Оттепель

Утро первого января встретило дом Пиастри тишиной, густой, как сливки. С вечера остался запах хвои, дыма от бенгальских огней и сладкой выпечки, но энергия праздника выдохлась, сменившись послепраздничной усталостью и пустотой. Оскар спустился на кухню, ожидая застать маму за приготовлением завтрака, а отца — за чтением газеты. Вместо этого он обнаружил на столе записку, приколотую к коробке с пончиками. «Мальчики, мы с папой и девочками едем к бабушке в Эдинбург на пару дней. Она соскучилась, а мы не видели ее с лета. Еды в холодильнике вам хватит, не вздумайте готовить сами. Ландо, дорогой, пощади мою плиту! Просто разогревайте. Любим вас! Вернемся 3-го. Мама и папа. P.S. Приберите немного на кухне, пожалуйста.» Оскар перечитал записку дважды. Сначала пришло недоумение, потом — осознание, и наконец — легкая, почти детская паника, смешанная с щемящим ожиданием. Они остались одни. В большом, тихом доме. На двое суток. Он услышал шаги на лестнице. Ландо спускался, потирая глаза, в тех же спортивных штанах и снова в его, Оскаровом, старом худи. Он выглядел помятым и очаровательно сонным. — Где все? — спросил он, зевая. — Уехали к бабушке, — Оскар показал записку. Ландо взял ее, пробежал глазами. Его лицо сначала выразило шок, потом ту же панику, что была у Оскара, а затем… медленное, невероятное понимание. Он поднял взгляд на Оскара, и в его глазах зажглась та самая искра — смесь страха, надежды и чего-то дико шаловливого. — Одни, — произнес он, как бы пробуя это слово. — На двое суток. В твоем доме. Без свидетелей. — Похоже на то, — сказал Оскар, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки. Внезапная интимность ситуации обрушилась на них обоих. Не та, что была на катке или под бой курантов, окруженная людьми. А абсолютная, оголяющая. Ландо молча подошел к холодильнику, открыл его, заглянул внутрь, как будто проверяя запасы на случай осады, и закрыл с глухим стуком. — Ну что ж, — сказал он, оборачиваясь. Его голос был немного хриплым. — Значит, план такой: завтрак. Потом… не знаю. Может, попробуем не сломать и не сжечь ничего за эти два дня? Это будет сложнее, чем кажется. Оскар рассмеялся, и смех прозвучал громко в непривычной тишине. — Я верю в тебя. Но начнем с малого — с тостов и яичницы. Я сделаю все сам. — Ты такой зануда, — заметил Ландо, но без прежней колкости. Скорее с теплой, знакомой иронией. Он сел на стул у кухонного острова, подперев голову рукой, и просто смотрел, как Оскар двигается по кухне, доставая хлеб, масло, яйца. — Странно. Будто время вернулось вспять. Только вот.. — Только что? — спросил Оскар, разбивая яйцо на сковороду. — Только теперь мне не нужно придумывать предлоги, чтобы остаться ночевать. И не нужно в шесть уметь тихо уползать через окно, чтобы твой отец не поймал меня. Оскар фыркнул. — Он все равно знал. Просто делал вид, что не замечает. — Я знаю, — Ландо улыбнулся. — Однажды он поймал меня на лестнице в три часа ночи и просто сказал: «Ландо, в следующий раз используй дверь. Окно на втором этаже — не лучший выбор для экстренной эвакуации». Я чуть не умер от стыда. Оскар поставил перед ним тарелку с идеальной яичницей и тостами. — Ешь. Пока не остыло. Они завтракали в тишине, но она была комфортной. Семейной. Они ловили взгляды друг друга и отводили, улыбаясь чему-то своему. Пространство вокруг них словно сжалось, стало теплым и уютным. После завтрака они действительно убрали на кухне — Ландо мыл посуду, а Оскар вытирал. Их руки соприкасались у раковины, плечи касались друг друга. День растянулся лениво и сладко. Они не делали ничего особенного. Смотрели старый, глупый фильм на диване в гостиной, нога к ноге, под одним пледом. Ландо то и дело комментировал происходящее на экране саркастическими репликами, от которых Оскар хохотал до слез. Потом Ландо нашел старую гитару Криса и попытался что-то сыграть, получив в ответ лишь жалобный скрежет струн. Оскар отобрал гитару и сыграл простой, знакомый мотив — тот самый, с катка. Ландо замолчал, слушая, и его взгляд стал таким нежным, что у Оскара перехватило дыхание. К вечеру они забрели в комнату Оскара. Ландо ходил вдоль полок, трогал модели самолетов, листал старые учебники. — Все так же, — пробормотал он. — Как будто я вчера тут был. — А ты и был. В моей голове. Всегда, — сказал Оскар, не планируя этой откровенности. Но она вырвалась сама, потому что здесь, наедине, можно было быть честным до конца. Ландо обернулся. Комната погружалась в сумерки, и только свет за окном — розовый от заката — освещал его лицо. — И ты у меня, — просто ответил он. — Даже когда пытался не думать. Оскар подошел к окну. За домом расстилался их сад, покрытый чистым, нетронутым снегом. — Скучно, — вдруг заявил Ландо, бросая на Оскара боковой взгляд, полный знакомого озорства. — Ужасно скучно. Оскар поднял бровь. — И что ты предлагаешь? Ландо хитро ухмыльнулся. — О, я думал, ты никогда не спросишь. Через пять минут они уже были на заднем дворе, закутанные в куртки, шапки и перчатки, которые не спасали от пронизывающего холода, но это было неважно. Воздух был свежим, колким, и каждый выдох превращался в облачко пара. — Правила просты, — объявил Ландо, на ходу лепя первый, небрежный снежок. — Никаких ударов в лицо. Никаких снега за шиворот. И… и все. — Великолепный свод правил, — сухо заметил Оскар, уже уворачиваясь от первого снаряда, который разлетелся о ствол яблони. — Очень конкретный. — Я же говорил, я не люблю правила! — засмеялся Ландо и бросился в атаку. Началось безумие. Они носились по заснеженному саду, как мальчишки, смех разрывал морозную тишину. Ландо, как всегда, был неудержим и совершенно не координирован: он лепил снежки на бегу, спотыкался о сугробы, и половина его бросков пролетала мимо цели. Оскар же действовал с методичной точностью: укрывался за садовой скамейкой, лепил идеальные, плотные шары и бил наверняка. Один такой снежок угодил Ландо прямо в грудь с таким глухим «буфф!», что тот от неожиданности шлепнулся в сугроб. — Сдаешься? — крикнул Оскар, выглядывая из-за укрытия, его лицо сияло от смеха и мороза. — Никогда! — проревел Ландо, выкарабкиваясь, и вместо того чтобы лепить новый снежок, он просто набрал полные горсти снега и, с диким воплем, бросился на Оскара в лобовую атаку. Оскар не успел среагировать. Они с грохотом свалились в глубокий, мягкий сугроб у забора, оба захлебываясь смехом и снегом. Ландо оказался сверху, осыпая Оскара пригоршнями холодной крошки. — Сдаешься? Сдаешься? — припевал он, задыхаясь. Оскар, отплевываясь от снега, попытался перевернуть его, но поскользнулся, и они покатились по сугробу, сплетаясь в нелепый, счастливый клубок. Борьба быстро закончилась, потому что смех отнял все силы. Они просто лежали, раскинувшись, глядя на тёмное небо. — Я промок до нитки, — сквозь смех выдавил Оскар. — Я тоже. И, кажется, у меня в ботинке теперь маленький айсберг, — фыркнул Ландо, лежа на спине рядом. Оскар повернул голову. Снежинки таяли на ресницах Ландо, на его покрасневших щеках, на темных, растрепанных кудрях, выглядывающих из-под помятой шапки. Он был невероятно, до глупости красив в этот момент — живой, сияющий, настоящий. Не думая, Оскар потянулся и стер с его ресниц тающий снег. Ландо замер, его смех стих. Их взгляды встретились. Вокруг была только белая, поглощающая звуки пустота сада и тихий шелест падающего снега. Ландо медленно приподнялся на локте, нависая над Оскаром. Его дыхание, теплое и учащенное, касалось губ Пиастри. Он больше не улыбался. Его взгляд был серьезным, полным немого вопроса и такого знакомого, головокружительного влечения. Оскар безмолвно ответил на этот вопрос, притянув его к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был холодным от снега и обжигающе горячим изнутри. Ландо ответил с такой жадностью, как будто хотел вобрать в себя и этот холод, и это тепло, и самого Оскара. Его перчатка, грубая и мокрая, коснулась щеки Оскара, но тот даже не вздрогнул. Они целовались, лежа в сугробе, пока холод не начал пробираться сквозь одежду слишком настойчиво, а губы не онемели не только от страсти. Ландо оторвался первым, его нос и щеки были алыми. — Черт, мы сейчас замерзнем насмерть, и нас найдут весной в виде статуи влюбленных идиотов, — прошептал он, но не отодвигался. — Тогда нам лучше пойти погреться, — с дрожью в голосе, предложил Оскар. — Камин и горячий шоколад? Идея была одобрена безоговорочно. Через десять минут они расположились на толстом мягком ковре прямо перед камином в гостиной. Влажную одежду сбросили в прихожей, сейчас на них были только сухие, мягкие свитера, пижамные штаны и толстые носки. Ландо дрожал мелкой дрожью, которую пытался скрыть. Оскар вернулся с кухни с двумя огромными кружками дымящегося горячего шоколада, увенчанными шапкой взбитых сливок и щепоткой корицы. Он протянул одну Ландо, их пальцы снова соприкоснулись — теперь уже теплые, но все так же будто наэлектризованные. — Вот, пей, пока не остыло, — сказал Оскар, устраиваясь рядом, так, чтобы их плечи и бедра соприкасались. Они пили молча, слушая, как трещат и оседают поленья, наблюдая, как огненные тени танцуют на стенах. Тепло постепенно проникало в закоченевшие конечности, разливаясь по телу приятной, ленивой тяжестью. Сладость шоколада, пряность корицы и тепло огня создавали невероятно уютную, интимную атмосферу. Ландо допил свой шоколад, поставил кружку и облокотился спиной на диван позади. Он смотрел на огонь, и его лицо в оранжевом свете казалось задумчивым, почти беззащитным. — Так странно, — тихо сказал он, — я боялся, что это чувство уже не вернется. Что мы сможем быть только друзьями. Или вовсе будем ненавидеть друг друга. Оскар повернулся к нему, отложив и свою кружку. — К счастью, мы во всем разобрались, — сказал он просто. — И выбор сделали сознательно. Не потому что так получилось, а потому что так хотим. Ландо кивнул. Он протянул руку, и Оскар взял ее, переплетая пальцы. Кожа Ландо была уже теплой, шершавой на костяшках пальцев от холода. — Я все еще боюсь, — признался Ландо, глядя на их сплетенные руки. — Боюсь, что не справлюсь с эмоциями снова. — А я все еще слишком много анализирую, — ответил Оскар. — Но, думаю, это наша динамика. Ты слишком чувствительный, а я много думаю. Мы дополняем друг друга. Зануда и хаос во плоти. Ландо рассмеялся, тихим, счастливым смехом, и притянул Оскара к себе. Оскар позволил, устроившись между его ног, спиной к его груди. Ландо обвил его руками, прижал к себе, а подбородок упер в макушку Оскара. Они ещё долго так сидели. Говорили о будущем. О том, как Ландо может приехать к Оскару в Австралию на каникулы. О том, как Оскар может перевестись на последний курс в Лондон. О том, что расстояние — это уже не приговор, а просто сложность, которую можно преодолеть, если очень захотеть. Когда огонь в камине стал угасать, превращаясь в тлеющие угли, наступила тишина. Они уже лежали на ковре, голова к голове, глядя на потолок, где танцевали отблески пламени. — Знаешь, чего мне не хватало все эти два года больше всего? — тихо спросил Ландо. — Не поцелуев. Не секса. А вот этого. Просто лежать рядом. Молчать. И знать, что ты здесь. Что ты дышишь рядом. И что завтра ты проснешься, и я снова это услышу. Оскар перевернулся на бок, чтобы смотреть на него. — Малыш, ты будешь это слышать. Каждое утро. Где бы мы ни были. Ландо улыбнулся, сияя, как тысяча солнц. — Обещаешь? — Клянусь, — сказал Оскар. — Иначе ты можешь придумать какую-нибудь жуткую расправу для меня. В Автралии тебе даже не придётся стараться, там повсюду смертоносная живность. Я ненавижу это. Ландо рассмеялся, и Оскар присоединился к нему. Их смех смешался в теплом, темном пространстве комнаты, заполняя собой все углы, все пустоты, все годы разлуки. Потом они поднялись наверх. Не в гостевую. В комнату Оскара. И когда они легли в его кровать — тесноватую для двоих, но никто не жаловался, — и Оскар обнял Ландо со спины, прижавшись лицом к его шее, он почувствовал не жар страсти, а глубочайший, умиротворяющий покой. Это было возвращение домой. Не про место, а про человека человека, который и был его настоящим домом все эти годы. За окном сиял снег в свете луны. В доме было тихо. И двое потерянных, нашедших друг друга мальчиков наконец-то засыпали, дыша в унисон, с уверенностью, что утро, которое наступит, будет первым утром их новой, общей жизни. И таких утр будет бесконечно много. Солнце просочилось в комнату тонкими, холодными лучами, подсвечивая частицы пыли в воздухе и контуры тел под одеялом. Оскар проснулся первым, как всегда. Его сознание медленно всплывало из глубин сна, и первое, что он ощутил, — это тепло. Тепло другого тела, прижатого к его спине, рука, обвившая его талию, и легкое, ровное дыхание у самого уха. Он замер, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий, совершенный момент. Потом почувствовал, как Ландо ворочается во сне, его нос уткнулся в затылок Оскара, и он пробормотал что-то неразборчивое. Оскар улыбнулся в подушку. Но спокойствие длилось недолго. Через несколько минут он почувствовал, как рука Ландо на его талии не просто лежит, а начинает медленно, лениво двигаться. Пальцы скользнули под край его футболки, коснувшись кожи живота. Оскар вздрогнул — не от неожиданности, а от вспышки жара, которая разлилась от этого прикосновения. — Уже проснулся? — прошептал он, не поворачиваясь. В ответ он услышал тихий, сонный смешок у своего уха. — Проснулся и понял, что у меня в постели лежит кто-то очень теплый и мягкий. Решил проверить, не мираж ли. Ландо прижался к нему ближе, и Оскар почувствовал его утреннюю эрекцию через тонкие слои ткани. Жар прокатился по его собственному телу. Но Ландо не торопился. Его рука продолжала медленно, почти невесомо исследовать кожу Оскара — бока, ребра, грудь. Каждое прикосновение было вопрошающим, игривым, но в нем уже чувствовалось нарастающее напряжение. — Ландо…, — Оскар попытался перевернуться, но Ландо удержал его, прижав сильнее. — Тише, Оззи, — прошептал он, и его губы коснулись мочки уха Оскара, вызвав новый приступ мурашек. — У нас последний день. Только мы. Я хочу запомнить каждую секунду прежде чем ты уедешь. Его голос был низким, хриплым от сна и желания. Оскар закрыл глаза, позволяя волнам ощущений накрывать его. Ландо приподнялся на локте, и теперь его губы скользнули по шее Оскара — горячие, влажные, оставляя за собой след огня. Он целовал его плечо через ткань футболки, потом задрал ее, обнажив кожу, и прильнул губами к лопатке. — Ты несправедлив, — выдохнул Оскар, когда Ландо коснулся языком особенно чувствительного места у основания шеи. — Я не могу двигаться. — Тебе и не нужно, — пробормотал Ландо, его дыхание стало учащенным. Он сбросил одеяло, и холодный утренний воздух обжег кожу, но тут же был вытеснен жаром их тел. Руки Ландо наконец отпустили Оскара, позволив ему перевернуться. — Мне нужно получше рассмотреть тебя. Оскар открыл глаза. Ландо нависал над ним, опираясь на руки. Его темные кудри падали на лоб, глаза были темными, почти черными от расширенных зрачков, а губы — слегка приоткрытыми. В этом утреннем свете он выглядел одновременно и юным, и невероятно взрослым. И полностью, безраздельно принадлежащим Оскару. — Я тоже хочу запомнить, — тихо сказал Оскар и поднял руку, чтобы коснуться его щеки. Это был сигнал. Игривость в Ландо куда-то испарилась, сменившись сосредоточенной, жгучей серьезностью. Он наклонился и поцеловал его. Нежно, но глубоко, без тени сомнения. Оскар ответил, обвивая его шею руками, приягивая его ближе, теряя себя в знакомом запахе. Одежда оказалась помехой, которая быстро и без лишних церемоний была сброшена на пол. Холодный воздух снова коснулся их кожи, но теперь они горели изнутри. Ландо, как всегда, был нетерпелив, его руки и губы исследовали каждую новую открывшуюся часть тела Оскара с жадностью, смешанной с благоговением. — Ты у меня такой красивый, — прошептал он, его губы скользнули по грудной клетке Оскара, остановившись у соска. — Все эти два года я боялся забыть. Как ты выглядишь. Как ты пахнешь. А потом понял, что это невозможно. Ты въелся в меня, как шрам. Оскар вздохнул, запуская пальцы в его волосы, когда Ландо продолжил свой путь вниз. Его слова были болезненными и прекрасными одновременно. Они оба несли на себе шрамы — видимые и невидимые. И теперь, наконец, они могли прикасаться к ним, не боясь сделать больно. Когда Ландо взял его в рот, Оскар вскрикнул, выгнув спину. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком эмоционально после всех дней воздержания, тоски и неопределенности. Он пытался сдержаться, но Ландо, казалось, отчётливо помнил каждую его реакцию, каждую уязвимую точку, управляя им с мастерством, которое не забылось, а лишь отточилось спустя два года. — Ландо… подожди…, — Оскар попытался оттянуть его, но тот лишь посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах было столько любви и желания, что Оскар сдался. Он позволил волне нарастать, чувствуя, как тепло внутри него сжимается, готовое вырваться ощеломительным оргазмом. Но Ландо остановился в самый последний момент, заставив его тихо хныкать от фрустрации. Он поднялся, его лицо было раскрасневшимся, губы влажными. — Прости, малыш, — сказал он хрипло. — Не так. Я хочу вместе. Оскар кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он потянул Ландо на себя для поцелуя, ощущая на чужих губах свой же собственный вкус. Их тела сплелись в давно забытом, но мгновенно вспомнившемся танце. Не было спешки, но и не было нерешительности. Каждое движение было выверенным, знакомым и в то же время новым, потому что теперь за ним стояло не юношеское любопытство, а взрослое, выстраданное знание того, чего они лишились и что обрели вновь. Когда, после подготовки, Ландо наконец оказался внутри, оба замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза. В них больше не было боли, только облегчение, радость и глубокая, всепоглощающая нежность. Ландо прижал лоб к плечу Оскара, и Оскар почувствовал, как по его шее скатывается горячая слеза. — Не плачь, — прошептал он, целуя его висок. — Я здесь, и я люблю тебя. Ландо кивнул, не в силах говорить, и начал двигаться. Медленно сначала, потом быстрее, находя тот самый ритм, который был только для них. Оскар отвечал ему, обнимая его так крепко, как будто мог впитать его в себя, растворить в своей плоти, чтобы больше никогда не разлучаться. Это был не просто секс. Это было почти священное поклонение их любви. Свидетельство их нового союза, их обещаний, данных под новогодний салют. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый вздох были клятвой верности не только телам, но и душам друг друга. Когда оргазм накатил волной, он накрыл их одновременно. Ландо вскрикнул, зарывшись лицом в шею Оскара, а Оскар, сжимая его в объятиях, видел перед глазами не вспышки света, а целую вереницу образов: смеющегося Ландо на ярмарке, плачущего Ландо на кухне, решительного Ландо на катке. Его Ландо. Навсегда. Его любовь. Они лежали, сплетенные, тяжело дыша, пока сердцебиение не начало замедляться. Ландо первым пошевелился, но не чтобы отдалиться, а чтобы прижаться еще ближе, устроив голову на груди Оскара. — Вот теперь я запомнил, — прошептал он, его голос был хриплым и довольным. — Каждую деталь. Оскар провел рукой по его мокрой от пота спине. — И я. Но… нам, наверное, нужно вставать. Родители вернутся завтра, и сегодня еще нужно… — Забей, — перебил его Ландо, прижимаясь к нему. — Еще пять минут. А потом мы будем весь день просто наслаждаться друг другом. Просто… побудем вместе. Пока можем. Оскар улыбнулся, глядя на потолок, на который уже ложились яркие утренние солнечные полосы. Он обнял Ландо и закрыл глаза. Пять минут. Потом целый день. Потом — вся жизнь. Он был готов. Больше не боялся. Потому что теперь у него было то, ради чего стоит бороться, ошибаться, падать и подниматься. У него был его дом. И он лежал прямо здесь, на его груди, дыша ровно и спокойно, как будто наконец нашел свое место во вселенной. Полежав некоторое время, они переместились в душ, желая смыть с себя пот и следы спермы. Теплая вода, падающая с лейки, создавала вокруг них плотный, обволакивающий туман. Они стояли под одним потоком, и вода стекала с их тел, смывая соль и усталость, но оставляя после себя только чистоту и нарастающее, новое напряжение. Ландо мылил голову шампунем, его глаза были закрыты, а на лице — выражение полного расслабления. Оскар стоял рядом, опираясь спиной о прохладную кафельную стену, и просто смотрел на него. Капли воды задерживались в его ресницах, стекали по щекам, по резкой линии челюсти, по шее, по груди… Оскар следил за их путем, и каждое движение его горла при сглатывании становилось все более заметным. Он думал, что после утра насытится. Но оказалось, что эта интимная, сырая близость в ограниченном пространстве душа, разжигала в нем что-то новое. Медленное, исследующее желание. Желание не просто обладать, а изучить заново. Он вновь хотел присвоить себе каждый изгиб, каждую реакцию. Ландо открыл глаза, смывая пену, и встретился с его взглядом. Он что-то прочитал в глазах Оскара, потому что его собственный взгляд стал пристальным, а уголки губ дрогнули в узнающей ухмылке. — Что? Видишь что-то привлекательное, Оск? Пиастри не ответил. Вместо этого он сделал шаг, сократив и без того крошечное расстояние. Он взял с полочки кусок мыла и начал намыливать свои руки. Потом положил ладони на грудь Ландо. Ландо вздрогнул, но не отстранился. Его дыхание участилось, грудь под ладонями Оскара поднялась и опустилась. — Оскар… — Тише, любимый, — прошептал Оскар, повторяя его же слова. Его голос был низким, почти непривычным для него самого. — Я хочу тебя так сильно. Его намыленные руки скользнули по мокрой коже Ландо, медленно, тщательно. Он мылил его плечи, бицепсы, ощущая под пальцами знакомую структуру мышц, чуть более развитых, чем в семнадцать, но все таких же упругих. Он спустился ниже, к животу, к бедрам, и каждый раз, когда его пальцы скользили близко к паху, Ландо делал резкий, сдавленный вдох. — Это нечестно, — прохрипел Ландо, его руки ухватились за плечи Оскара, чтобы удержать равновесие. — Ты же знаешь, что я не могу… когда ты так… — Я знаю, — сказал Оскар, и его губы нашли мочку уха Ландо. Он прикусил ее, совсем слегка, и почувствовал, как все тело под его руками напряглось. — Я хочу, чтобы ты изнемогал. Хочу, чтобы ты потерял контроль. Потому что я тоже его потерял. Еще вчера. Или два года назад. Неважно. Он повернул Ландо к стене, нежно, но настойчиво. Ландо позволил, упираясь ладонями в кафель, его спина выгнулась под струями воды. Оскар встал за ним, его тело прижалось к мокрой спине Ландо. Он продолжил мыть его, но теперь его движения стали еще медленнее, еще более целенаправленными. Его руки скользили вдоль позвоночника, вниз, к пояснице, к ягодицам, задерживаясь, массируя, заставляя Ландо стонать, уткнувшись лбом в предплечья. — Оскар, пожалуйста…, — голос Ландо был полон мольбы и отчаяния. — Пожалуйста, что? — Оскар прошептал ему в ухо, одной рукой обхватывая его талию, прижимая к себе так, чтобы Ландо чувствовал его собственное желание, твердое и настойчивое, упирающееся ему в спину. Другой рукой он скользнул между его ягодиц. Ландо всхлипнул, резко, громко, срываюсь на тягучий стон, перехваченный на полуслове. Его тело задрожало. — Да… просто… да… Это было все, что нужно было Оскару. Он больше не сдерживался. Вода, мыло, их тела — все смешалось в горячем, скользком, интимном танце. Они оба жаждали воссоединения на самом глубинном, физическом уровне, подтверждая то, что они снова принадлежат друг другу — полностью, без остатка. Оскар вошел в него медленно, позволяя привыкнуть, чувствуя, как Ландо сжимается вокруг него, слыша его прерывистые, хриплые вдохи. Он обнял его за грудь, прижимая к себе, и начал двигаться. Не быстро, но глубоко, с такой силой, что каждый толчок заставлял Ландо терять дар речи, только тихие, обрывчатые звуки вырывались из его горла. Оскар целовал его плечо, шею, все, до чего мог дотянуться, шепча ему на ухо обрывки фраз: — Мой… снова мой… никогда не отпущу… Ландо не мог ответить, он только кивал и хныкал, его тело отвечало на каждое движение, подчиняясь, требуя больше. Его рука потянулась назад, вцепившись в волосы Оскара, притягивая его лицо к своей шее. Вода лилась на них, смешиваясь с потом, слюной и спермой. Воздух в душевой стал густым, насыщенным паром и их тяжелым дыханием. Оскар чувствовал, как контроль ускользает, как оргазм снова подступает, на этот раз еще мощнее, потому что его питало не только физическое удовольствие, но и эмоциональный голод. — Ландо… я…, — он не смог договорить. Спазм пронзил его, и он вскрикнул, вдавливая Ландо в стену, чувствуя, как все внутри него сжимается и разряжается в одном долгом, ослепительном моменте. Ландо, казалось, ждал именно этого. Его собственное тело напряглось и выпрямилось в изящной в дуге, тихий, сдавленный крик сорвался с его губ. Они замерли так, сплетенные, дрожащие, пока последние волны удовольствия не отступили, оставив после себя только тяжесть в конечностях и оглушительное чувство завершенности. Оскар медленно выскользнул из него, все еще держа его в объятиях, не давая упасть. Ландо повернулся в его руках, его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели, а губы растянулись в усталой, невероятно счастливой улыбке. — Ну вот, — прохрипел он, обвивая руками шею Оскара. — Теперь я точно стал зависим от тебя, Оск. Ты въелся в меня, изнутри. Оскар рассмеялся и прижал его к себе, чувствуя, как их сердца бьются в унисон — быстро, но уже успокаиваясь. — Идиот. Все смыло водой. — Ничего не смыло, — Ландо прижался лбом к его. — Наоборот, впиталось. Насовсем. И, кажется, он имел ввиду не совсем физическое проявление их близости. Они стояли так под остывающей водой, израсходовав весь запас горячей, пока она не стала совсем прохладной. Потом вытерлись одним большим пушистым полотенцем, молча, улыбаясь друг другу как сумасшедшие, и вышли в запотевшую ванную. Одеваясь, они снова и снова ловили себя на том, что смотрят друг на друга, и каждый раз их взгляды задерживались дольше, чем нужно. Не было стыда. Не было неловкости. Было только тихое, глубокое удовлетворение и предвкушение. Потому что это было не прощание. Это было начало чего-то нового. И они оба знали, что какие бы расстояния их ни ждали впереди, эта связь, заново скрепленная сначала в спальне, а потом в теплой воде душа, уже никуда не денется. Она стала частью их плоти, их дыхания, их душ.