Дневник баскетболиста

Спортивный зал был забит до отказа. Запах лака для паркета, пота и адреналина висел в воздухе плотным слоем. Трибуны гудели, голоса, крики, смех, выкрики имён.  Чужая школа стояла кучно, напряжённо, их форма казалась слишком новой, слишком аккуратной. Команда Юнги напротив выглядела расслабленнее, но в этой расслабленности была уверенность. Юнги стоял на линии, сжимая мяч в руках. Он чувствовал себя странно спокойно. Слишком спокойно. Свисток. Игра началась резко. Без раскачки. Соперники давили с первых минут, играли жёстко, цеплялись за каждый мяч. Чонгук пару раз потерял передачу, Минхо схлопотал фол, Тэхен промахнулся с удобной позиции. Счёт держался на тонкой грани. Юнги вёл игру. Он двигался по площадке точно, почти механически. Передачи в нужный момент. Рывки без лишних движений. Он видел поле целиком, будто сверху. Мяч слушался его, подчинялся без сопротивления. Каждое попадание вызывало волну шума. Каждый удачный манёвр крики с трибун. К середине игры счёт был почти равным. Напряжение сгустилось, зал словно сжался. Тренер Пак Юджин стоял у края площадки, руки скрещены, лицо сосредоточенное. Он редко позволял себе эмоции, только сухие указания, только контроль. Последние минуты. Счёт ничейный. Мяч у Юнги. Он слышал трибуны, но не различал слов. Только рёв, который нарастал, будто кто-то крутил регулятор громкости. Секунды стекали. Соперник шёл в прессинг, дыхание сбивалось, ладони были влажными. Юнги сделал шаг. Потом ещё один. Обманное движение. Резкий рывок. Защитник не успел. Бросок. Мяч описал аккуратную дугу, завис в воздухе на долю секунды и чисто вошёл в кольцо. Свисток. Зал взорвался. Трибуны вскочили. Кто-то кричал его имя, кто-то хлопал до боли в ладонях. Команда рванула к нему, обнимая, сбивая с ног. Чонгук орал что-то бессвязное, Минхо смеялся, Тэхен хлопал его по спине. Даже тренер улыбался. Широко. По-настоящему. Он хлопал в ладони, не скрывая радости, и на секунду выглядел не строгим наставником, а просто человеком, который гордится. Юнги стоял в центре этого хаоса, сжимая майку в кулаках. Все видели победителя. Героя. Лидера команды. Раздевалка была пропахшая потом, лаком для паркета и резиной от мячей. Команда собралась вокруг Юнги, хлопая по спинам, подталкивая его, улыбаясь и смеяясь. — Боже, Юнги, это было невероятно! — воскликнул Минхо. — Ты просто разорвал их! — Никогда не видел такого финального броска, — добавил Тэхен, протягивая руку для приветственного удара. Чонгук не отставал, смеясь: — Ладно, капитан, теперь мы официально твои фанаты. Тренер подошёл, редко позволяя себе эмоции, но сегодня что-то внутри него сдвинулось. Его улыбка была широкой, честной, глаза искрились: — Отличная работа, Юнги. Ты вел команду, как настоящий лидер. Горжусь вами всеми, — сказал он, глядя на команду, а потом чуть дольше остановил взгляд на Юнги. — Особенно тобой. Юнги кивнул, стараясь не показывать внутреннюю пустоту, но улыбнулся слегка. Чонгук, уже перебравшись на другую сторону раздевалки, хлопнул Минхо по плечу: — Нам обязательно надо отпраздновать это у Намджуна.  Юнги присел на скамейку, поправляя майку и полотенце: — Я приду туда чуть позже, к вечеру, — сказал он спокойно. — Сначала хочу немного побыть один. Минхо поднял бровь, Тэхен пожал плечами, а Чонгук только усмехнулся. Никто не стал спорить.  *** Юнги пробирался по больничному коридору, мокрый до костей. На улице поднялся ливень, и дождь заливал всё, что попадалось на пути. Куртка прилипала к телу, кроссовки шлёпали по плитке, волосы прилипли ко лбу. Он подошёл к палате Соджуна. Осторожно открыл дверь, чтобы не разбудить соседей. Внутри свет был мягким, почти дневным, приглушённым. Соджун лежал на койке, бледный и лысый, с трубками, проходящими через нос и руки. Он выглядел не как живой человек, а как тень самого себя: хрупкий, уязвимый, почти прозрачный. Серый. Юнги подошёл ближе, снял мокрую куртку и аккуратно сел на стул рядом с кроватью. — Привет, — сказал он тихо.  Соджун повернул голову, на губах появилась слабая улыбка. Глаза были усталыми, но в них было что-то знакомое, живое. Юнги выдохнул и почти шёпотом продолжил: — Сегодня мы выиграли тех лохов из соседней школы. Счёт в нашу пользу. И знаешь что… — он сделал паузу, чтобы подобрать слова, — я сделал это ради тебя. Соджун слегка поднял руку, попытался сжать ладонь Юнги, и тот почувствовал слабое тепло. — Я хочу, чтобы ты знал… — продолжал Юнги, — что я всё ещё помню, что мы играли вместе. И что каждый бросок, каждая победа делается ради тебя. Соджун хрипло рассмеялся, слабый, почти шёпотом: — Я вижу тебя… прямо на нашей площадке. Мне каждую ночь это снится. Юнги кивнул, опустил голову к ладони друга, и на мгновение весь шум мира за пределами палаты исчез. Затем полез во внутренний карман куртки. Достал вырезки. — Слушай, — начал он тихо. — Я достал это тебе. Девушки, новости, что угодно. Может интересно. Соджун хрипло захохотал, кашлянул, глаза слегка блеснули. — Не знал, что ты читаешь гламурные журналы, — сказал он сухо, с ухмылкой. — Да брось, — ответил Юнги, улыбка получилась неловкой. — Надо же тебя подбодрить. Соджун кивнул, но не сказал ничего. — Я скучаю по команде, — продолжил Юнги после паузы. — Когда мы все были вместе.  — Ты всегда был… — Соджун замялся, кашлянув, — ты всегда был лучшим. Лучше меня. — Не говори глупости, — сказал Юнги, сжал кулаки на коленях. — Ты был лучшим. И остаешься... Он раскрыл несколько вырезок и положил их на колени Соджуну. Соджун взял одну вырезку, посмотрел на неё, потом на Юнги: — Да, голые женщины это именно то, что я хочу здесь увидеть. Юнги сидел рядом с кроватью и ловил себя на том, что слова застревают где-то в горле. Он не знал, как правильно поддержать друга. Говорить было тяжело. Каждый вдох отдавался в груди стуком, а язык словно отказывался строить предложения. Он видел Соджуна. Лысый череп, тонкие руки, слабые глаза. Всё это кричало о том, что время его друга ограничено. Приговор. Ясно как день. Но Юнги не мог поверить в это полностью. Он верил, что есть хотя бы крошечная возможность, что будет иначе, что можно как-то изменить ход событий, хотя разум кричал обратное. Он склонился над Соджуном, тихо поцеловал его в лоб и провёл рукой по плечу. Соджун слабо кивнул, глаза блестели, но улыбка была почти незаметна, усталая. Юнги медленно поднялся. — До встречи, — сказал он тихо, но уверенно. И вышел из палаты, в коридор, где дождь всё ещё барабанил по стеклу. Лужи блестели в тусклом свете ламп, а его шаги звучали громче обычного. Он знал, что вернётся. Что будет приходить. Потому что он единственный из команды, кто навещал его. Остальным был плевать. Он знал, что нужно держать веру хотя бы для одного человека.  Юнги вышел из больницы, дождь продолжал поливать улицу, сжимая мокрую куртку на плечах. Лужи отражали свет фонарей, асфальт блестел, как стекло. Он держал курс на притон Намджуна, зная, что там, наверняка, уже все в самом разгаре.  Мысли о Юне, о Чимине не покидали его. Он хотел снова увидеть их. Не знал, кого больше.  Юнги достал дневник, мокрый от дождя, и открыл его на ходу. Ручка скользила по бумаге, слова появлялись почти сами собой: "Соджун справится. Я верю. Хочу, чтобы он снова играл в нашей команде. Хочу, чтобы мы снова курили с ним сигареты за гаражами. Хочу, чтобы он как всегда учил меня флиртовать с девушками. Сегодняшний день был странный. Победа, трибуны, команда… всё пустое без него рядом. А теперь я иду туда, где всё иначе. Там шум, там свет, там запахи, которые одновременно пугают и манят. И там… возможно, он был бы рядом, если бы мог. Я боюсь терять себя. Но не хочу терять его. Не хочу терять то, что осталось между нами. Даже если это просто воспоминания, которые живут только во мне." Юнги глубоко вздохнул, закрыл дневник и сжал его в руках. Сердце билось быстрее, чем шаги по мокрому асфальту. Притон уже был близко. Дверь квартиры Намджуна открылась, и Юнги увидел Чонгука. — Эй, наконец-то! — улыбнулся тот, протягивая руку. Дружеский, крепкий, уверенный жест. Юнги пожал руку, кивнул, не спеша заходил внутрь. Зал был больше похожим на заброшенное здание: облезлые обои, пятна на потолке, старые окна с трещинами, через которые просачивался вечерний свет.  На том самом прокуренном диване лежал Чимин. Его ноги удобно устроились на бедрах Намджуна, который лениво опирался на подлокотник. Ситуация одновременно окатила Юнги холодом и жаром: холод от осознания, что это всё реально, а жар от странного, не поддающегося объяснению ощущения, которое пробегало по телу. Юнги мгновенно понял, почему он здесь. Всё стало ясно. Он сделал вид, что не заметил ничего необычного.  — Привет всем. Все подняли глаза, кто-то помахал рукой, кто-то тихо ответил. Юнги сел на пол рядом с Минхо, вытянул ноги, положил рюкзак рядом. Намджун поднял руку, привлекая внимание всех в комнате: — Ну что, раз все в сборе, поздравляю вас с победой, друзья.— сказал он с лёгкой насмешкой, улыбка играла на губах. Юнги почувствовал взгляд Чимина на себе. Не шутливый, не дружеский. Настоящий. Проникающий. Тот, который заставляет ощущать себя одновременно заметным и уязвимым. Намджун медленно выложил на стол разноцветные таблетки круглой формы. Красные, синие, зелёные, яркие, словно маленькие конфеты, в контрасте с прокуренным, тёмным залом. Звук пластика когда он передвигал тарелку, эхом отразился от стен. — Берите. — бросил он. Юнги вскоре почувствовал, как расслабление накатило постепенно: тело стало тяжелым и одновременно лёгким, мысли потекли медленнее, мир вокруг будто расплылся в мягкий туман. Голоса друзей звучали дальше, но не раздражали; смех казался мягче, движения плавнее. Намджун бросил ему через плечо с лёгкой насмешкой: — Юна твоя скоро придёт. Друзья выдали единодушное «ууу», глаза округлились от удивления. Минхо, Чонгук и Тэхен переглянулись, словно не ожидали, что их дружок наконец-то имеет кого-то особенного. Юнги едва заметно улыбнулся, но не сказал ни слова.  Через полчаса дверь открылась. Юна вошла. Она была красива так, как это бывает только в кино: тщательно подобранный наряд, та же кожаная юбка, аккуратное каре, лёгкий макияж. Её шаги были лёгкими, уверенными. Она поздоровалась со всеми, улыбнулась, но её взгляд сразу искал Юнги. — Привет, — сказала она, садясь на пол рядом. — Привет, — ответил Юнги, голос тихий, но искренний. — Рад, что пришла. Юна наклонилась чуть ближе, как будто это пространство между ними только их. — Ты же говорил, что придешь, — улыбнулась она игриво. — Я не могла пропустить. Юнги чуть наклонился к ней. — Я рад, что ты здесь. Тем временем Чимин всё так же лежал на диване. Его глаза не отрывались от Юнги и Юны. Взгляд был холодным, чуть ревнивым. Она положила руку ему на плечо. Юнги почувствовал тепло её ладони, мягкость прикосновения. Оно будто разлилось по плечу и спустилось по руке, наполняя тело странным сочетанием спокойствия и волнения, и он просто позволил ей обнять его за плечо, чувствуя, как её тело чуть прижимается к нему сбоку. Потом Юнги заметил, как Намджун лениво начал поглаживать ноги Чимина, будто это было привычным делом. Чимин лежал на диване неподвижно, взгляд холодный, тело казалось натянутым, как струна. Он не реагировал на касания Намджуна. Юнги ощутил напряжение. Этот взгляд, такой же холодный, оценивающий, почти ревностный, устремился прямо на него.  Между ними возникла невидимая, тихая война взглядов.  Юнги не отводил глаз. Он ощущал давление и вызов одновременно. Внутри всё подсказывало: нельзя уступать. Но он не собирался уходить в оборону. Пальцы Юнги непроизвольно скользнули к колену Юны.  Через несколько минут Юнги почувствовал, что пространство вокруг растворилось. Контакт был разорван. Таблетки сделали своё. Всё плывёт, звуки растянулись, цвета потекли, стены и мебель стали расплывчатыми, как будто зал погрузился под воду. Юна медленно встала. Лёгкое движение, плавное и уверенное. Она протянула руку Юнги. — Пойдём, — сказала она тихо, игриво, улыбка играла на губах. Юнги взял её руку. Тело реагировало само, без разума. Он едва соображал, что происходит, но доверие к ней было абсолютным. По-крайней мере в таком состоянии. Она слегка подтянула его к себе, и он встал, словно в тумане, следуя за ней. — Сюда, — игриво сказала она, ведя его из гостиной, обходя диван, где Чимин всё так же лежал, холодно наблюдая за происходящим. Юнги почти не осознавал шагов, но каждый контакт с рукой Юны казался одновременно реальным и невероятным. Он ощущал лёгкость и тепло, смущение и возбуждение одновременно, растворяясь в её движениях. Через минут десять Чимин сдвинулся с дивана. Он не знал, почему так поступает. — Пойду в уборную, — сказал он коротко. Он медленно встал, лёгкими шагами прошёл по залу, будто не спеша, но каждое движение было выверено. Коридор к спальням Намджуна был узким, пол скрипел под ногами, запахи сигарет и химии смешивались с влажным воздухом. Чимин медленно прошёл мимо первой двери, прислушиваясь. Это была их с Намджуном спальня. Внутри ещё было тихо, как и должно. Он подошёл ко второй спальне. Звуки, доносящиеся изнутри, сразу заставили его замереть. Мальчишьий смех и женский стон. Душа неприятно кольнула, словно кто-то ткнул пальцем в самую уязвимую точку. Внутри возникло странное сочетание ревности, раздражения и чего-то, что он не мог определить. Он отвернулся, прошёл дальше и направился к уборной, делая вид, что всё в порядке. Но он не был в порядке. С тех пор как он услышал имя: Юнги. *** Юнги открыл глаза и сразу почувствовал тяжесть. Голова стучала, словно кто-то барабанил по черепу молотком, тело ломило в каждой точке. Он медленно перевёл взгляд, рядом спала Юна, лицо расслабленное, волосы рассыпались по подушке, в голове почти ничего не вспоминалось: только смутные фрагменты, ощущения, запахи, свет и шум. Стоны. Первый секс. Он инстинктивно проверил, что рюкзак у него рядом, под кроватью. Осторожно опустился на колени, достал его, вытащил дневник. Перевернул страницы, словно пытаясь найти ключ к себе самому, к воспоминаниям этой ночи. Он сел на край кровати, уперев локти в колени, и написал: "Мне понравилась эта ночь. Это был мой полноценный первый раз. Я ничего не помню, но надеюсь, что было хорошо. Юна красивая и уверенная. Почему же так паршиво на душе? Хочется ещё. Ещё и ещё. Я боюсь, что не остановлюсь. Точнее, я уже знаю, что не остановлюсь. Мне нравится, и это меня пугает." Юнги провёл пальцами по страницам, пытаясь упорядочить мысли. "Я ощущаю её рядом, её тепло, запах, голос, даже когда она спит. Каждое движение руки, каждое касание. И одновременно чувство пустоты, будто чего-то не хватает. Я хочу её, и ненавижу себя за это. Кажется, что я уже проиграл, хотя ещё ничего не случилось." Он сделал паузу, глубоко вдохнул. "И Чимин… Я помню его взгляд вчера. Холодный. Странный. Он лежал на диване, неподвижный, наблюдал. Казалось, что ему всё равно. Но сейчас я понимаю, что это была игра. Или испытание. Может быть, он понимает больше, чем я. Может, его связь с Намджуном не должна меня касаться. Но коснулась. Я завидую Намджуну. У него есть всё. Деньги, машина, девушки и...мальчики рядом. Любые. Которых он только захочет." Юнги провёл рукой по дневнику, чуть помяв страницы, словно пытался выжать из них ответы. " Я хочу веселья, хочу ощущения жизни, хочу, чтобы кровь кипела в венах, чтобы сердце скакало. Хочу поиметь всех красивых девушек Сеула. Но в то же время я ощущаю нечто чёрное в своей душе. И кажется, чем сильнее я увлекаюсь, тем меньше остаётся меня самого. Я хочу быть здесь и сейчас, с красивой девушкой, но одновременно чувствую холод того, что может случиться, если я не остановлюсь. Вдруг я захочу быть и с красивым мальчиком?" Он снова взглянул на спящую Юну, на её расслабленное лицо. "Почему она меня так завораживает? Наверно, она похожа на меня. Не только именем. Она тоже потерялась. Её богатый папаша достал её. Вот она и сбегает. Я её не осуждаю. Осуждаю только, что она соблазнила меня, а я не помню процесса. Всё обрывается на том, как она раздевалась передо мной... Такое важное событие... Может у меня даже не встал? Или я был плох? Я не помню. Надеюсь, ей понравилось." Юнги закрыл дневник и прижал его к груди, ощущая боль в голове и ломоту в теле. "Чимин. Я не могу понять его. Перестать писать о нём тоже. Может, он всего лишь наблюдает. Или знает что-то, чего не знаю я. Его глаза вчера... это был не просто холод. Там было предупреждение? Или вызов? Не понимаю его. Совсем. Он будто не из этого мира. Но что ему надо? Он смотрит. Смотрит так, как я смотрю на Юну и меня это пугает." Юнги аккуратно закрыл дневник и сунул его обратно в рюкзак. В этот момент дрожь в теле стала ощутимей: то морозило, то бросало в жар, ноги подкашивались, руки тряслись сильнее. Сердце стучало так, что казалось, оно выскочит из груди. Он надел вчерашнюю одежду и резко вскочил. Никаких размышлений, только одно движение: побежать в зал. Зал встретил его пустотой. Свет падал через треснувшие окна, мебель была в том же хаотичном состоянии, но людей не было: все разошлись ещё ночью, шум остался только в воздухе, пропитанный запахами сигарет и порошка. Юнги стоял посреди комнаты, судорожно двигаясь, пальцы хватались за бутылки, за остатки допитого алкоголя. Каждая стеклянная тара звенела под его руками, каждая капля казалась последней возможностью удержаться. Он спешно перелистывал всё на столе и полках, искал пакетики с порошком, таблетки, что остались от вчера. Руки дрожали, мысли путались, тело реагировало на малейшее движение. — Где они? — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, — Где, блять, всё? Каждое движение было одновременно осознанным и неконтролируемым. Он чувствовал, как кайф вчерашней ночи постепенно ускользает, оставляя пустоту и непреодолимое желание найти хоть что-то, чтобы удержать это состояние. Юнги опустился на колени, судорожно обыскивая полки, стол, даже кресла, не замечая пыли, следов сигарет и грязных пятен. Всё тело будто подчинялось одной цели: найти остатки вчерашнего и снова почувствовать тепло, которое ещё не успело полностью исчезнуть. Юнги вдруг ощутил резкий прилив понимания: это была ломка. Тело кричало, мозг сбивался, мысли путались. Руки дрожали сильнее, ноги отказывались слушаться, холод сжигал изнутри, а жар обжигал кожу. — Чёрт… — пробормотал он, но слова сами по себе теряли смысл. — Сука… Он ужаснулся. Ужаснулся до дрожи в костях, до паники, до ощущения, что всё рушится одновременно. Но мыслей, чтобы соображать, почти не было: мозг плавился, реальность расплывалась, внимание не держалось ни на чём. Он обыскивал зал снова и снова, хватая пустые бутылки, пустые пакетики, но ничего не находил. В панике пробежался взглядом по столу, полкам, креслам — пустота. Всё исчезло, осталось только тело, кричавшее о нужде и этот странный холодный страх внутри. Юнги сорвался на ноги и побежал к уборной. Каждый шаг был тяжёлым, будто ноги утопали в вязкой воде. В уборной он схватился за раковину, опёрся о холодную плитку, чтобы хоть как-то удержаться. Он заметил аптечку на полке, с надеждой и отчаянием одновременно. Сердце стучало, дыхание было резким и прерывистым, руки сжимали полки, глаза метались по коробкам и баночкам, но сознание едва справлялось с хаосом, который накрыл его целиком. Он хватал первое попавшееся, по одной, судорожно, пальцы скользили, что‑то падало на пол. Он подносил их ко рту автоматически, как будто тело действовало отдельно от головы. Вода из‑под крана лилась холодной струёй, он пил её жадно, захлёбываясь, запивая всё подряд, не чувствуя вкуса, не считая, не осознавая. Это было не решение — это была паника. Не выбор, а попытка заткнуть крик внутри. Горло сжималось, желудок протестовал, но он продолжал, потому что дрожь не отпускала, потому что казалось: если остановиться, то станет ещё хуже. Холод не уходил. Жар накатывал волнами. Мир рассыпался на фрагменты. Он медленно сполз по стене на пол, прижимаясь спиной к холодной плитке, чувствуя, как тело то сжимается, то обмякает. Оно просто хотело, чтобы перестало болеть. Чтобы стало хоть чуть‑чуть тише. Юнги оказался дома случайно. Он не помнил дорогу, не помнил, как открыл дверь, как снял кроссовки, положил рюкзак. Всё происходило рывками, обрывками, как плохая старая плёнка. Первое, что он осознал ясно — его выворачивает. Он рухнул на колени перед унитазом, пальцы вцепились в холодный фарфор. Его рвало долго, мучительно, так, будто тело пыталось избавиться не только от таблеток и воды, но и от всего, что накопилось внутри за последние недели. Желудок сводило судорогами, горло жгло, глаза слезились. Лицо в отражении кафеля было чужим. Кожа серо‑синяя, с землистым оттенком. Губы почти белые, потрескавшиеся. Влажные от пенной слюны. Под глазами тёмные круги, как синяки. Лоб покрыт липким потом. Он дрожал так, что зубы стучали. Руки не слушались, тело то накрывало ледяной волной, то бросало в жар. Сердце билось неровно, с паузами, от которых становилось страшно. — Юнги? Голос мамы прозвучал из коридора. Она стояла в дверном проёме, в домашнем халате, с растрёпанными волосами. Сначала она просто смотрела, не понимая. Потом увидела его лицо. — Господи… — выдохнула она. Он снова согнулся над унитазом. Его вырвало желчью, горькой и обжигающей. Он задыхался, кашлял, слёзы текли сами по себе. — Что с тобой?.. — голос матери дрогнул. — Юнги, что случилось? Она подошла ближе, но не знала, куда деть руки. Боялась прикоснуться. Боялась навредить. — Ты что-то съел? — она уже плакала, слёзы стекали по щекам, потому что она все понимала, — скажи мне… Юнги попытался ответить, но вместо слов вырвался только хрип. Он чувствовал, как тело его подводит, слабость была такой, будто из него вытащили кости. Он опёрся лбом о край унитаза, дыхание сбивалось, перед глазами всё плыло. Мама опустилась рядом, всё-таки коснулась его плеча. Он был ледяной. — Ты весь холодный… — прошептала она, всхлипывая. — Сынок, что ты сделал? Юнги поднял на неё мутный взгляд. В глазах пустота, страх и стыд, которые невозможно было скрыть. Он хотел сказать «прости», хотел сказать «я не хотел», «я исправлюсь», но язык не слушался, мысли рассыпались. Его снова вывернуло. Мама закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Она гладила его по спине, беспомощно, судорожно, как будто этим могла вернуть его обратно, того мальчика, который уходил утром на тренировку, который ел кашу и писал в дневнике. Юнги поднял мутный взгляд. Внутри была пустота, но откуда-то вылезал страх: страх разочаровать её, страх того, что она видит не мальчика, которого он знал, а кого-то, кто потерялся окончательно. — Мама… — прохрипел он, но голос срывался, слова растворялись в кашле и рвоте. — Я… Она потрясла его слегка за плечи, но потом опустила руки, понимая, что сил хватит только на то, чтобы сидеть рядом и плакать. — Я не узнаю тебя, Юнги… — сказала она тихо, почти шёпотом, — каждый день я смотрю на тебя и вижу кого-то другого. Тот ребёнок, что ходил в школу, что играл в баскетбол… Где он? Она спрятала лицо в руки и зашептала: — Почему это с тобой, почему Господь решил так... Юнги почувствовал в себе страх и вину, которые сжимали грудь. Он не мог ничего сказать, не мог объяснить, что стало с ним, что за ночь, что за таблетки, что это за кайф, который теперь разрушает всё. Только дрожал, обессиленный, ощущая холод и жар, и слушал рыдания матери. Это было ужасно. — Мама, прости... — пытался прошептать он, но снова закашлялся. Мама не отвечала, она просто держала его, плакала и шептала, словно пыталась защитить его, хотя понимала, что уже ничего не защитит. Мама подняла Юнги на руки, тяжёлого, дрожащего, почти безжизненного. Его тело было ледяным и мягким одновременно, словно тряпичная кукла. Она осторожно уложила его в постель, накрыв тонким одеялом, которое казалось слишком маленьким для всей его боли. Села рядом, глядя на его бледное лицо, губы почти белые, глаза полузакрытые, дыхание прерывистое. Руки её дрожали, но она старалась, чтобы прикосновения были мягкими, нежными, чтобы хоть немного согреть его. — Господи… — шептала она тихо, почти беззвучно. — Верни мне его. Верни моего сына… Часы тянулись медленно. Она читала молитвы, слова были тихими, едва слышимыми, но наполненными отчаянием и надеждой. Каждая фраза была просьбой: вернуть Юнги доброе сердце, вернуть веру, вернуть любовь, вернуть его самого, прежде чем всё окончательно разрушится. — Пусть он найдёт путь… — продолжала она, не обращая внимания на то, что слёзы текут по щекам, на влажные волосы, на усталость, которая давила на плечи. — Пусть он снова станет моим мальчиком… пусть почувствует добро… пусть вернётся к себе… Она сидела так часами, держа руки на покрывале, будто через них могла передать тепло, силу и защиту. Тихие молитвы повторялись снова и снова, ритмично, словно единственный якорь в мире хаоса, который ворвался в её дом. Юнги лежал почти неподвижно, дрожал, но постепенно тело немного расслаблялось. Она продолжала молиться, вслушиваясь в каждый вдох сына, ощущая его дыхание, каждый слабый вздох, как маленькое чудо.

***

Юнги очнулся не сразу, будто всплывал из густой, тягучей жижи. Первое, что пришло — боль. Она была везде. В костях, в суставах, под кожей, за глазами. Казалось, что тело разобрали на части и собрали неправильно. Кости ломило так, будто их медленно выкручивали изнутри. Глаза жгло, веки были тяжёлыми, свет из окна резал, как нож. Во рту горечь, металлический привкус, язык сухой и шершавый. Он попытался пошевелиться и застонал от боли. Мышцы не слушались. Живот скрутило, подкатила тошнота, резкая, внезапная. — Чёрт… — выдохнул он, но голос был хриплый, слабый, чужой. Поднял взгляд на стену. Календарь. Будний день. Значит, он прогулял школу. Пот выступил мгновенно, липкий, холодный. Его трясло. Не от холода в комнате, а изнутри. Дрожь шла волнами, как электричество под кожей. Кожа болела сама по себе, будто её натёрли наждачкой. Юнги перевернулся на бок, зажмурился, но это не помогло. В голове гудело, пульс било в висках, каждый удар отдавался в затылке. Он чувствовал себя мерзко. Не просто плохо, а грязно. Как будто сам стал отходами своего тела. Он медленно сполз с кровати. Ноги не держали. Пол был холодный, шершавый. Он шёл, держась за стены, как старик. В коридоре он увидел рюкзак. Сразу понял: дневник там. Мамы не было. Тишина в квартире была тяжёлой, давящей. Ни шагов, ни голоса, ни запаха еды. Только он и это состояние. Юнги сел у входной двери, спиной к стене. Достал дневник. Руки дрожали так, что он с трудом удерживал ручку. Он начал писать, криво, с паузами, иногда останавливаясь, чтобы переждать волну боли или тошноты. "Мне стыдно перед мамой. Мне плохо. Меня выворачивает, даже когда внутри уже пусто." Он остановился, сжал ручку сильнее. "Ощущение, будто каждый мой орган протыкают иголками. Сердце особенно. Глаза болят так, будто их выжгли. Кости ноют, как будто я разваливаюсь." Он поднял взгляд на свои руки. Кожа действительно казалась синеватой, болезненной, с серым оттенком. "Я смотрю на себя и думаю о Соджуне. Он синий по воле Божьей. Я по своей вине. Но я больше не верю в Бога. Он бы не послал Соджуну болезнь. Он бы не послал мне наркотики. Он бы не послал маме меня" Ручка дрогнула. Чернила расплылись. "Я злюсь на себя. Я разочарован в себе. Я ненавижу себя за то, что вчера всё было важнее, чем мама, школа, команда, всё." Он тяжело выдохнул, прижал лоб к коленям. "Я обещал себе, что это баловство. Обещал, что это будет всего лишь по выходным с друзьями. Я врал." Последняя строчка далась тяжелее всего. Он долго сидел, прежде чем написать её. "Сегодня я снова пойду за дозой." Юнги закрыл дневник.