Дневник баскетболиста

"Сегодня я снова пошёл к Намджуну. Доза. Кайф. Всё, что я искал, всё, чего я не нашел в школе, дома, в голове, я нашел здесь, в этом грязном зале, среди бутылок, старых диванов и запаха сигарет." Он писал медленно, будто каждая буква стоила усилия. "Юна снова рядом. Сидит на моих коленях. Ей не нужно обязательств. Легко. Тепло её тела смешалось с горячей дрожью в моём. Я не знаю, почему это так важно для меня. Наверно, мне хочется быть желанным. Мне нравится. Намджун здесь как хозяин. Он разбрасывает таблетки, как будто это обычно... Голоса, смех. И я здесь. Всё моё тело готово к этому кайфу, к этому забвению." Он снова взял ручку: "Таблетка. Голубая. Опять. Горло обжигает, тело расслабляется, дрожь постепенно уходит, хотя разум почти не возвращается. Всё смешалось, тепло Юны, запах зала, вспышки света от ламп, звон бутылок, взгляд Чимина. Он опять на диване. Я знаю, что он наблюдает. Чувствую это. Но мне всё равно. Я хочу этого момента. Хочу её рядом, хочу тепла, хочу кайфа, хочу забыться." Юнги замер на мгновение, будто пытаясь осознать, что он пишет, и что чувствует: "Каждая минута здесь мне нравится. Граница между удовольствием и ужасом. Я знаю, что теряю контроль. Но сейчас это всё, что имеет значение. Юна на коленях, её руки на моих плечах, её смех рядом. И мне достаточно этого. Даже если завтра снова будет ломка, боль, стыд, сейчас есть только это. Только здесь и сейчас. Не важно, что будет дальше. Она снова кормит меня белым порошком. Я снова мешаю вещества." Юнги медленно вышел из притона.  Наркотики уже раскручивали тело, каждое движение было одновременно тяжёлым и плавным, словно он плывёт через воздух. Сердце стучало ровно, но сознание было размазанным: цвета расплывались, звуки смягчались, а холод осени будто не существовал. Он шагал по знакомым улицам, которые казались непривычно длинными и пустыми. Лампы фонарей растекались светом по мокрому асфальту, тени домов тянулись, скручиваясь в причудливые формы. Движение давалось легко, но каждая мысль путалась. Юнги почти не замечал, как его тело само ведёт к баскетбольной площадке в своем районе.  Он думал только о том странном тепле, которое осталось после порошка, смешанного с таблеткой, и о том, как хочется забыться, раствориться, раствориться…Раствориться. И раствориться. Вдруг рядом раздался тихий, ровный шаг. Он обернулся и увидел Чимина. На нём тонкий свитер, брюки, удивительно мало для конца октября. Но взгляд был тем же. — Ты куда? — спросил Чимин спокойно, словно просто уточняя маршрут, а не догоняя подростка под кайфом. Юнги замер. Сердце дёрнулось. Он не ожидал, что кто-то пойдёт за ним. И всё же взгляд Чимина удерживал, как магнит, одновременно пугающе и притягательно. — На площадку. — выдохнул Юнги, голос тихий, скользящий, почти незаметный. Чимин шагнул ближе, словно плавно, без спешки, как будто тело Юнги не могло сопротивляться. Воздух между ними остался холодным. Чимин замер рядом, плечи подрагивали от холода. Голос его был тихим, ровным, но в нём слышалась уязвимость: — Можно с тобой? Юнги на мгновение замер, чувствуя странное напряжение. Потом кивнул: — Да. Не говоря больше ни слова, он снял с себя кожаную куртку и протянул Чимину. Чимин принял её с благодарностью, накинул на плечи, и куртка слегка согрела его, скрывая дрожь. Юнги остался в одном худи. Холода он почти не чувствовал — спасибо веществам. Они греют.  Они шли вместе, шаг за шагом, молча, по пустым улицам к баскетбольной площадке. Площадка встретила их пустотой. Серое небо уже клонилось к вечеру, но день ещё держался, тусклый, холодный, без солнца. Асфальт был влажным, местами потемневшим от старого дождя.  Металлические кольца скрипели от ветра, сетки висели рваными лохмотьями. Холод пробирал через кости, резкий, честный, без иллюзий. Юнги вдохнул воздух и он обжёг лёгкие. Этот холод был другим, не таким, как дома или в притоне.  Чимин молча прошёл к лавочке у края площадки и сел. Просто сел без слов, с прямой спиной, засунув руки в карманы кожаной куртки Юнги. Он смотрел не на Юнги, а куда-то вперёд, поверх колец, будто площадка была лишь фоном для его мыслей. Юнги ничего не сказал. Он взял мяч. Резиновый звук удара о землю прозвучал слишком громко. Потом ещё один. И ещё. Под веществами движения казались плавными, красивыми. Тело вроде слушалось, несмотря на утреннюю боль, несмотря на ломку, которая ещё недавно выкручивала его изнутри. Сейчас всё было приглушено. Боль как будто за стеклом. Он бросал мяч в кольцо снова и снова.  Иногда попадал. Иногда нет. Его это не злило. Он смеялся коротко, сам себе, когда мяч отскакивал слишком далеко, и лениво шёл за ним, будто времени не существовало. Худи не грело. Холод подбирался к коже, к позвоночнику, но Юнги чувствовал его, как напоминание, что он ещё живой. Он не смотрел на Чимина. Но чувствовал его взгляд. Каждый бросок был как исповедь. Каждый удар мяча о землю, как попытка вытряхнуть что-то лишнее из головы. Иногда он останавливался, тяжело дышал, опираясь руками о колени, и смотрел на свои ладони, дрожащие, покрасневшие, чужие. Потом снова поднимал мяч. Чимин всё это время сидел молча. Не подбадривал. Не осуждал. Не уходил. Просто был. Юнги хватило ненадолго. Сначала движения стали тяжелее. Мяч начал выскальзывать из рук, удары о землю потеряли чёткий ритм. Ноги путались, дыхание сбивалось быстрее, чем обычно. То самое тело, которое на тренировках могло бежать часами, вдруг предало его. Расслабление взяло своё. Оно больше не казалось мягким и приятным, теперь это была вязкая тяжесть, тянущая вниз. Сердце билось медленно, с паузами, будто ленилось. В голове появлялась пустота, а потом резкая усталость, от которой хотелось просто сесть. Юнги остановился, согнулся, уперев руки в колени. В груди жгло, в горле пересохло, перед глазами на секунду потемнело. Он выпрямился, посмотрел на кольцо, оно расплывалось и двоилось. — Сука… — выдохнул он. Он поднял мяч в последний раз, бросил и промазал. Даже не разозлился. Просто понял: всё. Юнги медленно подошёл к лавочке и сел рядом с Чимином. Плечи опустились, дыхание было тяжёлым и неровным. Он сидел, глядя на свои кроссовки, испачканные грязью и мокрыми листьями. Руки лежали на коленях, слегка дрожали. Чимин заговорил первым, не глядя на Юнги. Голос был спокойный, ровный, почти без интонации. — Ты стал хуже выглядеть. Юнги усмехнулся уголком рта, не поднимая головы. — Это не комплимент. — Я и не пытался, — ответил Чимин так же ровно. Несколько секунд они сидели молча. Ветер гонял по площадке сухие листья, мяч медленно откатился и ударился о сетку, издав глухой звук. — У тебя руки трясутся, — продолжил Чимин. — И лицо серое. Юнги сжал пальцы в кулаки, будто пытаясь доказать обратное. — Ты врач? — сухо бросил он. — Нет, — Чимин наконец повернул голову. Посмотрел прямо. — Я просто видел, чем это заканчивается. Юнги поднял взгляд. В нём было раздражение и усталость. — Если ты пришёл читать лекции, зря, — сказал он. — Я не ребёнок. Чимин хмыкнул. — Именно поэтому и страшно. Юнги напрягся. — Что? — Ты слишком быстро перестал быть ребёнком, — спокойно продолжил Чимин. — А взрослым так и не стал. Завис где-то посередине. Такие ломаются быстрее всех. Юнги отвернулся, уставился в бетон под ногами. — Тебе какое дело? — спросил он глухо. — Ты же сам там. В том же дерьме. С Намджуном. В этом притоне. Чимин не стал отрицать. — Я там, — сказал он. — Но я не бегу от себя так, как ты. Юнги резко усмехнулся. — Да ты вообще ничего обо мне не знаешь. — Знаю достаточно, — ответил Чимин холодно. — Ты лучший игрок в школе. У тебя мать, которая работает на износ. Сегодня ты наверняка украл деньги из её кошелька на новую дозу. Тебе не долго осталось. Эти слова повисли в воздухе. Юнги сглотнул. Горло сжалось. — Я справлюсь, — сказал он, но сам услышал, насколько это звучит фальшиво. Чимин смотрел на него долго, слишком долго. — Все так говорят, — наконец произнёс он. — До того дня, когда уже поздно. Юнги резко выдохнул и всё-таки поднял голову. — Слышь, — сказал он грубо. — А вы с Намджуном, это что вообще? Несколько секунд он молчал, глядя на площадку, будто решал, стоит ли отвечать. — Ты сейчас о чём именно? — спросил он спокойно. — Не строй из себя дебила, — Юнги усмехнулся, но в голосе не было веселья. — Я видел. Его руки. Твои ноги. Ты там не просто гость. Чимин кивнул. Один раз. Коротко. — Не просто. — Он тебя покупает? — Юнги выплюнул слова. — Или ты сам решил туда лечь? Чимин повернул голову резко. Взгляд стал холоднее. — Следи за языком, а. — А что? — Юнги пожал плечами, дерзость была натянутой, как тонкая плёнка. — Мне можно. Я уже всё равно дно пробил. — Нет, — ответил Чимин. — Ты ещё только царапаешь поверхность. Юнги хмыкнул. — Так что? — настаивал он. — Ты с ним спишь? Или он тебя просто держит при себе, как мебель? Чимин долго молчал. Потом сказал: — Он даёт мне крышу. Деньги. Иногда защиту. Я ему даю удобство. Всё. — Удобство, — повторил Юнги, скривившись. — Классное слово. Универсальное. — Не тебе меня судить, — спокойно ответил Чимин. — Ты вчера глотал всё подряд из аптечки. Юнги дёрнулся, будто его ударили. — Откуда ты… — Ты думаешь, я не вижу? — перебил Чимин. — Я не под кайфом. Никогда. Я всё запоминаю. Юнги сжал челюсти. — Тогда почему ты там? — спросил он тише. — Если такой умный. Чимин посмотрел на него внимательно. Не сверху вниз. Не с жалостью. Как на равного. — Потому что иногда выбор не между «плохо» и «хорошо», — сказал он. — А между «плохо» и «ещё хуже». Юнги молчал. — А ты, — продолжил Чимин, — выбираешь «хуже» сам. Каждый раз. И гордишься этим. — Пошёл ты нахер, — выдохнул Юнги. — Уже был, — спокойно ответил Чимин. Они снова замолчали. Ветер усилился, куртка на плечах Чимина шелестела. Юнги вдруг понял, что хочет забрать её обратно, не из-за холода, а потому что это было слишком интимно. — Ты думаешь, я не понимаю, что делаю? — спросил он вдруг. Чимин посмотрел на него. — Нет, — сказал он честно. — Ты всё понимаешь. Именно поэтому продолжаешь. Юнги опустил голову. Мяч у его ног медленно покачивался, задетый ветром. — Ты меня бесишь, — пробормотал он. — Я знаю, — ответил Чимин.  Юнги несколько секунд молчал, потом вдруг спросил, почти не глядя: — Ты в баскетбол играть умеешь? Вопрос прозвучал не к месту, как будто он вытащил его из другого дня, другой жизни. Чимин моргнул. — Нет, — ответил просто. — Никогда не играл. Юнги усмехнулся. — Я мог бы научить. Он сказал это не как приглашение и не как флирт. Скорее как факт. Как если бы предложил сигарету или путь покороче. Чимин посмотрел на него внимательно. Потом медленно поднялся с лавочки. Снял кожаную куртку, которую Юнги дал ему по дороге. Куртка была тёплая, тяжёлая, пахла чужим потом и холодным воздухом. Чимин аккуратно сложил её вдвое и кинул Юнги в руки. — Сам бы себя научил, — сказал он спокойно. И пошёл прочь, не оборачиваясь. Юнги остался сидеть, с курткой на коленях. Площадка была пустая, кольца ржавые, сетка на одном из них порвана, как старая рана. Он просидел на площадке ещё около получаса. Может, чуть больше, под кайфом время не шло, а растекалось, как грязная вода по асфальту. Юнги сидел, сгорбившись, уставившись в ржавое кольцо, пока пальцы сами не нащупали сигарету. Огонёк вспыхнул. Первую затяжку он сделал глубоко. Под таблеткой с порошком дым был мягче, почти ласковый, как будто лёгкие решили простить ему всё сразу. Тело обмякло, напряжение отпустило, и мир на секунду стал терпимым. Юнги сел на лавку, достал дневник. Колени дрожали, но он всё равно открыл его и начал писать, надавливая ручкой сильнее, чем нужно. "Чимин меня бесит. Он делает вид, что умный. Что знает больше, чем остальные. Что видит людей насквозь. Но это не так. Он просто рядом с Намджуном, потому что ему удобно. Он подстилка. Об которую вытирают ноги. И руки. И вообще всё. Откуда он знает, что я ел те таблетки? Следил? Или я настолько очевиден, что уже не пытаюсь ничего скрыть? Дебил. Кретин. Тупые рыжие волосы. Тупое спокойное лицо. Голос раздражающий. Как у тупых девок из моего класса. Раньше он казался мне загадочным. Сейчас нет." Юнги на секунду остановился. Ручка зависла над бумагой. "Но когда я писал про его лицо...вот сейчас, секунду назад. У меня была блядская эрекция. Меня это бесит ещё больше. Пошёл он к чёрту. Пойду к Соджуну." Он захлопнул дневник резко, словно страницы могли продолжить за него. Сигарета догорела сама, обжигая пальцы, и он машинально стряхнул её в сторону. Юнги встал, закинул рюкзак на плечо и ушёл с площадки, не оглядываясь. *** Юнги снова шёл в больницу. Ноги несли его автоматически, как будто маршрут был прошит в теле отдельной дорогой, мимо аптеки, через переход, вдоль серого забора, за которым всегда пахло хлоркой и чем-то безнадёжным. Приход уже сходил, оставляя после себя пустоту и липкую тревогу. Он вошёл в палату тихо. Соджун лежал на койке, укрытый до груди. Он стал хуже. Это было видно сразу, губы сухие, потрескавшиеся, синие, кожа натянутая, будто её надели не по размеру. Глаза всё ещё были живыми, но слишком большими для этого лица. — Привет, — сказал Юнги, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Привет, — ответил Соджун и слабо улыбнулся. — Ты сегодня… рано. Юнги сел рядом, положил рюкзак на пол. — Уроки отменили, — соврал он автоматически. Они помолчали. В палате тикали часы, где-то в коридоре проехала каталка, и этот звук почему-то напомнил Юнги школьную раздевалку, металл по плитке, тот же холод. — Почитай мне что-нибудь, — вдруг сказал Соджун. — Что? — Из своего дневника. Пожалуйста. Юнги замер. Он не сразу ответил. Дневник был его единственным местом, где он не притворялся. Не лучшим игроком. Не умным учеником. Не сыном, который «всё выдержит». Там он был настоящим, злым, запутавшимся, слабым. И Соджун был единственным, кто это видел. — Ты уверен? — тихо спросил Юнги. — Да, — кивнул Соджун. — Мне нравится, как ты пишешь. Ты пишешь так, будто… будто не боишься. Юнги усмехнулся, но без радости. — Это неправда. Он всё же достал дневник. Бумага была помята, края страниц загнуты. Он листал медленно, выбирая не самое тёмное, но одно из самых честных стихотворений. Юнги начал читать вслух. Голос сначала дрожал, потом выровнялся. Слова ложились в палату, как что-то живое и тёплое. Соджун слушал, не закрывая глаз, иногда сжимал пальцы, будто держался за эти фразы. Юнги держал Соджуна за руку. "Я один, как подъезд в пять утра, где лампочка мигает и врёт. Где никто не живёт, но всегда кто-то курит и ждёт. Я один, как матрас на полу, без простыни, без сна, без причин. Я лежу, я дышу, я живу, значит, должен быть не один. Я один среди сотни имён, где меня называют «наш». Где победа обычный жетон, а поражение стаж. Я учился держать удар, чтобы падать красиво и вслух. Я натренировал свой страх лучше, чем мышцы и дух. Одиночество это не боль. Это просто отсутствие рук. Это когда ты играешь роль, но не помнишь, кто дал тебе звук. Я один и, наверное, так надо было с начала времён. Если рядом со мной есть мрак, значит, свет был уже отменён." Соджун долго молчал после стихотворения. Он не аплодировал, не улыбался, просто смотрел в потолок, будто там были написаны ответы. Потом тихо сказал: — Ты гений. Юнги дёрнулся, будто его толкнули. — Не говори ерунды, — буркнул он. — Я просто пишу, чтобы не сойти с ума. Соджун повернул к нему голову. Взгляд был резкий, неожиданно взрослый. — Я скоро умру. Фраза упала в палату без паузы, без подготовки. Как медицинский факт. Как прогноз погоды. — Хватит, — Юнги сразу покачал головой. — Не неси бред. Ты поправишься. Врачи просто… перестраховываются. Так всегда. — Не всегда, — спокойно ответил Соджун. — Иногда они просто тянут время, чтобы родные привыкли. — Ты не умрёшь, — Юнги говорил жёстко, почти зло. — Слышишь? Не смей так говорить. Соджун усмехнулся одними губами. — Ты так говоришь, будто это зависит от меня. Он замолчал, потом вдруг взял Юнги за запястье. Слабо, но цепко. — Вытащи меня отсюда, — прошептал он. — Что? — Хоть на один день.  Юнги замер. — Ты с ума сошёл? У тебя капельницы... — Я умоляю тебя, — перебил Соджун. Голос сорвался. — Пожалуйста. Я хочу пройтись по Сеулу. Просто пройтись. Посидеть где-нибудь. Увидеть людей, которые не пахнут лекарствами. Он сглотнул, дыхание стало неровным. — Я не хочу умереть здесь, забыв что такое свобода. Юнги опустил голову. Руки сжались в кулаки. — Ты поправишься, — повторил он, но уже тише. — Мы ещё будем играть. Я тебе обещаю. — Если не будем, давай тогда просто погуляем, — сказал Соджун. — Пока ещё не поздно. Юнги медленно толкал инвалидную коляску по знакомым улицам. Асфальт был ещё влажный после ночного дождя, фонари бросали холодный свет на мокрые лужи. Каждый скрип колёс отзывался эхом в пустых переулках, а прохожие, если и встречались, казались тенью, которая почти не существует. Соджун сидел в коляске, руки опирались на подлокотники, он в больничной одежде, накрытый пледом, взгляд блуждал по знакомым фасадам, витринам, трещинам в асфальте. Его лицо было бледным, но глаза светились живым интересом, которого Юнги давно не видел. — Юнги… — начал Соджун тихо, — сигарету дашь? Только одну. Юнги взглянул на него. Дрогнувший ветер колол кожу, но он достал сигарету, зажёг её и протянул. Соджун аккуратно взял, вдохнул дым, как будто впервые дышал полной грудью, и выдохнул, закрыв глаза. — Хорошо… — сказал он после паузы, — можешь… читать мне свои стихи? Пока мы идём? Юнги кивнул. Он достал дневник, положил его на колени Соджуна так, чтобы тот мог видеть строки, и начал читать тихим голосом. Слова ложились на улицу, на пустые дома и мокрый асфальт, как будто растворялись в холодном воздухе. Соджун слушал, закрыв глаза. Каждое слово цепляло его, будто возвращало в мир, который давно был скрыт за стенами больницы. Он тихо улыбался, кивал головой, время от времени шептал: — Ещё… ещё одну страницу. Юнги читал. Медленно. Аккуратно. Иногда останавливался, чтобы наблюдать за выражением лица друга.  Они стояли на холодной улице, ветер резал щеки, а фонари бросали длинные тени на мокрый асфальт. Уже был вечер. Юнги взял бургеры на вынос, аккуратно держал их в пакетах. Соджун даже не хотел сидеть внутри открыто перед людьми, ему было стыдно за своё тело, за боль, за то, что теперь он выглядел иначе. Они доели бургеры молча. Холод сжимал пальцы, но тепло еды хоть немного скрыло дрожь. Когда пакет опустел, Соджун тихо сказал, почти шепотом: — Юнги, не совершай ошибок. Поступи в университетскую баскетбольную лигу. Сделай это ради меня. Это моя последняя просьба. Юнги кивнул. Внутри всё сжималось, но он ответил твёрдо: — Я обещаю. Соджун на мгновение закрыл глаза, будто веря в это обещание больше, чем в свои силы, и снова открыл их. Юнги взялся за ручки коляски крепче.  Сначала просто толкал её вперёд, медленно, осторожно, будто всё ещё боялся сломать этот хрупкий момент. Потом вдруг разогнался. Не резко, но достаточно, чтобы холодный воздух ударил в лицо, а колёса зашуршали по асфальту. Он рассмеялся. Громко, неожиданно для самого себя. Так, как не смеялся уже очень давно. — Юнги! — раздался голос Соджуна, сначала испуганный, а потом сорвавшийся в смех. — Кретин, хватит! Ты меня убьёшь! Коляска подпрыгнула на неровности, и Соджун вцепился в подлокотники. — Остановись! — крикнул он, задыхаясь от смеха. — Расслабься! — ответил Юнги и разогнался ещё чуть-чуть. Соджун смеялся так, будто забывал, где он, кто он и что с ним происходит. Смех был слабый, хриплый, но настоящий. И этот звук прошёлся по Юнги, как что-то тёплое, как редкое лекарство, которое не продаётся ни в аптеках, ни у Намджуна. Он замедлился, потом остановился совсем. Соджун всё ещё смеялся, тяжело дыша, и Юнги наклонился к нему, уперевшись лбом в холодную ручку коляски. — Давно так не было, — сказал Соджун тихо. Юнги кивнул. В груди стало легче. Ненадолго, но по-настоящему. Через пару часов они вернулись в палату. Дверь закрылась за ними тихо, и в комнате снова стояла привычная тишина, но она уже не казалась такой давящей. — Огромное спасибо, Юнги, — тихо сказал Соджун, улыбаясь. — Это был лучший день за последние два месяца. Юнги медленно снял с него куртку, аккуратно уложил Соджуна обратно на койку. Тело друга казалось уставшим, каждый мускул дрожал от усталости, но в глазах появился блеск. Обманчивый блеск. Юнги достал из кармана дневник. Он быстро пролистал страницы, вырывая одну со стихом, который читал Соджуну на улице. Стих о любви, о том, что связывает людей, о том, что остаётся, даже когда тело сдаётся. Он положил лист на тумбочку рядом с койкой. Потом Юнги наклонился. Осторожно, почти робко, оставил лёгкий поцелуй на лбу друга. Соджун не ответил, но глаза сомкнулись на мгновение, как будто он почувствовал тепло и заботу, которые редко приходили в его жизнь. Юнги встал, направился к двери. Он остановился у выхода из палаты. Обернулся. Соджун лежал на койке, глаза чуть прикрыты, лицо бледное и усталое. Юнги замер на мгновение, будто пытался запомнить это лицо, даже такое, совсем иное, чем он видел раньше, даже такое, которое боль и болезнь сделали почти чужим. — До встречи, — тихо сказал он, и голос его прозвучал странно чуждо самому себе, почти как молитва. — До встречи, — ответил Соджун, тоже тихо, с лёгким напряжением в голосе, будто обе стороны понимали, что это обещание значит намного больше, чем обычные слова. Юнги медленно вышел, оставив за собой палату, больницу и временную свободу, но внутри что-то удерживало образ друга, светившийся даже сквозь усталость и болезнь. *** Юнги теперь стоял по другую сторону уличного мира, куда раньше входил только как потребитель. Он помогал Намджуну, но пока только с травой. Более серьёзные вещи ему не доверяли: «не готов», — сказал Намджун однажды, и в этом было больше правды, чем угрозы. Он носил пакеты, аккуратно укладывал их в сумки, следил, чтобы ничего не порвалось и не потерялось. Работа была простой, но напряжённой. Каждый взгляд прохожих, каждый шорох на улице заставлял сердце биться быстрее. Зато была и сторона медали: теперь у Юнги были деньги. Деньги на новую дозу. Деньги, которые одновременно давали свободу и вели всё глубже. Он понимал, что это игра с огнём. Но огонь был теплее, чем пустота, и, пока он носил пакеты, Юнги чувствовал, что хоть что-то в этом мире под его контролем. Юнги начал употреблять каждый день. Иногда даже с утра что-то лёгкое, чтобы в школе это почти не было заметно. Таблетка, сигарета, травка, небольшая доза, которая держала тело в тонусе и приглушала мысль о пустоте. Друзья всё ещё баловались раз в пару недель, для них это был развлекательный ритуал, способ расслабиться. Чонгук, например, совсем бросил. Он полностью сосредоточился на спорте, на тренировках, на результатах. Юнги наблюдал за ним с тихой завистью. Чонгук казался свободным, его тело сильное, голова ясная, каждый бросок точен. А Юнги… он знал, что не может остановиться. Лёгкая доза утром уже цепляла за нервные окончания, она давала ложное ощущение контроля и силы, а без неё день казался серым и пустым. Он смотрел на Чонгука и на других друзей и понимал: они выбрали путь, где нет этих маленьких таблеток, где нет этого краткого, но настоящего покоя. И всё же Юнги не мог перестать. *** Дождь шёл с утра. Капли били по крыше спортзала. Воздух был влажным и тяжелым. Команда Юнги готовилась к игре против соседней школы. На разминке всё шло как обычно: пассы, броски, ускорения. Но внутри Юнги что-то дрожало. Перед игрой, чтобы успокоиться, он употребил грамм порошка. В туалете, пока никто не видел. Игра началась. Он стоит на линии штрафных. Сосредоточен. Вдыхает. Бросок. Мяч летит. И мимо. Промах. Рикошет. Шлёп. Воздух против него. Ещё один бросок — промах. Ещё. Тело будто наполнено ватой. Ноги не слушаются. Руки не слушаются. Мяч скользит, как рыба. Каждое движение ошибка. Чонгук кричит ему с другой стороны площадки: «Давай, Юнги, держи!» Голос знакомый, но звучит как издалека. Минхо машет руками, пытается направить. Тэхен бегает рядом, пас передает, но Юнги уже не знает, где он, где мяч, где трибуна. Каждый бросок это промах. Даже простые, на которых раньше он закрывал глаза, попадает каждый раз в бортик, в щит, в воздух. Падающий мяч бьёт по паркету с глухим стуком. Юнги чувствует, что не понимает, что происходит. Он здесь, но здесь нет его. Команда кричит. Поддержка друзей вроде есть, но слышна как шум под водой. Они верят, что он сейчас вернёт всё обратно, что он снова лидер, но он видит себя снаружи, чужое тело, чужие движения, и не может ничего изменить. Тренер машет руками, лицо красное, почти кричит, но Юнги видит только яркие вспышки, слышит только эхо. Каждый прыжок даётся с усилием. Каждый пас будто сквозь вязкий воздух. Он пытается ускоряться, компенсировать, но тело не слушается. Оно тяжелое, мокрое, дрожит. Противники точны. Их движения быстрые, уверенные. Он промахивается снова. И снова. В голове гул. Внутри вода, которая постепенно размывает его. И вот момент: быстрый пас. Юнги прыгает, пытается бросить. Мяч выскальзывает из пальцев, ударяется о щит, падает обратно на паркет. Вокруг шум, крики, аплодисменты чужие, не для него. Он не понимает, где он и кто он. И вот он — финальный бросок. Юнги врывается в прыжок, руки протягиваются к кольцу, взгляд сфокусирован.  Мяч вылетает… и промах.  Летит мимо, бьётся о щит, падает на паркет с глухим ударом. Тело Юнги обессилено падает на пол. Руки и ноги трясутся, как будто отдельные механизмы. Голова раскалывается, сердце стучит бешено, как если бы оно хотело выпрыгнуть наружу. Он чувствует каждый удар крови, каждый рывок дыхания, каждую дрожь мышц. Пак Юджин разгоняет всех вокруг, команда пытается оправиться от поражения. Он подбегает к Юнги, кладёт руку на плечо, потом хлопает по лицу. Резко. Громко.  Трибуны паникуют, крики, свистки, эхо шагов и падений, всё сливается в хаотичный шум. Соперники ликуют. Они высоко поднимают руки, смеются, обнимаются. Юнги лежит на полу, мокрый от пота, тело дрожит, глаза полуприкрыты. Он чувствует каждую деталь поражения, каждую мелочь, которой нельзя управлять. Всё внутри кричит. Внешний мир ликует, а он слышит только удары собственного сердца, каждый промах, каждый шаг, каждое дыхание и пустоту. Друзья буквально подхватывают Юнги, тащат его к раздевалке. Он почти не держится на ногах, ноги дрожат, как резина под натяжением. Руки висят, тело тяжёлое, как свинец. Каждый шаг будто тянет вниз сила, которая не поддаётся. — Юнги! — кричит Чонгук, — очнись, блять! — Дыши, — добавляет Минхо, хлопая по плечу. Тело Юнги трясётся судорогами. Голова раскалывается, будто кто-то стучит молотком изнутри. Внутри глухая боль, как будто весь его скелет перетёрли и раздавили. Сердце стучит бешено, ритм скачет, дыхание прерывистое, каждое вдохновение режет грудную клетку. Юнги слышит шум вокруг, голоса друзей, крики тренера, эхо шагов на мокром паркете и всё это словно через толстое стекло. Он ощущает только своё тело, своё падение, каждую дрожь мышц, каждый спазм желудка, каждый удар сердца. Он слышит слова, но они не доходят до мозга. Только тело: мокрое, дрожащее, ломающееся, больное, тяжёлое. Словно он одновременно и существует, и не существует. — Держи его, — кто-то из команды говорит. — Не дай упасть. Он почти теряет сознание. Мир размывается. Пол, стены раздевалки, лица друзей, всё плавно смешалось в один серый, дрожащий фон. Руки друзей держат его. Каждый вдох это пытка.  Друзья осторожно усадили Юнги на жёсткую скамейку в раздевалке. Он почти не держался, спина выгнулась, голова падала на грудь, глаза полузакрыты, тело тряслось. Минхо и Чонгук поливали его водой из бутылок, пытаясь смыть с него пот, и возможно, хоть немного встряхнуть сознание. Каждая капля била по коже, холодом, резала, но казалась одновременно необходимой. Юнги вздрагивал, дрожал ещё сильнее, дыхание прерывистое, сердце стучало как бешеное, словно собиралось выпрыгнуть наружу. Тренер подошёл ближе. Он посмотрел на Юнги, на мокрое дрожащее тело, на ребят, пытающихся удержать его, и сказал тихо, но с тяжёлым оттенком: — Я разочарован. Эти слова ударили сильнее, чем любое падение, чем промахи, чем дрожь мышц и ломку тела. Юнги едва слышал, едва понимал, но внутри будто что-то сжалось, пустота расширилась. Он хотел что-то сказать, возразить, но язык не слушался. Тренер ушёл. Друзья остались рядом с Юнги, держали его, пока тело постепенно переставало трястись, дыхание не становилось чуть ровнее. Он не говорил, не двигался, просто лежал и слушал их голоса, которые пытались удержать его в этом мире. Когда он наконец пришёл в себя, тихо выдавил: — Простите меня. Слова звучали глухо, тяжело, как будто вырвались из глубины души. Юнги открыл свой шкафчик, забрал вещи, не останавливаясь взглядом ни на ком, будто хотел исчезнуть из этого места как можно скорее. Со стыдом, с горечью, он выбежал на улицу, даже не переодевшись.  На нём осталась только майка и шорты из формы команды. Ноги несли его сами, без сознательного контроля. Каждое движение давалось с усилием, но мысль была одна: туда, где будет доза, где хоть на час можно забыть о поражении, о промахах, о разочаровании. Весь путь до притона Намджуна Юнги шёл молча, обессиленный и пустой внутри, ведомый только привычкой и зависимостью Юнги не хотел возвращаться домой. Не хотел видеть маму, её глаза, полные тревоги, не хотел слышать слова разочарования и беспокойства. Он уже видел их в мыслях, ещё до того, как покинул спортзал. И мысль о её взгляде, её тихой молитве, только усиливала то, что тянуло его наружу к Намджуну, к привычной точке, где можно было сбежать, хоть на час, хоть на мгновение. Он пришёл туда. Дверь скрипнула знакомо, внутри запах старого дыма. Никого, кроме хозяина, не было. Тишина, только шум улицы за окнами и лёгкий скрип батарей. — Ты как всегда, — сказал Намджун, чуть улыбаясь, раскуривая косяк. Юнги сел на диван рядом с тем местом, где всегда был Чимин. Диван был старый, прокуренный, пропитанный запахом прошлого. Его тело трясло. Дрожь была не только от холода, внутри всё вибрировало, как натянутая струна. Сердце стучало бешено, голова раскалывалась, желудок сворачивался узлом. Они делили косяк на двоих. Юнги медленно вдыхал, затягивался, пытаясь почувствовать хоть мгновение облегчения. Но это было недостаточно. Тело требовало ещё, мозг кричал:Догнаться, убрать боль, забыть. Он чувствовал, как каждая клетка тянется к следующей дозе, как каждая мысль растворяется в тепле и дрожи, которые обволакивали его тело. Он смотрел на стену, на окна, на дым, медленно поднимающийся к потолку, и понимал, что всё это только временное лекарство. Пульс учащался, голова кружилась, руки дрожали, ноги чуть не подкашивались.  Юнги докурил косяк и снова открыл дневник. "Сегодня я проиграл. Проиграл не мяч, а себя. Я ненавижу себя за то, как они смотрели. Будто я сломанная вещь, которую забыли выбросить. Я не ущербный. Я был точным. Я был лучшим. Но тело больше не подчиняется. Оно как чужое. Я даю команду — ноги смеются. Я хочу прыгнуть — пол уходит вниз. Чем больше я двигаюсь, тем хуже становится. Значит, лучше не двигаться. Когда я сижу — мне хорошо. Когда порошок жжёт нос — мне хорошо. Когда таблетка тает во рту — мне хорошо. Когда дым заполняет лёгкие — мне хорошо. Мне кажется, если я встану и побегу, я рассыплюсь. Кости станут песком. Сердце выскочит и убежит без меня. Значит, я остаюсь. Надеюсь, Соджун сможет простить меня. Я обещал ему быть лучше. Я обещал ему будущее. Я вру всем, кроме бумаги. Я больше не могу. К чёрту этот баскетбол. К чёрту трибуны. К чёрту тренера. К чёрту ожидания. Если я исчезну, то станет тише. Если я ещё немного посижу, то станет легче. Я выбираю сидеть." Пока Юнги писал, дверь скрипнула, и в комнате появился Чимин. Холодный взгляд, полный разочарования, скользнул по нему. Ни слова, ни эмоции, только взгляд. Юнги почувствовал: он всё знает. Он уже видел это в глазах Чимина. Проигрыш, промахи, дрожь, бессилие, всё это стало очевидно без слов. Чимин медленно сел рядом с Намджуном. Между Юнги и хозяином. Включил телевизор. Фильм шел привычно, однообразно, точно как раньше, когда он сидел там. Ничего не менялось. Всё как обычно, но мир Юнги внутри уже был другим. Юнги, дрожа, устало протянул Намджуну: — Позвони Юне. И скажи, что я жду её. Намджун лишь кивнул, без вопросов, без комментариев. Он понимал, что это не просьба, а приказ. Юнги не ждал разговоров, он ждал присутствия, тепла, хоть на мгновение. А Чимин всё так же сидел, глаза холодные, словно наблюдал за чужим телом, чужой жизнью, чужим поражением. Юнги отвел взгляд к дивану, к пустому месту рядом с ним, и на долю секунды почувствовал, как боль ослабевает. Хоть немного. Но только на мгновение. Вечер опустился медленно, словно тяжёлое одеяло. Комната была тихой, только шум телевизора и запах дыма висели в воздухе. Юна устроилась на Юнги, ноги скрещены, взгляд рассеянный. Намджун с Чимином сидели на диване. Они просто тупили, смотрели телевизор, смеялись иногда над шутками, обменивались короткими фразами. Кайф окутывал их, делал мир мягким и растянутым, растворял тревоги и боль. Юнги чувствовал себя словно пленником собственного тела: присутствует, но мысли плотно склеены дымом и таблетками. Вдруг он ощутил лёгкое прикосновение к руке, которая лежала на диване. Мизинец лёгко коснулся его кожи. Не интимно, не игриво, а тихий сигнал. Юнги посмотрел на Чимина. Тот не улыбался, не говорил ничего. Глаза холодные, спокойные. Просто поддержал. Даже после их последнего разговора, он был рядом. Юнги чуть напрягся, сердце дернулось. Это было странно, непривычно, почти чуждо, но в этом касании была честность.  Ещё через двадцать минут Юнги просто перестал сопротивляться. Глаза закрылись сами, голова медленно наклонилась на плечо, руки ослабли, тело осело в мягкую воронку дивана. Телевизор продолжал показывать свой монотонный шум, Юна что-то тихо мурлыкала себе под нос, Намджун покуривал, Чимин молча наблюдал за экраном. Но Юнги уже не существовал в этом мире. Его сознание растворилось в лёгком тумане дыма и кайфа, мысли перестали двигаться, тревоги стали далекими и глухими.