочется услышать его голос ещё, увидеть, как он двигается, чувствовать, что он рядом. Его глаза… нет, не глаза, а что-то глубже. И губы..." Юнги сжал дневник в руках, словно держал не бумагу, а что-то живое, и опустил его на колени. Тепло от таблетки всё ещё растекалось по телу. Дверь хлопнула, и в квартиру вошли девушки. Намджун и Сокджин легко устроились на диване рядом с Чимином, смеясь и обмениваясь репликами. Одна из девушек без колебаний опустилась ему на колени, как будто так и было задумано, ноги сжались вокруг, руки свободно лежали на плечах, взгляд игривый. Вторая девушка остановилась в середине комнаты. — Привет, меня зовут Юна, — сказала она. Голос был мягкий, но в нём слышалась лёгкая стервозность, игривость, уверенность. Юнги замер, глаз зацепился за её фигуру, за волосы, за шубку и сапоги, но слова вырвались сами: — Ого… вау, это судьба. У нас похожие имена. Юна хмыкнула, коротко и дерзко, словно проверяя его реакцию. — Судьба, говоришь? — сказала она, приблизившись. — Тогда я точно должна познакомиться с тобой поближе. Не спрашивая, Юна подошла к нему и, словно это было её место, села на подлокотник кресла рядом. Лёгкое касание, но достаточно близко, чтобы почувствовать тепло. — Какой ты милый, маленький. — пробормотала она с ироничной улыбкой, наклоняя голову чуть сбоку. Юнги почувствовал, как тело откликнулось мгновенно: тепло от таблетки смешалось с этим новым ощущением. Волнение, которое он ещё не умел контролировать, пробежало по рукам, груди, в голове закружились мысли и ощущения. Юна продолжала наблюдать за ним, её взгляд игриво колебался между любопытством и вызовом, а Юнги тихо сидел, ощущая, как привычная ясность от таблеток переплелась с чем-то новым, непонятным, но завораживающим. Комната медленно растворялась вокруг Юнги. Телевизор, диван, смех Намджуна и Сокджина, это всё стало фоном, размытым и неважным. Голоса превращались в шум, в низкий гул, который доходил только поверхностно, оставляя его внутри странно тихим и сосредоточенным. Его тело горело теплом, кровь пульсировала, а взгляд почти не замечал деталей комнаты. Намджун и Сокджин что-то обсуждали, слова перекликались и терялись в пространстве, но Юнги их почти не слышал. Всё внимание было направлено на подлокотник, на девушку рядом. Она слегка улыбнулась, наклонилась к нему, и в этот момент из кармана шубки достала маленький пакетик, наполненный белым порошком. Пакетик был аккуратный, хрупкий. — Хочешь? — сказала она игриво, слегка подмигнув и протягивая его Юнги. Он почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Мир за пределами кресла почти исчез, оставив только её, пакетик и это странное, манящее ощущение. Юнги кивнул. Юна открыла маленький зип-пакет. Потом провела языком по подушечке своего указательного пальца. Опустила внутрь. — Открывай рот. — игриво шепнула она. Юнги послушался. Чужой палец в белом порошке оказался у него на языке. Чимин всё так же сидел на диване. Он не участвовал. Не смеялся. Не смотрел в их сторону. Юнги вдруг поймал себя на странной мысли: он вообще не понимал, что он здесь делает. Он расслабился не сразу, а постепенно. Сначала отпустили плечи. Потом дыхание стало медленным, ленивым. Мысли перестали цепляться одна за другую и просто плыли, не требуя участия. Порошок делал своё дело мягко, уверенно, без резких вспышек. Юна оказалась совсем близко. Настолько, что он перестал различать, где заканчивается его личное пространство. Это не пугало. Наоборот казалось естественным, как будто так и должно быть. Он подумал: Намджун умеет делать правильные подарки. Мысль не имела веса. Она просто возникла и исчезла. Юна наклонилась ближе. Юнги почувствовал тепло её тепло. Запах её духов смешался с запахом сигарет и старой квартиры. Всё это слилось в одно ощущение, которое трудно было разобрать на части. Короткий поцелуй в шею, почти невесомый. Не требующий ответа. Не обещающий продолжения. Юнги не сразу понял, что это произошло. Только через секунду осознал: кто-то был слишком близко, и это было приятно. Не больше. Не меньше. Он ничего не анализировал. Не думал, правильно это или нет. Просто позволил телу отреагировать так, как оно умело. Комната окончательно расплылась. Намджун и Сокджин говорили где-то далеко. Телевизор превратился в движущийся свет. Всё важное происходило внутри него самого. Юнги закрыл глаза. Время перестало быть линейным. Юнги просидел так, под кайфом, добрый час, а может и два. Он не мог сказать точно. Минуты не складывались в последовательность, они просто происходили, как капли воды, падающие не в счёт, а в никуда. Его никто не трогал. Юна всё ещё сидела рядом, её вес ощущался смутно, почти абстрактно, как тепло от батареи или солнца сквозь стекло. Иногда она наклонялась, что-то говорила своей подруге Миён. Смеялась негромко, лениво. Их разговоры доходили до Юнги обрывками: интонации без смысла, слова без содержания. Он не участвовал. Просто ловил кайф. Намджун время от времени проходил через комнату, что-то говорил Сокджину, кто-то выходил курить, кто-то возвращался. Телевизор давно показывал уже другой фильм, но Юнги не заметил, когда именно это произошло. Тело было тёплым и тяжёлым одновременно. Как будто его аккуратно положили в воду, и он держался на поверхности без усилий. Мысли возникали медленно и так же медленно растворялись, не оставляя следа. Иногда он ловил себя на том, что смотрит в одну точку слишком долго. Иногда что вообще ни на что не смотрит. Юнги дышал ровно. Глубоко. Где-то на периферии сознания всё ещё существовал Чимин сидящий на диване, неподвижный, отдельный от этого грязного хаоса. Юнги не смотрел в его сторону, но знал: он там.

***

После уроков школа быстро пустела, словно выдыхала из себя шум и суету. Коридоры, ещё недавно забитые голосами, становились гулкими и холодными. Юнги шёл впереди, рюкзак болтался на одном плече, тело всё ещё помнило вчерашнюю тяжесть после отходов. Минхо шёл рядом, что-то рассказывал, активно жестикулируя. Чонгук и Тэхен замыкали компанию, перебрасывались шутками, смеялись слишком громко, как смеются только после школы, когда уроки уже позади и впереди только вечер и свобода. — Погнали на нашу? — сказал Чонгук, подкидывая мяч. — Конечно, — отозвался Юнги, не задумываясь. Их площадка была в районе Юнги. Старая, с облезшей краской на кольцах и сеткой, которая давно потеряла форму. Асфальт весь в трещинах, будто кто-то пытался его сломать годами. Но это было их место. Здесь не задавали лишних вопросов, не смотрели оценивающе, не считали ошибки. По дороге Юнги почти не говорил. Он слушал. Смеялся в нужных местах. Кивал. Старался быть тем же самым Юнги, каким его привыкли видеть: лучшим игроком, уверенным, собранным, тем, у кого всё под контролем. Когда они пришли, солнце уже начинало клониться к вечеру. Свет ложился на площадку косо, вытягивая тени. Мяч ударился об асфальт, звук резкий, знакомый, родной. Игра началась без договорённостей. Кто против кого — неважно. Главное было движение. Рывки, передачи, удары по кольцу. Пот лился по спине, дыхание сбивалось, сердце работало чётко и уверенно. Юнги снова был лучшим. Он чувствовал площадку телом, знал, куда бежать ещё до того, как принимал решение. Мяч слушался его, как продолжение руки. Попадание за попаданием. Чонгук чертыхался, Минхо смеялся, Тэхен хлопал в ладони. Во время короткой паузы Тэхен отошёл к лавке у края площадки. Горло пересохло, футболка липла к спине. Он наклонился к рюкзакам, стоявшим кучей, открутил крышку бутылки, сделал несколько жадных глотков. И тогда он заметил дневник. Тонкая тетрадь торчала из рюкзака Юнги, небрежно, как будто забытая. Обложка была затёртая, без рисунков, без имени. Просто вещь. Но почему-то именно она бросалась в глаза сильнее всего остального. Тэхен замер на секунду. На площадке снова зазвучал мяч, Чонгук и Минхо уже возобновили игру, крича друг на друга. Юнги был с ними, спиной к лавке. Тэхен оглянулся быстро, машинально и вытащил дневник из рюкзака. Сердце стукнуло неловко, будто он делал что-то не совсем разрешённое, но любопытство оказалось сильнее. Он сел, открыл наугад. Почерк был мелкий, плотный, будто Юнги боялся оставить слишком много пустого пространства. Страницы были исписаны неравномерно, где-то строчки сбивались, где-то слова давили друг на друга, словно спешили выйти наружу. Тэхен начал читать. Сначала обрывки. Мысли без начала и конца. Про усталость. Про пустоту. Про то, как «слишком много шума снаружи и слишком тихо внутри». Он нахмурился. Это был не тот Юнги, которого он знал. Не капитан площадки. Не лучший игрок. Не уверенный в себе парень, которого уважали тренеры и боялись соперники. Юнги заметил это не сразу. Сначала какое-то смутное ощущение, будто что-то пошло не так. Будто воздух вокруг площадки вдруг стал плотнее. Он обернулся и увидел Тэхена с дневником в руках. Мир сузился до одной точки. Юнги сорвался с места так быстро, словно расстояния между ними не существовало. Мяч глухо ударился об асфальт и откатился в сторону, но Юнги уже не слышал ни звука, кроме собственного дыхания. Он подлетел к лавке, вырвал дневник из рук Тэхена резким, почти грубым движением. — Никогда, — сказал он тихо, но жёстко, — не трогай это больше, Тэхен. Голос был ровным, но в нём не было привычной лёгкости. Тэхен растерялся. Он поднял руки, словно защищаясь. — Я… я просто… — начал он, но Юнги уже убирал дневник обратно в рюкзак, застёгивая молнию слишком резко. На площадке повисла пауза. Чонгук и Минхо переглянулись, не понимая, что происходит. Юнги стоял, опустив голову, сжав лямку рюкзака так, что побелели пальцы. Сердце колотилось слишком быстро. Не от бега, а от страха. — Забей, — бросил он через секунду. — Играем. Он развернулся и пошёл обратно на площадку, не дожидаясь ответа. Они доиграли ещё битый час. Без прежнего азарта, без смеха, будто каждый что-то держал в себе. Мяч всё так же бился об асфальт, кольцо звенело, руки уставали, но между ними повисло напряжение, которое никто не озвучивал. Тэхен больше не шутил. Чонгук пару раз пытался разрядить атмосферу, но быстро сдался. Минхо делал вид, что ничего не произошло. Когда стемнело, они просто разошлись. Каждый в свою сторону. Юнги шёл домой пешком. Рюкзак тянул плечо, дневник внутри казался тяжелее обычного. Район был тихим, окна светились редкими жёлтыми квадратами. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда. Всё было слишком обычным, слишком реальным. Квартира встретила его знакомой бедностью. Узкий коридор. Потёртые обои. Пол, который скрипел в одном и том же месте. Маленькая кухня, где всё было расставлено аккуратно, будто порядок мог компенсировать отсутствие всего остального. Запах простой еды, теплой и домашней. — Ты дома? — голос мамы из кухни. — Да, — ответил Юнги, снимая кроссовки. — Ужин готов. Иди мой руки. Она выглянула, улыбнулась устало, но искренне. В её взгляде было спокойствие, то самое, которое он всё чаще чувствовал как давление. Они ели молча. Ложки стучали о тарелки, телевизор бубнил что-то фоном. Мама рассказывала о работе, о скидках в магазине, о соседке сверху. Юнги кивал, отвечал односложно. Он был здесь телом, но не полностью. После ужина он ушёл в свою комнату. Маленькую. Почти пустую. Кровать, стол, полка с книгами и тетрадями. Он сел, вытащил дневник и открыл его, будто делал это автоматически. И начал писать. "Юна красотка. Она целовала мою шею нежно. Потом провал. Я ничего не помню. Но было ощущение, будто я попал в рай. Чимин ничего не делает. Просто сидит и смотрит в телевизор, а мне почему-то кажется, что он видит меня насквозь. Он сказал: завязывай. И я до сих пор слышу это у себя в голове. Мне надоело быть идеальным. Лучший ученик. Лучший игрок. Гордость школы. Сын, на которого можно положиться. Я устал всё время соответствовать. Устал выигрывать, когда внутри пусто. Там, у Намджуна, никто не ждёт от меня побед. Никто не считает мои очки. Там можно просто быть. Или не быть вообще. Я чувствую, как это затягивает. Не резко. Медленно. Как вода, которая поднимается, пока ты ещё думаешь, что можешь дышать." Закрыл дневник. Уснул с предвкушением завтрашней новой дозы.