Сегодня я выбираю жизнь.
26 декабря 2025 г., 15:05
"Я в тюрьме уже второй месяц. Два месяца, как стены давят на меня, как решётка жмёт плечи и рвёт лёгкие. Судили меня за всё, что могло быть. Сопротивление полиции. Хранение. Распространение. Всё. Каждый пункт на бумаге, как удар по рёбрам.
Я признался. Не потому что хотел, а потому что иначе не было смысла. Экспертиза показала всё. Полиция знала, я знал, и в какой-то момент признание стало единственным, что осталось от меня."
"Сижу и думаю о Чимине. Наверное, он уже не ждёт меня. Я сам не знаю, что будет после. Суд дал мне срок. Я не думал о днях, о часах, о минутах. Я думал о том, что не смогу дотронуться до него. Ни увидеть, ни услышать. Только холод.
Каждое утро начинается одинаково. Свет в камере белый, режет глаза."
"Знаете что? Здесь наркотики достать даже проще, чем на воле. Смешно, да. Здесь всё называется своими именами. Таблетки переходят из ладони в ладонь так же буднично, как хлеб. Иногда мне кажется, что если бы я захотел, я бы укололся уже через час. Но я не употребляю. Я не хочу.
Я повторяю это как мантру, как заклинание, которое держит мои руки подальше от вен. Я смотрю на них каждый день. Они медленно заживают. Синие следы уходят, но память остаётся. Иногда пальцы сами ищут старые точки, будто тело не верит, что праздник закончился."
'Здесь я начал писать книгу. Смешно называть это книгой, когда это тетрадь с кривыми страницами и ручка, которую выдают под роспись. Но для меня это книга. Про меня. Про то, как я катился вниз, как думал, что дно это просто слово, пока не начал жить в нём. Я пишу, потому что иначе сойду с ума. Потому что ночью, когда кто‑то кашляет, кто‑то стонет во сне, а кто‑то плачет, слова — единственное, что напоминает, что ещё человек, а не монстр"
"Надеюсь, я не умру. Странная надежда, да? Не стать кем‑то великим, не быть счастливым, а просто не умереть. Выйти. Дожить. И когда выйду, прочитать это своим друзьям. Если они ещё будут моими друзьями. Я по ним скучаю. Каждый день.
По Соджуну особенно. Я иногда представляю, как он смеётся, как толкает меня плечом, как мы сидим после игры и молчим, потому что слова не нужны.
Интересно, как сейчас моя команда? Наверное, ездят по стране. Возможно, по миру. Самолёты, отели, раздевалки, пот и кроссовки, брошенные в углу. Баскетбольные мячи глухо бьются о паркет. Жизнь продолжается без меня.
А я тут. Сижу на металлической кровати. Она холодная даже днём. Ночью кажется, что она медленно высасывает из меня тепло. Я считаю царапины на стене, считаю шаги охранника, считаю дни."
"Меня посадили на год. Всего год — так сказали в суде, будто это скидка, будто это подарок. Я выйду в январе следующего года. Январь теперь звучит как что‑то чистое. Как воздух после снега. Я не знаю, буду ли я таким же."
"Иногда я думаю о Чимине. Думаю слишком часто. Думаю и злюсь, потом ненавижу, потом благодарю, потом снова ненавижу. Он закрыл за мной дверь и этим, возможно, открыл мне новую жизнь. Я не уверен. Я вообще ни в чём теперь не уверен.
Но если я выйду. Если выйду живым.
Я хочу быть тем, кто больше не врёт. Хотя бы на бумаге. Пока что это всё, что у меня есть."
"Уже май.
Здесь май ничем не пахнет. Ни цветами, ни дождём. Только пылью и табаком. Но я знаю, что это май, потому что охранник сказал дату, а я почему‑то запомнил.
Я отправил письмо Чимину.
Долго держал конверт в руках. Переворачивал. Смотрел на своё имя, написанное так, будто оно ещё что‑то значит. Я не знаю, имел ли я на это право. Возможно, нет. Возможно, лучше было исчезнуть окончательно. Но я всё равно написал. Я поблагодарил его. Это было самое трудное слово. Спасибо; как признание, что ты был спасён не сам. Что тебя вытащили, как грязную тряпку из лужи. Я написал, что я чистый с того самого кануна Нового года. Что с того дня я не употребил ни разу. Я написал, что люблю его. Без оправданий. Без «если». Без «но». Просто написал, что люблю. И это слово не показалось мне грязным. Раньше казалось. Раньше всё хорошее казалось липким и фальшивым. Я извинялся. Много. За каждый побег. За каждую ложь. За каждое слово ненависти, которое я орал ему в лицо, когда меня волокли по полу. Я писал, что он герой в моей истории. Не красивый герой. Не киношный. А настоящий. Тот, кто делает правильное, даже если после этого его ненавидят."
"Сейчас мой разум чистый. Это странное чувство. Как будто в голове выключили постоянный гул. Я начал помнить вещи. Сны стали длиннее. Иногда я просыпаюсь и не понимаю, где я, и это почти счастье — на секунду забыть, что ты в тюрьме."
"Я чувствую себя хорошо. По‑настоящему хорошо. Тело больше не орёт. Не требует. Не торгуется. Иногда накрывает тоска, резкая, как нож, но она честная. Она не врёт, что может спасти. Я курю. Много. Здесь в тюрьме больше делать нечего. Курят все как дышат. Сигарета за сигаретой, будто дым может заменить свободу. Я считаю окурки, как раньше считал уколы. Просто новая форма зависимости. Более социально приемлемая. Я не знаю, ответит ли Чимин.
Я не знаю, ждёт ли он меня. Я не знаю, смогу ли я быть тем, кем он заслуживает."
"Спустя неделю я отправил ему ещё одно письмо.Внутрь я вложил стихотворение.
Я посвятил его ему. Я знаю, что он получил его.
Знаю, не потому что он ответил. Он не ответил. Я знаю это так же, как наркоман знает, что у него дрожат руки, даже не глядя на них. Я знаю, что он ненавидит меня. И знаю, что он плакал, когда читал. Некоторые вещи чувствуются через стены, через решётки, через расстояния. Я запомнил это стихотворение. Я писал его ночью, когда камера спала, а лампа жужжала, как насекомое, которое нельзя прихлопнуть.
Вот оно:
"Я был твоей болью, твоим беспокойным сном, чужим именем в горле, разбитым стеклом.
Я врал тебе ртом, я молчал телом,
я жил, как живут — умирая в игре.
Я клялся «последний», как клянутся все,
кто путает свет с порошком.
Мои обещанья — пустые дома,
в них эхо шагов и ни грамма ума.
Ты мыл мои руки от чёрной вины,
как будто грехи это просто чернила.
Я прятал иглы под слоем тишины,
а ты называл это «временной силой».
Любовь не спасение, я понял поздно,
любовь это выбор, жестокий и взрослый.
Ты выбрал меня, как выбирают ножи:
чтоб резать до правды, не для того, чтоб помочь.
Ты стал мне стеной, а потом и судом,
стал «нет», когда мир соглашался со злом.
Я ненавидел тебя за жизнь,
за то, что не дал мне красиво сгнить.
Теперь мои дни — из металла и счёта,
мой бог — это время, мой друг — сигарета.
Здесь каждый святой начал со дна,
здесь чистота — это просто война.
Если я выйду, я буду другим,
не трезвым героем, а просто живым.
Без просьб, без иглы, без святой пустоты.
Если я выживу — это был ты.
И если однажды, сквозь шум и года,
ты вспомнишь мой голос без слова «беда»,
знай: я не прошу ни прощенья, ни рая.
Я жив. И за это тебя я люблю."
"Я сложил лист вчетверо.
Руки дрожали от стыда.
Если он выбросит это — я пойму.
Если сожжёт — тоже.
Если сохранит — я этого не заслужил. Но я написал. Потому что действительно люблю его."
"Через неделю я получил ответ. Конверт был тонкий, будто в нём лежало что‑то хрупкое и лишнее. Почерк Чимина ровный, аккуратный, как будто он боялся, что лишний изгиб буквы может выдать эмоции. Он не писал о чувствах. Ни слова о боли, ни слова о нас. Только сухая, почти деловая просьба: переписать все стихотворения из моего дневника. От первой страницы до последней. Целиком. Без правок. Как есть.
Я перечитал письмо несколько раз. Сначала разозлился. Потом стало пусто. Я согласился. Я переписывал три дня. Попросил у охраны чистую тетрадь и карандаш. Мне разрешили, долго смотрели, будто решали, способен ли наркоман на аккуратные строки. Я писал медленно. Рука болела. Пальцы всё ещё плохо слушались. Каждое стихотворение как вскрытый шрам. Я видел себя таким, каким был: грязным, злым, жалким, живым. Я не исправлял ни одной строки. Даже самые стыдные. Особенно их."
"Когда закончил, у меня дрожали руки. Не от ломки. От усталости. От того, что я впервые за долгое время что‑то довёл до конца."
"Ещё через месяц пришло новое письмо. Я узнал, что Чимин выпустил сборник моих стихотворений. Напечатал. Настоящая книга. Бумага, обложка, моё имя. Моё имя, которое я сам давно вычеркнул из будущего.
Я был в ярости. Настоящей, горячей. Как он посмел? Без спроса. Без моего разрешения. Я ходил по камере, сжимал кулаки, хотел рвать письма, хотел ненавидеть его так же сильно, как раньше ненавидел себя."
"А потом пришла мысль — холодная и ясная. Здесь умирают. От болезней. От драк. От собственной головы. Я могу не выйти. Могу исчезнуть, как исчезают все, кто слишком долго падал. И если это случится — пусть хоть что‑то останется. Не дозы. Не протоколы. Не мои крики в подъездах. Пусть останутся слова.
Я не стал тем, кем мечтал быть. Я не выбежал на площадку под светом прожекторов. Не услышал своё имя с трибун. Моё тело сломалось раньше мечты.
Но, может быть, я стану тем, кого читают ночью. Тайком. Медленно.
Пусть так. Я ведь сам здесь пишу... Книгу."
"Я написал ему, что пусть сборник живёт. Что это странно, чувствовать гордость, сидя на металлической кровати под жёлтым светом. Что я всё ещё злюсь. И всё ещё благодарен.
Если меня и будут помнить, то пусть как человека, который упал слишком низко, но сумел описать падение честно. Как писателя."
"Будни здесь одинаковые, как страницы в клетку. Утро начинается не со сна, а с его обрыва. Свет включают резко, будто проверяют, жив ли ты ещё. Тюрьма учит не расслабляться. Здесь тишина не про покой, а про ожидание удара. Завтрак это не еда, а факт. Каша без вкуса, хлеб, который крошится, как мои старые обещания. Я ем всё. Не потому что вкусно, а потому что нужно держаться. Я больше не на героине.
После еды я возвращаюсь к тетради. Она стала моим вторым телом. Если первое здесь — собственность системы, то это пока моё. Я пишу сидя на металлической кровати, упираясь спиной в холодную стену. Карандаш короткий, сточенный, как я сам. Но он пишет. И этого достаточно."
"Я пишу книгу медленно. Иногда по странице в день. Иногда по строчке. Здесь нельзя спешить, мысли догоняют и бьют сзади. Я перечитываю написанное и понимаю: это не про наркотики. Они просто инструмент. Про меня — вот про что эта книга. Про страх. Про стыд. Про любовь, которая оказалась сильнее иглы и слабее системы."
"Иногда ко мне подсаживаются другие. Смотрят через плечо. Спрашивают, что пишу. Я говорю: «Историю». Они кивают. Здесь у каждого своя, но не у всех хватает смелости смотреть на неё прямо.
Самое странное — вечера. Когда гаснет свет, а мысли не гаснут. В темноте я слышу, как кто‑то кашляет, кто‑то плачет, кто‑то молится. Я думаю о Чимине. Я думаю о том, что он держал меня, когда я разваливался. О том, что предал его. О том, что он всё равно сделал выбор за нас двоих."
"Иногда мне снится баскетбольная площадка. Я бегу легко, без боли, без ломки. Просыпаюсь и снова железо под ладонями. Но теперь я не ненавижу это место. Оно меня не убило. Пока. Книга растёт. Когда я закончу, мне станет страшно. Потому что тогда не останется оправданий. Только ждать выхода. Или конца."
"Иногда скука здесь превращается в тоску. Не ту, что ноет, а ту, что давит изнутри, как бетонная плита. Я скучаю по людям. По живым, настоящим, со своими голосами, привычками, глупостями.
Больше всего по Чимину. Это не романтика и не красивые слова. Это как фантомная боль: конечности нет, а она болит. Я ловлю себя на том, что ищу его в каждом резком шаге по коридору, в каждом запахе мыла, в каждом чужом силуэте со спины. Скучаю по тому, как он молчал рядом. По тому, как умел быть спокойным, когда я умирал. Здесь никто так не молчит. Здесь либо орут, либо прячутся."
"Я скучаю по Чонгуку. По его вечной энергии, по этому раздражающему, но честному «да забей». По тому, как он смеялся не вовремя. Здесь смех это редкость и всегда с подвохом.
Скучаю по Тэхену. По его странным паузам, по взгляду мимо, будто он всегда видел что‑то ещё, кроме нас. Думаю, он бы понял мою книгу. Не оправдал, но понял.
Скучаю по Минхо. По его прямоте. По тому, как он умел говорить неприятную правду так, что она не резала, а вправляла кость. Здесь правда это оружие. Там она была заботой. И даже по Юне скучаю. Хотя странно это признавать. Не по унижению, не по деньгам, не по тому дну. А по той версии её, которая когда‑то смеялась. По человеку из прошлой жизни, где мы ещё не были такими сломанными."
"Иногда я перечисляю их имена перед сном, как молитву. Не потому что надеюсь, что они услышат. А чтобы не забыть, что я не один. Что у меня была жизнь вне этих стен. Что меня кто‑то знал не как номер, не как дело, не как «наркотики и сопротивление»."
"Я думаю о баскетболе чаще, чем о наркотиках. И это, наверное, самый странный показатель того, что со мной что‑то действительно изменилось.
Я хочу снова играть, когда выйду. Не ради трибун. Не ради имени. Даже не ради побед. Хотя бы для себя. Для тела, которое я столько уничтожал. Для рук, которые раньше знали мяч лучше, чем шприц. Я не претендую ни на что великое. И именно из‑за этого я плачу по ночам сильнее всего. Потому что раньше претендовал. Потому что раньше верил, что стану кем‑то. Теперь я просто хочу быть живым человеком с мячом в руках."
"Здесь, в тюрьме, я снова набрал вес. Мышцы вернулись, будто терпеливо ждали, пока я прекращу их травить. Я выгляжу спортивно. Почти здорово. Я хорошо пахну — обычным мылом, стиранной одеждой, потом после тренировок во дворе. Иногда я ловлю себя на том, что вдыхаю этот запах и думаю: вот так, наверное, пахнет нормальная жизнь. Волосы мне сбрили в первый же день машинкой, без слов, без выбора. Я помню, как они падали на пол, а я вспоминал как Чимин красил мне их. Сейчас они немного отросли. Я провожу по ним рукой и скучаю. Даже по этой мелочи. По себе прежнему. По тому, кто ещё не всё потерял."
"Про баскетбол я думаю особенно много ночью. Да, я плачу. Я скучаю. По залу. По скрипу кроссовок. По мячу, который всегда возвращается, если его правильно бросить. Я скучаю по тренеру. Больше, чем могу признать. Он заменил мне отца задолго до того, как я это понял. Он был рядом, когда мама пропадала в своей боли, когда дома было пусто, даже если свет горел. Он верил в меня тогда, когда я сам ещё не знал, во что верить. Когда я выйду, я пойду к нему. Я знаю, как это будет выглядеть: взрослый парень, с прошлым, которое не отмоешь, будет стоять и унижаться. И мне плевать. Я буду просить. Если надо, буду валяться у него в ногах. Потому что он заслуживает моего стыда. А я заслуживаю хотя бы попытку всё исправить. Я предал их всех. Команду. Его. Себя."
"Мама… Про неё я думаю осторожно, как о ране, которую нельзя трогать. Никаких вестей. Ни писем. Ни свиданий. Будто меня просто стерли. Будто я умер, и это был единственный способ выжить для неё. Я не злюсь. Правда. Она правильно сделала. Иногда любовь — это уйти навсегда.
Но я всё равно верю, что смогу вернуть её любовь. Не словами. Не обещаниями. Жизнью. Годами. Тишиной без срывов. Я знаю, что сделал слишком много плохого. Я знаю, что за это платят всю жизнь. И, если честно, я готов. Если плата — быть трезвым. Если плата — помнить. Если плата — не убегать больше ни от боли, ни от людей."
"Я не прошу прощения у мира. Я просто хочу шанс. Один. Чтобы выйти и взять мяч в руки. Чтобы вдохнуть. Чтобы жить."
"Я скучаю по наркотикам. Это правда, от которой никуда не деться. Я не буду врать читателю — ложь слишком легко узнаётся, я сам жил в ней годами. Я скучаю по этому ложному теплу, по обману, по выключателю, который щёлкал в голове. И из‑за этого я каждый вечер клянусь Богу. Не громко. Не показательно. Почти шёпотом, сидя на жёсткой кровати, когда свет уже погасили. Я клянусь, что больше никогда не вернусь. Ни к игле. Ни к порошку. Ни к дыму. Ни к «одному разу»."
"Из‑за этого я плачу. Часто. Без истерик, просто тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Курю больше, чем раньше. Здесь это единственная легальная форма саморазрушения, и я это осознаю. Пусть будет так. Лучше дым в лёгких, чем яд в венах. Я принимаю этот компромисс как временную меру. Как костыль."
"Наркотики — худшее, что могло со мной случиться. Не как приключение. Не как «тёмный опыт». А как медленное стирание личности. И, если вы читаете это, я хочу, чтобы вы знали: с кем угодно может случиться то же самое. Не обязательно быть слабым. Не обязательно быть глупым. Иногда достаточно быть одиноким, потерянным или слишком чувствительным в мире, который не умеет обращаться с чувствами."
"Я прикладываю свой дневник к книге целиком. Без правок. Без попытки сделать себя лучше, чем я есть. С ошибками, повторами, грязью, истериками, ненавистью. Потому что это и есть правда. А книга… Боже. Иногда мне самому смешно. Я пишу автобиографию. Кто я такой, чтобы писать автобиографию? Не чемпион. Не герой. Не жертва в красивой обёртке. Просто человек, который почти умер несколько раз и почему‑то всё ещё здесь.
Но, может быть, именно поэтому."
"Я хочу помочь. Это звучит пафосно, но это единственное, что придаёт смысл всему пережитому. Я хочу помочь тем, кто тоже запутался. Тем, кто на дне, не обязательно из‑за наркотиков. Дно бывает разным: насилие, одиночество, бедность, страх, стыд, пустота. Я знаю это дно изнутри. Я знаю, как оно шепчет, что выхода нет.
Я не пытаюсь отмыться от того, что делал. Я не прошу снисхождения. Я пытаюсь выбраться. Медленно, болезненно, шаг за шагом. И, если кто‑то, читая мои строки, хотя бы на секунду подумает: «Если он смог продержаться день, то значит, и я смогу», — значит, всё это было не зря."
"Сейчас конец июля. Я не так уж долго чистый. Это пугает больше всего — хрупкость. Я знаю, как легко всё сломать. Но я знаю и другое. Я уверен. Я никогда больше не прикоснусь ни к чему. Даже к косяку с травой. Потому что для меня не существует «лёгкого». Для меня есть либо жизнь, либо медленная смерть.
И сегодня я выбираю жизнь."
