Золотые крылья

никогда не сходи ты с тропинки прямой,

не снимай в пути кольцо с руки.

не ступай за порог над холодной водой,

береги себя, береги

♫ Мельница — Береги себя

      Утро для Эйегона началось с привычного свинцового привкуса во рту и желания не открывать глаз. Тяжесть вчерашнего дня навалилась прежде, чем он успел осознать, где находится, и в голове моментально выстроились десятки сценариев того, что ждет его за дверью покоев Джоселин.       Она не выйдет к завтраку — пришлет служанку сказать, что у нее мигрень. Или выйдет, но будет смотреть сквозь него, как на пустое место. Вежливая, холодная, идеальная королева… Алисента могла неделями убивать тишиной и поджатыми губами. Она сидела в кресле, прямая, как клинок, с четками в руках, и в комнате было так холодно, что иней выступил бы на стенах. Она смотрела на него с этой своей тихой скорбной святостью, от которой хочется либо напиться вусмерть, либо броситься с башни, и долго перечисляла его грехи, выдавая это за заботу о его же душе. Она бы сделала так, чтобы каждое его движение напоминало о том, как он перед ней виноват.       Джо не была Алисентой, но она была такой же гордой и практичной. Наконец, она Дева Долины, и не сможет просто так простить то, что ее тащили через двор, как портовую девку. У Арренов в жилах вместо крови течет честь, и она не забудет унижения, и даже если вечером сказала, что все в порядке — утро всегда расставляет все по местам. Она проснулась, вспомнила, как он сорвался, и теперь будет его игнорировать — будет разговаривать со служанками, обсуждать погоду с сиром Уиллисом, говорить о делах с Тайлендом… а он станет для нее тенью на стене. Мебелью. Ошибкой, которую она вынуждена терпеть. Она будет подчеркнуто вежливой, как с незнакомцем, а на его попытки заговорить ответит чем-то вроде «да, ваше величество» или «как вам будет угодно».       Он уже был готов отдать ей все. Подписать любые указы для Долины, выслать Алисенту в Старомест сегодня же, бросить к ее ногам головы тех, кто вчера посмел косо посмотреть на нее на на том проклятом рынке. Пусть у нее будут ее рыцари, ее золото, ее пошлины… пусть она заберет этот город, если захочет…       Подойдя к двери, он замер, борясь с желанием просто развернуться и уйти.       Дверь распахнулась.       — О, — весело сказала Джо. — А вот и ты. Я как раз хотела спросить сира Уиллиса, где ты.       У Эйегона приоткрылся рот.       Она серьезно?.. Она что, не помнит?       Нет, она не может не помнить. У нее же не амнезия. Тогда… она что — его не ненавидит?       — Я… — его голос прозвучал как-то жалко. — Я был у Тайленда. Обсуждал… рыцарей.       — Отлично! — Джо весело хлопнула в ладоши. — Я так их жду, ты себе не представляешь! Ну, заходи, а то чай остынет.       Она даже выглядела так, будто ничего не произошло. Эйегон ожидал увидеть ее бледной, с тенями под глазами, со следами вчерашних слез и тяжелых раздумий о том, за какого монстра она вышла замуж… а она просто выспалась, радовалась рыцарям и собиралась завтракать.       Она что, из камня?       Медленно, почти на негнущихся ногах, он прошел к столу.       — Садись, — сказала Джо, сама начиная разливать чай. — Ты так выглядишь, будто всю ночь сражался с призраками.       Эйегон тяжело опустился в кресло.       — Просто… кошмары. А ты, кажется, полна сил, — прозвучало это почти с упреком.       Джоселин повела плечами.       — Я прячу под подушкой саше с лавандой и чабрецом. Мама говорила, что это отгоняет страшные сны. Держи, — она протянула ему чашку, и рукав соскользнул ниже, обнажая предплечье. В утреннем свете вспыхнули четыре отчетливых багрово-лиловых пятна — следы его пальцев.       Эйегону стало плохо.       Заметив его взгляд, Джо тоже быстро посмотрела на запястье и спокойно поправила рукав, садясь в свое кресло и беря яблоко.       Она не сказала «ерунда». Она не сказала «прости». Она вообще ничего не сказала. Она просто спрятала эти следы, как прячут что-то постыдное.       Эйегон замер, так и не коснувшись чашки и чувствуя себя гнилью, которая посмела коснуться горного хрусталя.       — Джо… Тебе… тебе нужно позвать мейстера. Чтобы он дал мазь. Синяки… они выглядят плохо.       — Да? — удивленно отозвалась Джоселин, еще раз осмотрев руку. — Да нет. Завтра исчезнут. Или послезавтра. У меня кожа тонкая, поэтому так все видно.       Окончательно забыв о синяках, она принялась сосредоточенно нарезать яблоко маленьким ножиком.       Эйегон молча смотрел на ее тонкие пальцы. Абсолютно спокойная, сияющая, свежая, как горный ветер… она казалась ненастоящей. Или чем-то самым настоящим в этом проклятом замке.       Это было невозможно.       — Джо, — не выдержал Эйегон. — Перестань.       Джоселин подняла на него глаза.       — Перестать что? Резать яблоко? Ты хочешь половину?       — Перестань притворяться! — почти выплюнул он. — Я вчера тащил тебя через весь замок как скотину. Я орал на тебя. Я… я оставил эти пятна на твоей коже. А ты говоришь о чае? О саше под подушкой? Ты должна была запереться. Ты должна была вызвать Тайленда и сказать, что уезжаешь в Долину сегодня же. Ты должна ненавидеть меня. Почему ты не делаешь этого?       Джо устало закатила глаза.       — О боги. За что? Если там, — она ткнула ножиком куда-то, где должен был находиться рынок, — правда так опасно, то за что мне тебя ненавидеть? Я же вчера сказала, что все поняла.       Эйегону показалось, что он сходит с ума.       — Поняла? — хрипло переспросил он. — И что именно ты поняла? Что я принудил тебя к этому браку, выторговал, как племенную кобылу, привез в этот проклятый город, а теперь еще и смею выламывать тебе руки?       С какой-то стороны Джо было приятно, что он так ее ценит. С другой… вчера же все уже решили, зачем заводить все по новому кругу? Она хотела сказать что-то вроде «хватит об этом», но он смотрел как-то странно. Ей даже снова стало не по себе.       Чувствуя себя дурой, которая объясняет взрослому человеку, как правильно считать до четырех, Джоселин заговорила:       — Понимаешь… это же не потому, что ты на меня злился. Ты этого не хотел. Там было опасно, и ты меня оттуда увел. Это… ну, как если бы я упала в пропасть, а ты меня поймал. Или столкнул с тропы, когда начался камнепад. Если бы было иначе, — она указала ножиком уже в его сторону, — поверь мне, здесь бы уже стояла армия. И было бы гораздо хуже, если бы на меня действительно напали, а ты бы просто стоял и смотрел. Вот этого я бы точно не простила. А так… ерунда. Но если хочешь, я швырну в тебя подушку.       — Швыряй, — вдруг сказал он.       Джо усмехнулась, покачав головой, и, макнув пальцы в чашу со специально для этого приготовленной розовой водой, брызнула в его сторону.       Неосознанно Эйегон дернулся, широко распахнув глаза. Медленно поднял руку, касаясь влажной щеки. Посмотрел на свои ладони, на Джоселин — и издал короткий лающий смешок, вытирая лицо рукавом.       — Все, — деланно-серьезно проговорила она. — Ты наказан. Я тебя казнила.       — Пожалуй, это самая милосердная казнь в истории Вестероса, — он покачал головой. — Ладно, ваше величество. Рассказывай про рыцарей Долины.       В глазах Джо вспыхнуло искреннее счастье.       — О-о, это пятьсот мечей! И каких мечей! Сир Гюнтор везет с собой лучших. Я хочу, чтобы они заняли казармы у Логова. Мы отремонтируем восточное крыло. Они будут сопровождать нас на выездах, и больше ни один мясник или нищий не посмеет подойти к нам ближе, чем на длину копья. Ты же дашь им право вершить суд на холме Рейенис? Это разгрузит твоих Золотых плащей.       Эйегон смотрел на нее, чувствуя, как внутри разливается странное и почти забытое тепло, похожее на свет утреннего солнца.       — Да хоть весь город. Золотые плащи Тайленда наполовину состоят из пьяниц и воров, а патрули Лариса… — он помрачнел на секунду. — Пусть забирают казармы. Пусть вершат суд. Я подпишу указ сегодня же.       — Отлично! Спасибо! — Джо снова весело хлопнула в ладоши. — Ты не пожалеешь. Они лучшие. Я всех их знаю, а они — меня. Сир Гюнтор учил меня держаться в седле, когда мне было пять… а сир Элберт — он лучший копейщик в Долине. Помнишь, я рассказывала про осаду? Он пробрался через скалы и принес нам еду, когда люди уже собирались жевать кожаные ремни. Он молчалив как рыба, но если поставить его у ворот — через них не проскочит даже мышь. А сир Уэйн Корбрей! Он молод и горяч, но его меч так быстр, что ты не успеешь моргнуть, — она начала загибать пальцы, — сир Кайл Хантер знает толк в снабжении и никогда не позволит интендантам украсть ни медного гроша. И сир Бенедикт… о, Бенедикт Белмор! Он поет ужасно, просто кошмарно, но зато видит в темноте лучше кошки… они чудесные. А кони! Наши кони не чета вашим клячам, они могут скакать по козьим тропам… Мы же устроим турнир в их честь? Совсем маленький.       Он живо представил себе эту картину: яркие знамена Долины на ветру, блеск свежей стали и Джоселин, сияющая на трибуне.       — Обязательно. Мы устроим его прямо на холме Рейенис. Пусть город увидит твоих соколов. Пусть Тайленд увидит, на что ушли его медяки, а моя мать… — Эйегон на мгновение запнулся, но закончил твердо, — а моя мать увидит, что у королевы есть свои защитники.       — Твоя мать… — Джо вдруг потускнела. — Она же хорошо себя чувствует? Вчера я слышала, что она отказалась выходить из своих покоев.       Боги, подумал Эйегон, она действительно сочувствует. В ее мире, если человек заперся в комнате — ему больно. В ее мире не бывает двойного дна, где за закрытой дверью куется цепь из вины и упреков. Джо не виновата в том, что Алисента ее ненавидит — она виновата лишь в том, что она живая, смеется и заставила его снова хотеть завтракать, а не сдохнуть в этом кресле… и Джо, похоже, искренне чувствовала свою вину.       Из какого железа высечены эти люди в Долине? В ней же не было ни капли яда. Эйегон бы на ее месте радовался, если бы мать вообще не выходила из своей башни до конца своих дней, а Джоселин…       — Ты удивительная, — горько усмехнулся он. — Вчера ты выставила ее за дверь, а сегодня беспокоишься о ее здоровье… не переживай, с ней все в порядке. Она просто привыкла, что этот замок вращается вокруг нее, а теперь — он вращается вокруг тебя.       — Может, послать ей персики, — задумчиво протянула Джо. — Или яблоки… что она любит?       Кровь, хотел сказать Эйегон. Алисента Хайтауэр любит кровь. Ей не нужны яблоки, ей нужно, чтобы Джоселин плакала, и чтобы он приполз к ее дверям на коленях, каясь в том, что посмел быть счастливым без ее позволения… но он уже это ей говорил, а Джо будто не услышала. Или не поверила, что это правда, а не просто вспышка злости.       — Пошли персики, если хочешь, — он устало пожал плечами. — Пошли самые лучшие, но не жди благодарности. И сама не ходи, пусть отнесут слуги.       — Яблоки тоже, — кивнула сама себе Джо. — И, наверное, сыр.       Эйегон чувствовал, как внутри него что-то с треском лопается.       Она простила его — не просто сказала что-то, чтобы он отвязался, а вычеркнула все из памяти, как вчерашний дождь. Она простила мать, хотя знает, что Алисента ее ненавидит, знает про отвар, знает про рубин… и все равно выбирает для Алисенты яблоки.       Это казалось чем-то запредельным — для него прощение всегда было разменной монетой. Алисента прощала в обмен на послушание, и то — только делала вид. Хелейна прощала, потому что была слишком далеко от реальности. Рейнира не прощала никогда. А Джоселин…       Джоселин просто… не из этого замка. Не этой крови. Если он позволит ей и дальше так щедро раздавать свое прощение, ее сожрут, и Алисента сожрет ее первой — просто за то, что Джо посмела быть милосерднее, чем все верующие Хайтауэры вместе взятые.       В Эйегоне вскипела какая-то ледяная решимость.       Если она не умеет ненавидеть — значит, он будет ненавидеть за двоих. Если она не видит шипов — он обрубит их все до того, как она успеет уколоться. Он не даст ей измениться и не позволит этому месту сделать ее такой же, как все они — пусть Джо и дальше верит, что мир лечится персиками и розовой водой. Пусть занимается своими рыцарями, турнирами и сыром, а он возьмет на себя все дерьмо, которое этот замок попытается на нее выплеснуть.       Эйегон поднялся из-за стола.       — Я сейчас пойду к Тайленду, — сказал он. — Прослежу, чтобы указ о рыцарях был готов к полудню. И… — он на секунду замер у ее кресла, коснувшись губами макушки. — И прослежу, чтобы никто, слышишь, никто не посмел войти в твои покои без твоего желания. Даже мейстеры и слуги матери.       — Хорошо, — Джо откинула голову назад, глядя снизу вверх и обезоруживающе улыбаясь. — Спасибо.       Эйегон замер, глядя в ее сияющее лицо — эта улыбка была настолько живой и неуместной в Красном Замке, что у него защипало в глазах. Не выдержав, он осторожно коснулся пальцами ее подбородка, заставляя задержать этот взгляд.       — Ты даже не представляешь, за что говоришь «спасибо».

***

      Как всегда, окна в кабинете десницы были плотно зашторены. Тайленд сидел за столом, и, увидев его, Эйегон привычно ощутил глухое чувство вины.       — Сир Тайленд?       Медленно тот повернул голову на звук.       — Ваше величество… Вы рано.       Эйегон подошел и оперся ладонями на стол, наклоняясь к нему.       — Я пришел за указом. Пятьсот рыцарей Долины. Полное обеспечение, казармы у Драконьего Логова и право суда на холме Рейенис.       Тонкие узловатые пальцы Ланнистера замерли над свитком.       — Мы уже обсуждали это. Пятьсот мечей — это пятьсот ртов, которые нужно кормить. Это политический жест, который может разозлить ваших лордов…       — Мне плевать на их злость, — перебил Эйегон. — Я строю безопасный дом для своей королевы.       Тайленд долго молчал, наклонив капюшон чуть в сторону, словно всматриваясь в интонации короля.       — Вы хотите создать государство в государстве, — наконец прошелестел десница. — Гвардию, которая подчиняется не короне, а лично ей. И вам. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что Красный замок перестает быть единым организмом. Вы вырезаете из него душу и обносите ее стеной.       — Именно — до того, как ее сожрет зараза. Тайленд, ты сидел в подвалах моей сестры. Тебя резали за верность мне, и ты лучше всех знаешь, что такое безопасность в этом городе. Ее нет. Но у Джоселин она будет, — он придвинул к деснице чистый пергамент. — Пиши. Права на пошлины с шерсти Чаячьего города — в ее личную казну. Казармы — под командование сира Гюнтора Ройса. И впиши туда пункт о личной неприкосновенности ее штата — ни один мой шпион и ни один слуга моей матери не имеет права переступать порог ее покоев без ее личного приглашения.       — Это любовь, ваше величество? Или это страх? — тихо спросил Тайленд.       — Это все сразу, — отрезал Эйегон. — И я не уйду отсюда, пока ты не поставишь печать. Я хочу, чтобы она была самой защищенной женщиной в мире.       Тайленд медленно взял перо.       — Вы делаете ее мишенью для ненависти Совета, — предупредил он.       — Пусть ненавидят меня, — король смотрел на капюшон десницы. — Я привык. А ее они будут бояться, потому что за ее спиной будут соколы Долины… и я.       Перо скрипело по пергаменту с отчетливым сухим звуком.       — Пятьсот мечей Ройсов и Корбреев, — проговорил Тайленд, не поднимая капюшона. — Это заставит Хайтауэров нервничать, ваше величество. Ваша мать увидит в этом…       — Моя мать увидит в этом то, что я ей позволю увидеть, — отрезал Эйегон. — Ставь печать.       Вдруг дверь за его спиной словно растворилась, и Ларис Стронг возник из тени угла, как будто всегда был там частью мебели. Остановившись и опираясь на свою трость, он склонил голову в таком глубоком поклоне, что это выглядело почти издевательски.       — Ваше величество. Сир Тайленд. Я помешал… обсуждению цен на овес? Или мы говорим о более острых вещах? О стали, например?       Эйегон поморщился, не оборачиваясь.       — Ты никогда не мешаешь, Ларис. Ты всегда оказываешься рядом как раз тогда, когда я собираюсь сделать что-то, что тебе не понравится.       — Что вы, сир, — Ларис сделал мучительный шаг вперед, припадая на изуродованную ногу. — Радость королевы — это радость королевства. Я слышал, ее величество сегодня… в особенно добром расположении духа. Даже посылает подарки. Корзину фруктов, кажется?       Эйегон резко повернулся.       — Твои птички поют слишком громко. Смотри, как бы я не приказал подрезать им крылья.       — Птички поют лишь то, что видят, — холодно улыбнулся мастер над шептунами. — Они видели, как король сегодня вышел из покоев королевы с таким лицом, словно нашел сокровище. Но сокровища в этом городе имеют свойство… привлекать воров. Вы хотите окружить ее соколами? Прекрасно… Однако соколы, хотя и хорошо видят небо, не смотрят под ноги и не видят змей в траве.       Тайленд начал посыпать пергамент песком.       — Право суда на холме Рейенис… Смело, — продолжил Ларис. — Вы отдаете кусок своего города иноверцам из Долины. Если они прольют кровь горожанина, который не так посмотрел на ее величество — вспыхнет бунт. Вы готовы жечь город снова ради того, чтобы леди Джоселин могла спокойно торговаться на рынке?       Вспыхнув, Эйегон сделал шаг к нему, сокращая дистанцию, и выплюнул прямо в лицо:       — Если потребуется — да! Если хоть один волос упадет с ее головы, я превращу этот замок в печь и начну с твоих подземелий. Думаешь, я не знаю, что ты нашептываешь моей матери? Думаешь, я не понимаю, что ты боишься ее рыцарей, потому что они не берут взяток и не слушают твоих шепотков?       Ларис сильнее сжал набалдашник трости.       — Я боюсь за вас, ваше величество. Любовь делает человека… неосторожным. Она — ваш единственный нерв, который еще не перерезан, и теперь все знают, где он находится.       Эйегон выхватил пергамент из рук Тайленда, не дожидаясь, пока песок до конца впитает чернила.       — Пусть знают, — бросил он, направляясь к выходу, но в дверях обернулся, глядя на Стронга. — Передай моей матери… Если она не примет персики, которые пришлет Джоселин — я приму это как объявление войны. Лично мне.

***

      Кроме персиков, яблок и сыра, Джо решила добавить в корзину еще и медовые соты. Известие о скором прибытии соколов Долины так обрадовало, что за спиной словно выросли крылья, и ссора с Алисентой показалась еще более мелочной, чем казалась вчера. Кроме того, впервые появилась уверенность, что со свекровью получится поладить — она вела себя отвратительно, но она же пережила столько ужасных вещей. До сих пор Джоселин не пыталась идти ей навстречу, только выслушивала и терпела, но если попробует сама наладить контакт — вдруг получится?       В любом случае, и Эйегон, и Алисента должны понять, что Джо не старается их поссорить, а наоборот. Что ей неприятна их размолвка. Что она не намерена разрушать их семью.       Охваченная решимостью, Джоселин добавила в корзину веточку лаванды для красоты и передала слугам.       Дверь не успела закрыться — как только они вышли, вернулся Эйегон.       — Все, — коротко бросил он, подходя к столу и с глухим стуком роняя перед ней свиток. — Я вырвал у Тайленда все, что хотел. Прочти.       У Джо появилось какое-то нехорошее предчувствие, и свиток она взяла с опаской.       «Личная казна…»       «Командование Ройса…»       «…без личного задокументированного приглашения королевы-консорта…»       Последнюю строчку она перечитала трижды.       — Видишь? — Эйегон самодовольно кивнул на пергамент. — Больше никаких случайных визитов и никаких мейстеров с их дрянью. Если она захочет войти, ей придется стоять у двери и ждать, пока ты позволишь.       — Эйегон, — каким-то чужим голосом спросила Джо, — ты же понимаешь, что сделал?       — Я сделал тебя неприкасаемой, — торжествующе заявил он.       — Ты сделал меня узурпатором, — она опустила свиток на стол. — Ты понимаешь, что меня будут ненавидеть за это… все? Ты понимаешь, как это выглядит?       Лицо Эйегона потемнело.       — Джо, очнись! Тебя и так ненавидят! Ненавидят с той самой секунды, как ты переступила порог и не сдохла от первой же порции яда!       — Я же пытаюсь все исправить! — она взмахнула руками. — Я же пытаюсь… помириться! Я шлю твоей матери эти чертовы персики и мед, а ты издаешь указ… ты запрещаешь ей подходить ко мне официально… зачем ты это делаешь? Просто зачем?! И эти личные доходы… и эта гвардия…       — Зачем?! — Эйегон вскочил с места и начал мерить комнату неровными шагами. — Затем, что ты пытаешься лечить чуму медовой водой! Ты думаешь, твои соты сделают ее мягче? Да она сожрет твой мед и выплюнет тебе в лицо жало, потому что для нее доброта — это слабость, а слабость — приглашение к убийству!       Джоселин побледнела.       Подойдя к ней, он схватил ее за руки.       — Тебе нужны личные доходы, чтобы ты не зависела от Тайленда, который завтра может решить, что твои платья стоят слишком дорого! Чтобы ты не просила у Малого Совета медяк на каждую миску супа для своих людей! Тебе нужна гвардия, потому что завтра, когда я буду на другом конце города, и к тебе в дверь постучат слуги матери, твои рыцари Долины просто скрестят копья и не спросят, какая у септы святая миссия!       — Да! — не выдержала Джо. — Да, так и будет! Завтра они ее не пустят! А послезавтра, или через неделю, или через месяц ты с ней помиришься! Я не хочу, чтобы вы оба меня за это ненавидели! Она твоя мать! Она бабушка твоей дочери! А я тут даже месяца не прожила!       — И что? Ты же здесь не гостья!       — Пока что гостья! Пока что именно так и есть! — Джоселин швырнула свиток на стол. — Думаешь, я позволю так со мной обращаться? Думаешь, я буду просто терпеть, когда ты… вспомнишь, что все было из-за меня?!       Эйегон резко ударил кулаком по столу.       — Ты боишься, что я обвиню тебя? Что я приползу к Алисенте и скажу: «Прости, это девчонка Аррен сбила меня с толку»? Ты так меня видишь? Как труса, который прячется за женскую юбку, когда становится жарко?       — Нет, я просто понимаю, что она твоя мать! — Джо так же хлопнула ладонью по столешнице. — Я уже сотню раз это говорила! Она твоя мать, сейчас ты на нее злишься, а потом? А потом ты вспомнишь, кто она! И кем тогда стану я? Думаешь, тогда ты будешь рад, что издал эти указы?!       — Ты не понимаешь! — Эйегон почти взвыл. — Ты судишь по своему Гнезду! Моя мать не мать в твоем понимании, она — надсмотрщик! Она…       — А я скажу тебе, что тогда будет! — в ярости перебила Джоселин, подаваясь вперед так резко, что он невольно отшатнулся. — Пройдет месяц, твоя злость перегорит, и ты вдруг увидишь перед собой не врага, а усталую женщину, которая тебя вырастила — и ты начнешь отстраняться от меня, потому что каждый раз, глядя на меня, будешь вспоминать, как кричал на нее! Ты начнешь избегать моих покоев, потому что тебе будет совестно! Я останусь здесь одна, запертая в этом твоем безопасном крыле, окруженная пятью сотнями рыцарей, которых весь город будет называть моими любовниками! Обо мне поползут слухи! И знаешь, что я сделаю в ту же секунду, когда увижу в твоих глазах это холодное «зачем я это подписал»? Я не буду плакать! — она перешла на крик. — Я напишу маме! И она пришлет коршунов! И Долина поведет армию к стенам столицы, чтобы забрать свою дочь из этого гадюшника!       Лицо Эйегона стремительно белело с каждым ее словом.       — Значит, ты мне не веришь… Ты ждешь от меня предательства.       — Я знаю тебя всего месяц, — отрезала Джо. — Как и ты меня. И я пытаюсь что-то наладить, я изо всех сил пытаюсь не выглядеть захватчицей, а что делаешь ты?!       Эйегон вздрогнул.       — Я защищаю тебя! Я полчаса назад швырнул этот указ в лицо Тайленду, чтобы они поняли: ты здесь хозяйка, а не гостья. Я заставил их признать твою власть…       Джо побледнела еще сильнее.       — Швырнул?.. Да ты же вложил им в руки повод меня возненавидеть! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Приехала девчонка из Долины, окрутила короля, и теперь он швыряет бумаги в своих верных лордов и грабит казну ради ее прихотей!       — Я не должен спрашивать их разрешения, чтобы обеспечить свою королеву!       Джо шагнула к нему и схватила за воротник, дернув на себя.       — Ты хочешь, чтобы меня здесь уважали, или чтобы боялись и ждали момента, когда ты отвернешься, чтобы воткнуть мне нож в спину?! Сейчас же иди к сиру Тайленду и извинись перед ним! Скажи, что у меня была… истерика. Что я расплакалась, что я капризная, скучаю по дому, напугала тебя до смерти своими слезами — ври что угодно! Как ты вообще можешь что-то швырять в этого человека?!       Эйегон замер — он же даже не кричал на десницу. Он просто холодно отдал распоряжение… но если сейчас сказать это, она поймет, что он перед ней рисовался.       — Извиниться? — переспросил он шепотом. — Перед Тайлендом? Джо, он… он казначей. Я король. Ты предлагаешь мне пойти к нему и сказать, что я — подкаблучник, который не может справиться с настроением собственной жены?       — Он ослеп, потому что его пытали, но он тебя не предал! — рявкнула Джо. — И ты не подкаблучник, если правильно это подашь! Если расскажешь, что я рыдала без остановки, напугала тебя до смерти… не знаю, что угодно… а ты меня очень сильно любишь!       Эйегон смотрел на нее, не мигая.       — Значит, я должен пойти к человеку, который потерял глаза ради моей короны, и признаться ему, что я — слабоумный дурак, который раздает указы как сладости, лишь бы в спальне не было шумно?       — Значит, я должна жить здесь и чувствовать себя мишенью? А потом быть во всем виноватой?! — не выдержав, Джо снова его встряхнула. — Я не хочу сидеть здесь одна! И я уже сказала тебе, что будет! Я не стану это терпеть и Долина пришлет мечи! Не думай, что это пустая угроза, моя мама тебя тоже предупреждала!       Мама…       Это слово ударило, как разряд молнии.       Рукав Джо съехал вниз, обнажая синевато-желтые тени на запястье.       Да она же… она правда испуганный ребенок. Для нее он — изувеченный незнакомец, захвативший ее в плен и называющий это браком. Он ведь действительно ее выкупил, оторвал ее от мамы, и теперь она стоит здесь, маленькая, отважная, готовая воевать со всем миром за свое право не быть мишенью, а он… он просто делает ее жизнь еще тяжелее, заставляя выбирать между своими безумными указами и ее собственной совестью.       А если бы его Джейхейра через десять лет оказалась в такой же ситуации? Если бы какой-то изломанный озлобленный мужчина, пусть даже трижды король, утащил ее в чужой край? Если бы он хватал ее за руки до синяков, если бы заставлял дрожать от страха перед свекровью, если бы швырялся указами, превращая ее жизнь в сплошную зону обстрела?       Да он бы сжег такого человека. Он бы скормил его дракону по кускам, будь это хоть сам Эйегон Завоеватель.       Медленно накрыв ее руки, Эйегон ощутимо прижал ладони к своей груди.       — Прости меня.       Джо удивленно расширила глаза.       — Ты права, — продолжил он. — Ты во всем права. Я пойду к Тайленду прямо сейчас, и сделаю все, как ты сказала. Я буду дураком, я буду подкаблучником… — он горько улыбнулся, глядя ей в глаза. — Для этого города я буду кем угодно, если это позволит тебе проснуться завтра и не бояться. Если это позволит тебе когда-нибудь… через месяц или через год… перестать видеть во мне только того, кто забрал тебя из дома.       Развернувшись, он вышел из покоев, не давая ей шанса ответить.