Золотые крылья

кто грядет за пургой из обители молний

тот единственный мог бы проникнуть за край

так гряди из-за гор, из-за гневного моря

и у этого мира ее забирай

♫ Мельница — Обряд

      Джоселин Аррен подошла к арке и прислонилась к косяку. От солнечного света, падающего прямо с бездонного синего неба, слезились глаза. Сад перед ее покоями обрывался а самой кромкой скалы.       Дальше мир падал.       Отсюда не было видно склона горы — только бездна и парящие птицы далеко-далеко внизу. За этой бездной простирались остальные Лунные горы. Снежные шапки сверкали алмазным блеском, скалы отливали серым и ржавым, узкие полосы сосновых лесов на склонах казались темно-зеленым бархатом.       Ниже, в седловинах между гигантами, клубились моря облаков — плотные, ватные, ослепительно белые на солнце, они заливали глубокие ущелья и скрывали от глаз все, что было под ними. Лунные Врата казались игрушкой, брошенной на белую скатерть.       Ветер трепал ее распущенные волосы, развевал простыни, которые служанки развесили сушиться на внутреннем дворике, нес с собой запах снега, камня и свободы. Горный орел, круживший в синеве где-то на уровне замка, испустил пронзительный клич.       И все это — сверкающие вершины, моря облаков, крик орла — скоро останется позади.       Джо выросла, не зная, кто ее отец. Когда ей было семь, она спросила леди-мать, где он, и Джейн ответила, что его не было вовсе. Что она — ее дитя, дитя гор и ветров, и больше ничье.       Тогда Джоселин поверила. Потом начала сомневаться. Теперь сомнений не осталось — очевидно, она была чьим-то бастардом, так как замужем Дева Долины не была ни единого дня, но при этом ни одна душа не посмела бы дурно отозваться о ней, или, упаси боги, о ее матери. Те, кто говорил о Джейн Аррен или о ее ребенке плохо, либо лишались языка, либо коротали время в небесной камере.       В общем-то, Джо было плевать, кто ее отец и был ли он. Ей хватало матери. Джейн, сама не имевшая детства, старалась, чтобы у ее дочери это детство было, и окружала ее любовью — пока Джо была ребенком, мать рассказывала ей сказки и пела песни о духах гор, о плачущей Алиссе и о том, как ветер шепчет в расщелинах. Она водила дочь в Сад каменных статуй на рассвете, когда туман заполнял долину внизу, и они вдвоем слушали, как просыпается мир.       Даже когда Джо выросла, мать лично заплетала ей косы каждое утро, если была в замке, делая сложные красивые прически, какие носили дамы при дворе, и всегда говорила, как ею гордится.       С ранних лет она наняла для Джоселин лучших укротителей мулов, которые учили девочку бесстрашно ходить по самым узким тропам, и мастера над оружием, чтобы тот тренировал ее в стрельбе из лука и метании ножей.       Когда Джо исполнилось семь, она присутствовала на судах Девы Долины, сидя на маленьком кресле рядом с троном, и потом Джейн разбирала с ней каждое дело, обсуждая, почему она приняла такое решение.       Запрещалось Джоселин мало: не спускаться по серпантину без провожатого, не приближаться к краю пропасти в непогоду и не пропускать уроки у мейстера. Все остальное ей разрешалось. Джо могла часами пропадать в библиотеке, могла перепачкаться в конюшне, выбирая себе жеребенка, могла носить простые платья для верховой езды вместо бархатных, могла целоваться с рыцарями, и мать никогда ее не одергивала. И никто другой не посмел бы даже косо посмотреть на нее, не то что отругать или оскорбить.       Мир был огромным, бесконечным, восхитительным и опасным.       Джоселин слышала гулкое эхо боевых рогов с Кровавых Врат, лязг оружия и крики с тренировочного двора, торопливые шаги и приглушенные голоса в коридорах ночью, когда к матери тайно приводили окровавленных гонцов или перебежчиков. Она видела у подножия дальних гор лагерь своего восставшего двоюродного дяди, который оспаривал право Девы на власть — через несколько дней это пятно исчезло, и по серпантину вверх потянулась вереница повозок с ранеными, а чуть позже — телега, накрытая черным полотном.       Мать объясняла ей все — что такое небесная камера и Лунная дверь, что люди сражаются друг с другом и убивают, что правитель должен быть жестоким, что все в этом мире создано для мужчин, и женщине, если она хочет играть по своим правилам, нужно быть в десять раз сильнее если не физически, то духом и умом.       О войне драконов Джо тоже знала все, но что об этом думает — не знала. Ничего она об этом не думала. Король умер, оставив наследницей старшую дочь, ее права оспорил старший сын короля, и они оба созвали знамена. Леди Джейн поддержала Рейниру, так как их немного роднила кровь — мать Рейниры была из Арренов, и так как права самой Джейн, как правительницы (а позже — ее дочери), в случае победы королевы стали бы нерушимы.       Позже в Орлиное Гнездо прилетела принцесса Рейна, с которой Джо подружилась.       Война шла где-то далеко. Чужая, не под стенами их замка. Джоселин была уверена, что ее это никогда не коснется, потому что взять Орлиное Гнездо невозможно… и вдруг она оказалась в эпицентре.

«Дочь моя,

Король Эйегон II Таргариен жив. Он вернулся в столицу. Война окончена.

Он предложил союз и предлагает тебе свою руку и корону Семи Королевств. Ты станешь его королевой. Твои дети будут наследниками Железного Трона.

Это не просьба. Это решение, принятое во благо нашего Дома и всей Долины. Твой долг — принять его. Твоя задача — выстоять рядом с ним и заложить фундамент новой династии, где кровь Арренов будет течь в жилах будущих королей.

Ты воспитана для власти. Сейчас она падает к твоим ногам.»

      Прочитав это, Джоселин не поверила своим глазам и перечитала письмо десяток раз, ища какие-то намеки на подделку — но почерк точно принадлежал матери. Ее характерные буквы, ее короткий отрывистый язык, и, вдобавок, быстро начертанный пером под текстом сокол, похожий на закорючку.       Она никогда даже не мечтала о том, чтобы стать королевой. Это казалось чем-то очень скучным — жить взаперти, рожать наследников и подчиняться воле короля. Джо думала, что станет Девой Долины после матери, что сама будет выбирать мужчин себе в постель и никто не посмеет указывать ей, что делать, но… с Джейн она не спорила никогда.       Если мать говорила, что так будет — так и будет, поэтому Джо начала собираться в дорогу.       О Эйегоне она слышала много, но очень мало хорошего. Говорили, что он жестокий узурпатор, пьяница и развратник, что смерть его детей свела его с ума, и теперь он пьет только маковое вино, чтобы заглушить голоса в голове, и что каждую ночь в Красном замке слышны его безумные крики. Джоселин представляла его седым обрюзгшим стариком с красными глазами и крючковатыми пальцами… и теперь он должен был прилететь за ней на драконе. Забрать ее в свой замок, и… ей было жутко продолжать эту мысль.       Она могла расспросить Рейну, которая знала Эйегона лично, но не решилась — если бы Рейна подтвердила ее догадки, все стало бы только хуже, а сама Рейна не стала ни о чем рассказывать.       Что ж, каким бы он ни был, Джоселин собиралась встретить его достойно, и выглядеть достойно Девы Долины.

***

      Она стояла на самой западной смотровой площадке Орлиного Гнезда. Камень под ногами нагрело солнца, но ветер рвал ее плащ и свистел в ушах, пытаясь сорвать в пропасть, и Джоселин вцепилась пальцами в шероховатый парапет.       По склону соседней горы промелькнула огромная стремительная тень. Джо вздрогнула, инстинктивно пригнувшись.       Из-за остроконечного пика выплыло живое солнце.       Чешуя сияла на солнце ослепительным блеском. Дракон казался сотканным из самого света. Когда дракон сделал широкий разворот, приближаясь к замку, его крылья на миг заслонили солнце, и Орлиное Гнездо погрузилось в розово-золотую тень, усыпанную тысячами сверкающих бликов.       Когда дракон приблизился на расстояние выстрела из баллисты — выпустил струю пламени. Короткая вспышка ярко-золотого огня на секунду затмила собой даже полуденное солнце, и даже с такого расстояния Джоселин почувствовала на лице отблеск тепла.       Сделав последний плавный круг, Солнечный Огонь начал снижаться, и Джоселин поспешила вниз.       Воздух дрожал от жара, исходящего от золотых боков дракона. Все — стража, слуги, мейстер Терон — застыли, прижавшись к стенам. Джо остановилась в нескольких шагах от площадки, подставив лицо теплому ветру, что исходил от драконьих крыльев.       Сперва она увидела лишь темный силуэт, отделяющийся от чешуйчатого гребня на шее дракона. Потом движение — он спустился по веревочной лестнице, приделанной к седлу.       Высокий, широкоплечий, в походном дублете из темной кожи и простом плаще. Он повернулся, отдавая тихий приказ оруженосцам насчет дракона, и его осветило солнце.       И все внутри Джоселин перевернулось.       Это был не старик и не обрюзгший монстр. Это был молодой человек лет двадцати пяти, не больше. У него было точеное лицо с острыми высокими скулами и волевым подбородком. Распущенные платиновые волосы трепал ветер. Во взгляде застыла усталость, тонкие губы были плотно сжаты, под глазами залегли глубокие тени.       Великие боги, надо же…       Он закончил отдавать распоряжения и наконец поднял глаза. Взгляд скользнул по застывшей свите, по мейстеру… остановился на ней, и в глубине нечеловечески сиреневых глаз промелькнула едва уловимая искра удивления, как будто он увидел не то, чего ожидал.       Сделав несколько шагов, король Эйегон II остановился перед ней так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и горьковатый запах дыма и чего-то лекарственного вроде полыни.       — Леди Джоселин, — он склонил голову ровно настолько, чтобы выразить уважение, но не потерять королевского величия, — Ваша леди-мать была права: истинное сокровище Долины скрыто в чертогах Орлиного Гнезда. Благодарю вас за гостеприимство. Надеюсь, мой дракон не слишком напугал ваших слуг.       Джоселин так же легко поклонилась в ответ, за эти секунды лихорадочно соображая, что же ответить кроме «боги, какой прекрасный дракон».       — Ваше величество, для нас огромная честь принимать вас здесь. Что же до страха — ему не место в этих горах. О вашем драконе позаботятся должным образом. Вы ведь ненадолго задержитесь? Я покажу вам ваши покои.       — Не беспокойтесь, я не задержусь дольше, чем того требуют правила приличия, — сухо ответил он. — Двух дней будет достаточно. Идемте, мне нужно смыть с себя дорожную пыль.       — Тогда я прикажу приготовить ванну. И вы должны были проголодаться! — осенило Джо. — Извините, меня сбило с толку… ваше появление.       Слегка повернув голову, она увидела старую экономку, которая стояла в арке, ведущей в главный зал. Взгляда оказалось достаточно, чтобы та, поклонившись, удалилась заниматься ванной. Потом Джо быстро глянула на молодого слугу и сделала почти незаметный жест двумя пальцами и к своему животу — универсальный в Орлином Гнезде знак «еда и питье». Капитан стражи уже подошел; даже не оборачиваясь к нему полностью, она сказала через плечо:       — Сир Гилвуд, дракону короля нужна чистая вода из верхнего родника. И оцепите восточный двор, чтобы никому не пришло в голову помешать ему отдыхать.       Все это заняло меньше десяти секунд, и Джоселин снова повернулась к Эйегону.       — Простите за суету, ваше величество. Все будет готово. Проследуете за мной?       Он коротко кивнул.       — Вы так уверенно распоряжаетесь своим замком. Это впечатляет.       — Я же Дева Долины, — Джо повела плечами, первой зашагав вперед.       Эйегон последовал за ней, пытаясь прийти в себя. Всю дорогу сюда он думал о том, кого увидит — какой она будет, и почти надеялся, что она не будет красивой, или будет обычной, или просто не вызовет в нем ничего, кроме спокойного уважения, но…       …черт.       У нее была нежная, словно фарфоровая кожа, которая казалась светящейся в холодном полумраке замка, и удивительно мягкие черты, но в изгибе ее губ и в том, как она держала голову, читалась порода, которая была едва ли не древнее его собственной. Большие орехово-карие глаза смотрели с каким-то невыносимо-живым любопытством. Темные, каштановые волосы рассыпались по плечам, и лицо обрамляло несколько тонких искусно заплетенных косичек. На губах играла едва заметная, полусмущенная и в то же время уверенная улыбка.       Красивая. Очень.       Проклятье.       Эйегон шел за ней по коридорам, где свет падал сквозь узкие бойницы, рисуя на полу длинные полосы пыльного золота. Проходя мимо глубокой ниши в стене, где стояла древняя статуя плачущей Алиссы Аррен из молочно-белого мрамора, Джоселин слегка замедлила шаг, дав ему время посмотреть На повороте, где открывался головокружительный вид на пропасть через арочное окно, она на миг остановилась, предоставив ему оценить бездну и ощутить, как ветер гуляет в проеме. Когда им навстречу, прижавшись к стене, прошла перепуганная служанка с грудой белья, Джоселин коротко ей кивнула, и та с облегчением скрылась за углом.       Наконец Джоселин остановилась у двери, украшенной скромной резьбой в виде горных орлов.       — Ваши покои, ваше величество. Ванна уже должна быть готова. Еда и вино будут доставлены сюда. Если вам что-то понадобится — позвоните в колокольчик у камина. Кто-то будет дежурить в коридоре.       Эйегон не знал, что сказать.       — Вид отсюда лучший в замке, — добавила она. — Надеюсь, вам понравится.       Не дожидаясь ответа, Дева Долины почти незаметно поклонилась и пошла обратно, ступая с той врожденной грацией, которой нельзя научиться, легко и бесшумно, словно паря над полом. Тонкие косички с вплетенным жемчугом теперь казались узором из упавших звезд, запутавшихся в ее волосах.       Эйегон наконец шагнул в отведенные ему покои. Большое окно действительно открывало прекрасный вид на облака внизу и бескрайние синие горы на горизонте. В углу дымилась медная ванна, на столе стоял графин вина и хлеб.       Он подошел к окну, уперся руками в холодный камень подоконника и закрыл глаза.       Она была совершенством. Живая, гордая, настоящая, и он, против всякой воли уже… хотел ее?       Хотел. Желание вспыхнуло горячей мучительной волной, такое острое, что он сжал веки сильнее.       Эйегон заставил себя открыть глаза и медленно повернулся к ванне и к полотенцам, сложенным аккуратной стопкой.       Пришло время смыть дорожную пыль.       Расстегнув застежки дублета, он сбросил кожаную одежду на пол. Потом рубашка. Сделав шаг к ванне, Эйегон увидел свое отражение в полированной медной поверхности кувшина для воды — искаженное, растянутое, но узнаваемое.       Желание погасло, сменившись знакомой пустотой и стыдом.       Она увидит это — и что тогда? Что он увидит в ее глазах? Отвращение к тому, к чему противно прикоснуться. Тот же ужас, что был в глазах служанки, но в тысячу раз хуже.       Он резко отвернулся от своего отражения и стянул с себя остатки одежды, почти падая в горячую воду. Пар поднялся к потолку. Эйегон погрузился с головой, пытаясь сжечь с кожи хоть часть этого стыда.

***

      Трапезная палата Орлиного Гнезда была длинным узким залом со стенами из серого камня, украшенными огромными шерстяными гобеленами в синих и серебряных тонах. Железные бра отбрасывали трепетные тени и наполняли воздух запахом горящей смолы. На одном конце зала горел огромный камин. На противоположной стене находилось арочное окно, закрытое тяжелой темно-синей шторой.       На ужин подали темный ячменный хлеб с хрустящей корочкой, головку выдержанного козьего сыра с голубоватой плесенью внутри, тонко нарезанную копченую оленину, небольших форелей, запеченных целиком в травах, тушеную в горшочках чечевицу с луком и морковью, маринованные грибы-лисички, кувшин крепкого ячменного эля, красное вино, медовые лепешки с толчеными орехами и миску сушеных яблок и слив.       Эйегон поправил воротник, поднимая еще выше.       — Ешьте, пока горячо, — сказала Джоселин, кивнув на форель. — На высоте все остывает мгновенно. Эль или вино? Вино — дорнийское, из погребов матери. Эль — наш. Выбирайте.       Она сидела идеально прямо, не касаясь спинки стула, но при этом без единого намека на напряжение. На фоне деревянной мебели и простого ужина ее платье с кружевными рукавами казалось чересчур изысканным.       — Эль, — хрипло ответил Эйегон, отводя глаза.       Джоселин подозвала жестом старого слугу с седой бородой.       — Гарт, пожалуйста, налей королю эля.       Приняв кубок, он не отпил, а покрутил его в пальцах.       — Ваша мать, должно быть, дала вам строгие инструкции? Накормить, напоить, не спугнуть?       — Да что вы, — вдруг хихикнула леди, вмиг теряя всю холодность. — Вас можно спугнуть? Неужели вы чего-то боитесь?       Эйегон спрятал удивление за глотком эля.       — Оказывается, за вашим жемчугом и кружевами прячется колючий язык? Хорошо, значит, нам будет о чем поговорить, когда вино в погребах вашей матери закончится.       — Оно никогда не закончится, — Джоселин гордо вскинула подбородок.— За последние двадцать лет ни одна война и ни один мятеж не перекрыл наши торговые пути. Кроме того, у нас есть договор с Браавосом на доставку по морю в обход любых сухопутных конфликтов.       Эйегон оценивающе посмотрел на нее.       — Вы рассуждаете, как лорд-казначей.       — Я же сказала — я Дева Долины. Должна была ею стать, — усмехнулась Джоселин.       — Вы говорите об этом так, будто замужество за королем — это досадное понижение в должности.       — Да нет, — она повела плечами. — Это повышение… формально. Ох, — вдруг леди взмахнула рукой. — Я не умею притворяться. Пока нет. Потом, может, научусь… а пока не умею. Давайте честно. Вы король, я буду королевой, вам нужна лояльность моей матери… что там еще? Наследники?       Эйегон удивленно моргнул.       — Да… Ваша мать умеет торговаться не хуже браавосийских купцов. Вас действительно так мало заботит, кто именно станет вашим мужем, пока соблюдаются интересы Долины?       — Что вы, — она улыбнулась так, что в зале будто посветлело. — Вы же король. Вы всадник такого прекрасного дракона. Это же идеально!       Он покачал головой с невеселой усмешкой.       — Похоже, леди Джейн вложила в вас не только знание торговых путей, но и умение льстить.       — Разве Солнечного Огня не называют самым великолепным из драконов, когда-либо паривших в небесах Вестероса? — Джоселин вскинула бровь.       — Хорошо, — сдался он, поднимая руки. — Вы поймали меня. Быть его всадником — великая честь.       — Я тоже полечу на нем в столицу, правда? — ее глаза вспыхнули непритворным восторгом. — Мать писала, что полечу.       — Все мечтают о полете, пока дракон не сделает первый рывок в небо. Вы готовы доверить свою жизнь зверю и человеку, который им правит? — Эйегон сузил глаза.       — Драконы не звери, — возмутилась Джоселин. — Вы же сами знаете, что они не звери. Не животные. Он же часть вашей души, зачем вы так?       Он чуть не поперхнулся.       — Вы удивительно точно подмечаете суть для человека, который никогда не был связан узами крови с драконом… Ах да, — догадался Эйегон. — Рейна. Ваша мать говорила, что вы летали на Утро.       Джоселин порозовела от гордости.       — Я думала, она меня не допустит. Рейна тоже так думала… но, — она развела руками, — Утро оказалась удивительно сговорчивой.       — Значит, вы не будете цепляться за меня в панике и сможете насладиться видом, — задумчиво кивнул Эйегон. — Хорошо.       Она доела последний кусочек ветчины со своей тарелки и неожиданно спросила:       — Хотите, я покажу вам вершину мира?       Красивая. Умная. Прямолинейная. Находчивая. Проницательная. Она говорила о торговых путях так, как он сам — о дислокации армий, не боялась назвать вещи своими именами, верила в связь Таргариенов с драконами… Наконец, когда в последний раз кто-то заставлял его поднять руки в шутливой сдаче?       Кто она такая?..       — Покажите, — сказал Эйегон.

***

      Вершина мира оказалась шпилем самой высокой башни Орлиного Гнезда.       Подняться туда можно было только по узкой винтовой лестнице, высеченной в толще камня. Площадка была крошечной, огороженной невысоким каменным парапетом. Джоселин воткнула факел в железное кольцо у входа, и пламя задрожало на ветру, но не погасло.       Эйегону показалось, что его окружает бездна — сверху и снизу.       Небо здесь было черным бархатным полотном, усеянным алмазной крошкой. Звезды — холодными кристаллами, висящими так близко, что, казалось, можно протянуть руку и задеть их.       Внизу не было земли — тоже черный бархат и серебро. Облака стеклись в сплошную мерцающую в лунном свете пелену, скрывая долины, леса, реки, замки — весь мир был залит этим молочным океаном. Лишь самые высокие пики Лунных гор прорывали эту белую мглу, упираясь прямо в звезды.       Звуков тоже не было — ни шума ветра, ни ропота слуг, ни треска факелов. Только всепоглощающая звонкая тишина.       Джоселин стояла у парапета, и ее лицо в отблесках факела и звездного света почудилось Эйегону лицом богини или некого духа, навеки прикованного к этой точке между небом и землей.       — Красиво? — спросила она, обернувшись, и ее глаза вспыхнули так же ярко, как звезды.       — Да, — сказал Эйегон, глядя на нее. — Очень. Слишком.       — Давайте покажу, где звезда касается самой высокой вершины?       Джоселин протянула руку, почти коснувшись его запястья поверх ткани рукава, и это обожгло его кожу.       Эйегон резко отдернул руку, как от огня.       — Не надо, — голос прозвучал чужим. Он даже не посмотрел на нее, уставившись в черную пустоту.       Рука Джоселин на миг повисла в воздухе. Сияние в глазах померкло, сменившись растерянностью, улыбка сошла с лица.       — Пора идти, — бесцветно сказал он. — Холодно.       И, развернувшись, начал спускаться с лестницы первым.