Золотые крылья

сам не свой я с этих пор, и плачут, плачут в небе чайки;

в тумане различит мой взор лишь очи цвета горечавки;

ах, видеть бы мне глазами сокола,

в воздух бы мне на крыльях сокола,

в той чужой соколиной стране,

да не во сне, а где-то около

♫ Мельница — Королевна

      Всю следующую неделю Джоселин вела себя как можно тише, чувствуя и понимая, что провинилась, и стараясь просто не привлекать внимания. Здоровалась с Эйегоном по утрам, что-то отвечала, когда он говорил с ней, но старалась как можно меньше попадаться ему на глаза, проводя время с фрейлинами, которые как раз прибыли ко двору — как только Джо вылетела из Орлиного Гнезда, двое выбранных матерью девушек из Долины тут же сели на корабль, и молодая королева им очень обрадовалась.       Сибилл Ройс была старше Джоселин на три года и всегда была для нее чем-то средним между старшей сестрой и личным гвардейцем, а Марла Бельмор, наоборот, походила на младшую — веселая и смешливая, она умела все превратить в праздник. Кроме них, в ее свиту вошла дальняя родственница Тайленда — Кассель Ланнистер, одна из фрейлин покойной Хелейны — Флоренс Редвин, и Эдриена Стокворт, ставленница Баратеонов.       Незнакомым девушкам Джо доверяла меньше, чем своим, но они все равно ей нравились — ироничная Кассель умела шутить над чем угодно, Флоренс была тихой, ласковой и услужливой, а Эдриена подкупала суровой и почти мужской прямотой; она не умела льстить и смотрела на мир с тем же невозмутимым спокойствием, с каким штормовые лорды смотрят на бушующий залив.       Кроме этого, Джоселин стала чаще навещать Джейхейру — пересказывая девочке свои любимые легенды Долины, она словно снова возвращалась домой. Джейхейра ничего от нее не ждала — ни правильности, ни подвоха, умела слушать и задавала такие интересные вопросы, что Джо иногда сама открывала для себя что-то новое, ища ответ.       Зова дракона Джоселин больше не слышала, и постепенно окончательно списала это на фантазию — просто ветер донес до нее рев Пламенной Мечты из Логова, а она и так много чего воображала себе, балансируя над пропастью.       Все было бы действительно хорошо — или сравнительно хорошо — но с матерью Эйегон так и не помирился.       Алисента не выходила из своих покоев, объявив, что захворала, и умудрялась отравлять каждый шаг Джо даже из-за закрытой двери. По замку ходили слухи, что вдовствующая королева угасает от горя и сыновней неблагодарности. Каждый раз, когда Джоселин проходила по коридору, слуги Алисенты, кланяясь, смотрели на нее, как на убийцу. Септоны начали проводить службы за здравие страждущей королевы-матери, вскользь упоминая о гордыне иноземок и разрушении священных уз крови — и Джо приходилось стоять там, чувствуя на себе сотни обвиняющих взглядов. Старые ключницы и повара, десятилетиями служившие Алисенте, вдруг якобы забывали распоряжения новой королевы — то в ее покоях вовремя не зажигали камин, то подавали остывшее мясо, то «теряли» ее любимые благовония из Долины. Когда Джо пыталась навести порядок, они вежливо извинялись и отвечали, что слишком расстроены болезнью госпожи Алисенты, поэтому все валится из рук… и так было постоянно.       Джоселин чувствовала себя все более виноватой — она же правда расстроила Алисенту. Не хотела, но расстроила, и теперь не могла даже пытаться что-то исправить — после указа Эйегона она стала официальной захватчицей. Как можно было поговорить со свекровью теперь, когда той официально запретили к ней подходить? «Извините, я не хотела, чтобы ваш сын признавал мою власть выше вашей»?       На месте Алисенты на такое заявление Джо рассмеялась бы в лицо. Кто поверит, что она не хотела? Она молодая практичная леди из великого дома. Все знали, что именно по ее инициативе экономика столицы менялась в пользу Долины. На ее месте кто угодно ухватился бы за возможность как угодно вить веревки из влюбленного короля.       Мысль об этом вправду иногда мелькала у Джоселин в голове — можно было максимально усилить свою позицию, пока Эйегон от нее без ума, но она тут же от этого отказывалась. Он и так сделал ее практически неприкосновенной, и даже если бы она получила полную независимость от всех и каждого, она все равно зависела от него. Он остынет от влюбленности и осознает, что наделал, и что тогда?       Да и это было просто нечестно, и ей было противно вести себя нечестно.       Постепенно Джо стала ловить себя на том, что чувствует себя примерно так же, как в десять лет, когда оказалась заперта в осажденном Гнезде — с той лишь разницей, что здесь у нее было достаточно еды и никто не умирал на ее руках. Это было странное чувство узнавания — каждое «забытое» поварами блюдо или шепот септы напоминали тот самый момент, когда запасы зерна подходят к концу, а подкрепления нет. Это было то же бессилие, как и тогда, потому что тогда она была ребенком, а сейчас… как она могла противостоять больной женщине, перед которой вдобавок была виновата?       Если бы она хотела стать королевой, если бы это была ее истинная цель — было бы гораздо легче. Тогда Джо принимала бы все неудобства, как цену триумфа. Но она не хотела, она не выбирала этот брак, если бы у нее был выбор, она предпочла бы остаться в Долине, она скучала по дому, и радоваться могла только тому, что ей нравится ее муж, но из-за всего даже прежнее желание и восхищение просто гасло — особенно когда она понимала, что он рушит все ради нее, и что она просто не может ответить ему тем же запредельным обожанием.       Несмотря ни на что, Джоселин держалась — она с молоком матери впитала умение стоять прямо, что бы ни случилось. Она понимала, что не имеет права сорваться, что не может ни на кого накричать, не может никуда убежать, и расплакаться тоже — она могла бы, но это казалось как будто… ниже ее достоинства.       Она же не была ребенком. И из-за чего плакать? Все живы. Никто не ранен. В столицу исправно поступал хлеб и прочие товары — ее план с пошлинами работал. Какой у нее был повод лить слезы?

***

      С Джо происходило именно то, чего Эйегон больше всего боялся — она превращалась в тень.       Она все еще улыбалась, смеялась, шутила со своими фрейлинами и со стороны казалось, что она в порядке, но… она затихала. В глазах у нее не было улыбки. Когда он ее обнимал, она не обнимала в ответ и не отстранялась — просто замирала. В коридорах она иногда вздрагивала от резкого звука, и он видел, что она проверяет еду — как будто ей могли чего-то не принести. Она осекалась на полуслове, когда в комнату входил кто-то из слуг Алисенты, а когда входил сам Эйегон — не отсылала своих фрейлин из Долины, а наоборот, как-то лихорадочно заговаривала и с ними, будто их присутствием старалась отгородиться от него.       Это не было похоже на холодность его матери. Джоселин не пыталась заставить его извиниться и вообще как-то вызвать вину — она просто как будто… исчезала. Не жаловалась, не ругалась, не кричала — грустила и словно старалась стать как можно меньше или притвориться, что ее не существует, и на тишину Хелейны это тоже не походило. Хелейна была тихой от природы и никогда до конца не присутствовала в этом грубом мире — она жила в своем собственном, сотканном из грез, пророчеств и песен. Молчание Хелейны было мечтательным. Джоселин же смотрела на гобелены, кубки или на свои руки с приземленной отчетливостью, и не уходила в грезы — она просто уходила.       Алисента не умела проигрывать и просто сменила тактику, и эта новая тактика «умирающей матери» была хуже всего остального, потому что… что он мог сделать? Ворваться к ней в покои и накричать? За что? За то, что она умирает?       Джо сочла бы его безумным тираном. Джо ведь искренне верила, что Алисенте на самом деле плохо. Как можно наказать мать за то, что она болеет? Как можно запретить слугам грустить?       Эйегон чувствовал себя связанным по рукам и ногам — он не мог нападать на пустоту. Пока Алисента не делала резких движений, у него не было повода для вспышки ярости, которая не выглядела бы как безумие.       Он пытался играть в ту игру, которую, как ему казалось, хотела Джоселин. Она хотела мира — он старался поддерживать этот мир, не вступая в открытые конфликты. Он ждал, что она сама попросит помощи, но Джоселин молчала, и сначала он принимал это за попытку справиться самостоятельно.       В конце концов, это было нормально. Сколько Эйегон себя помнил, Алисента всегда страдала и делала окружающих виноватыми, и надеялся, что Джо сможет просто перетерпеть это, как дурную погоду.       Но Джоселин не справлялась.

***

      — Она опять это сделала! — Сибилл с силой бросила на стол свои расшитые перчатки. — Весь замок замер, слуги ходят на цыпочках, боясь лишний раз звякнуть посудой, потому что «госпоже Алисенте дурно»… и стоит тебе задремать, как под дверью начинается этот заупокойный вой?!       Джоселин нервно закусила губу. Рассказывать про это Сибилл она не собиралась, но хранить тайны в этом замке и так было сложно, а леди Ройс еще и пристально следила за королевой.       — Откуда ты узнала? — тихо спросила Джо.       — Марла проговорилась! — резко развернулась Сибилл. — Пока я три часа билась с этими южными крысами в казначействе! Если бы я была здесь, я бы вышвырнула их по лестнице, невзирая на рясы! А ты… ты просто лежала и слушала это?       — Они молятся за здоровье вдовствующей королевы, — устало сказала Джоселин. — Нельзя им этого запретить. Пусть воют.       — Что значит пусть воют?! — взвилась Сибилл. — — Молятся они! Молитва — это когда септа шепчет в тишине перед Ликом Матери, а это осада!       Марла испуганно переводила взгляд с королевы на леди Ройс.       — Я не узнаю тебя, — Сибилл подошла к Джоселин вплотную. — Где та Джоселин Аррен, которая в лицо смеялась лордам, если они пытались указывать ей, как стоять и что говорить? В Долине ты бы велела спустить на этих плакальщиц собак, не раздумывая ни секунды!       — Там я была дома, — усмехнулась Джо.       — А здесь ты королева!       — Ты прекрасно знаешь, что это просто красивая приставка к имени, — Джоселин покачала головой. — Все. Хватит. Они повыли и ушли. Давайте ужинать.       Сибилл открыла было рот, чтобы выдать очередную тираду о чести соколов, но осеклась, встретившись взглядом с королевой.       Марла торопливо зашуршала юбками у стола, стараясь не звенеть посудой лишний раз. Делать это должны были служанки, но девушки из Долины сразу взяли за правило, что порог этих покоев должно переступать как можно меньше слуг Красного замка, так что Марла сама забирала подносы у дверей, разливала вино и заодно проверяла, не подложено ли под подушку что-то, чего там не должно быть.       — Сегодня повар превзошел себя, Джо, — заискивающе заговорила она, пытаясь разогнать тишину. — Птица с травами, как ты любишь. И хлеб еще теплый…       Расставив тарелки, она подняла серебряную крышку с главного подноса.       Джоселин опустила взгляд на стол, уже привычно подсчитывая наличие блюд. Птица была на месте. Хлеб — тоже. Но. рядом, на костяной подставке, где должен был стоять горшочек с темным медом, было пусто.       Это была такая мелочь, но…       — Марла… — собственный голос прозвучал странно тонко. — А мед?       Марла нахмурилась, заглядывая под тарелки, словно горшочек мог спрятаться за куском хлеба.       — Повар сам поставил его на край подноса. Я не сводила с него глаз, пока мы шли по лестнице…       — Пока тебя не остановила та септа у поворота, — ледяным тоном закончила Сибилл, подходя ближе и глядя на пустую подставку с такой ненавистью, будто это был вражеский лазутчик. — Та, что начала причитать о здоровье вдовствующей королевы и заставила тебя склонить голову для благословения.       Марла прижала ладонь к губам.       — Это была секунда… всего секунда, я даже поднос не выпускала из рук!       Это была такая мелочь… просто мед… ничего особенного. Все остальное было на месте. Все остальное было идеально. Никто не пострадал и не умер, и с ней ничего не случится, если она не съест этот дурацкий мед… но вдруг в глазах у Джо защипало.       В Долине бы такого не было.       В Долине никто никогда не посмел бы так себя с ней вести. Если бы в Гнезде младшая Дева Долины не получила даже такой ерунды… это было просто невозможно. Там ее желания исполнял даже ветер. Там даже в тот страшный месяц осады у нее было сладкое… там командир гарнизона каждый вечер, когда приходил к ней с докладом о том, сколько лошадей пришлось зарезать и сколько стрел осталось в колчанах, доставал из кармана поддоспешника кусочек ячменного сахара… Когда в кладовых не осталось ничего, кроме овса и конины, один из кухонных мальчишек, рискуя жизнью, выбрался на внешние уступы скалы, где в расщелинах еще оставались остатки старых сот диких горных пчел, замерзших с прошлой осени… повара выварили эти соты в остатках вина, процедили через три слоя холста и подали Джоселин, назвав это снежным медом… на тридцатый день, когда у нее уже не было сил даже проверять посты, старый садовник принес ей спрятанное сухое яблоко…       Там ее любили, а здесь…       — Выйдите, — сказала Джо, не глядя на фрейлин. — Пожалуйста.       Марла всхлипнула, присела в ломаном реверансе и попятилась назад, прижимая руки к груди. Сибилл не двигалась еще несколько секунд.       — Мы будем рядом, Джоселин, — наконец тихо, сказала она. — Только позови.       Дверь за ними закрылась с такой осторожностью, будто в комнате находился умирающий.       Это же так глупо… как она может срываться из-за такого?       Просто… просто дома ее любили. Любили только за то, что она — это она… а здесь ее ненавидят за то же самое. Просто дома у нее была мама, и… и даже во время той осады у нее была надежда. Даже больше, чем надежда. Она была уверена, что мама придет и поможет, спасет ее и заберет из кошмара, а сейчас? Сейчас Джейн Аррен далеко и при всем желании не сможет ее забрать. И никто ее не защитит, потому что… от кого? Кто ее обижает? Больная свекровь? Муж, который искренне хочет, как лучше?       Она же сама все портит. Даже сейчас, потому что устраивает истерику… и из-за чего…       Не выдержав, Джо всхлипнула, закрыв лицо руками.

***

      Повлиять на Алисенту Эйегон не мог, оградить Джоселин от матери тоже, поэтому все это время старался порадовать жену, как мог. В саду все-таки высадили ее миндаль и горечавку. На стол подавали ее любимые сладости — что именно она любит, он выяснил у леди Ройс. Он специально попросил Тайленда сообщать любые добрые вести из Гнезда — даже если это просто слухи о хорошем урожае овса — и пересказывал их ей за завтраком. Сейчас он собирался подарить ей старинный манускрипт с песнями горцев — с картинками, на которых соколы парили над заснеженными пиками, и был уверен, что это хотя бы заставит ее улыбнуться.       Но еще на подходе к двери Эйегон услышал резкий голос.       — …она опять это сделала!       Почти не думая, он прижался плечом к холодной кладке стены, прислушиваясь к разговору — было стыдно за то, что он будто следит, но и входить стало неловко, поэтому он стоял и слушал, с каждым словом ощущая все большую ярость.       «…они молятся за здоровье вдовствующей королевы…»       «…это осада!»       Эйегон дернулся, чуть не бросаясь туда, но его остановил голос Джоселин, и он замер, снова прижавшись к стене.       «…там я была дома…»       «…это просто красивая приставка к имени…»       Послышался шорох платьев и звяканье посуды.       Ему следовало войти. Следовало прервать этот разговор, обнять ее, доказать, что он на ее стороне… но он не мог пошевелиться и чувствовал себя вором, подглядывающим за чужим горем.       — …а мед?       Голос Джо прозвучал как-то очень жалобно и по-детски.       Больше Эйегон не мог этого терпеть и шагнул к двери, но дверь открылась и навстречу вылетели фрейлины — перепуганная Марла и побагровевшая от ярости Сибилл. Леди Ройс тут же преградила ему путь с таким видом, словно стояла на страже крепостных ворот, но, увидев лицо короля, отступила.       За дверью раздался тихий болезненный всхлип.       Внутри что-то будто оборвалось, и врываться туда бегом мгновенно перехотелось — он вошел почти бесшумно и замер у порога.       Джоселин стояла спиной к нему, закрыв лицо руками, но тут же вздрогнула и обернулась, метнув почти панический взгляд на поднос с ужином.       — Я… это… все в порядке, — быстро выпалила она. — Я просто… я не знаю… просто не обращай на меня внимания! Просто уходи!       — Джо…       — Это неважно, — она обхватила себя руками за плечи и снова повернулась спиной. — Ничего страшного. Ничего особенного. Боги, я такая дура, я веду себя как ребенок…       Когда-то Эйегон думал, что главным препятствием между ними будут его шрамы, но оказалось, что все сложнее. Это снова было похоже на ловушку — уйти и оставить ее было невозможно. Подойти к ней — тоже; казалось, если он до нее дотронется, она просто рассыплется на осколки.       — Я опять… — у Джо вздрогнули плечи. — Я опять это устраиваю… и из-за какого-то чертового меда…       …и что ему делать?       Спуститься на кухню и отрубить руки повару? Оседлать Солнечного Огня, полететь в Долину и привезти ей оттуда все Гнездо целиком? Почему он не мог просто наколдовать этот проклятый мед?       — Джо… — наконец с усилием выговорил он. — Перестань.       — Сейчас… я сейчас перестану, — прошелестела она. — Я понимаю, как это выглядит. Извини, я не должна была, мне нужно просто пять минут.       Она снова извинялась…       Больше не раздумывая, Эйегон шагнул вперед, накрывая ладонями ее плечи. Джо дернулась, как от удара, но не отшатнулась.       — Ты не дура, — прорычал он, притягивая ее к себе и заставляя спрятать лицо у себя на груди.       Джоселин уже почти привычно оцепенела.       — Ты пытаешься быть для всех хорошей в этом гадюшнике… пытаешься не мешать мне, пытаешься терпеть мою мать… Боги, пожалуйста, хватит быть удобной, — он зарылся лицом в ее волосы. — Плачь, кричи, разбей этот чертов поднос об стену, если хочешь, но не смей извиняться передо мной за то, что тебе плохо. Это моя вина, а не твоя. Я привез тебя сюда.       Она не собиралась плакать, но он был теплым, говорил с ней ласково, и внутри Джо что-то как будто лопнуло. Это было ужасно глупо, и все же она разрыдалась уже по-настоящему громко, сжимая в пальцах ткань его камзола — почти по-детски, потому что больше всего на свете сейчас хотела домой.       Эйегон обнял ее крепче и начал покачиваться, баюкая и шепча ей в волосы, сам не понимая, что за чушь несет:       — Тш-ш… я прикажу привести тебе все пасеки Вестероса, слышишь? Ты будешь купаться в этом меду, я залью им весь этот проклятый замок, чтобы они все в нем утопли… Я запер дверь, я никого не впущу, клянусь, пусть хоть весь Малый совет соберется — я сожгу их всех… ладно, всех, кроме Тайленда… Ты даже когда плачешь — ты самая красивая… Хотя нет, это глупость, извини…       Постепенно Джо перестала вздрагивать — слезы закончились и ее накрыла новая волна чувства вины.       Из-за чего она завелась?.. Потому что ей не дали мед?.. Потому что под дверью выли септы?.. Это было так стыдно, что она чуть не расплакалась снова, но вовремя напомнила себе, кто она, и медленно отстранилась от Эйегона, ощущая жгучее желание провалиться под землю и стараясь не смотреть ему в глаза.       — Я… уже правда в порядке, — сказала Джоселин насколько могла ровным голосом. — Наверное, это… лунные дни.       — Лунные дни, — повторил он. — Да. Конечно.       — Я… — Джо закусила губу, досадуя на то, что он до сих пор не ушел и лихорадочно придумывая способ спрятаться от этого понимающего взгляда, от которого становилось еще хуже. — Я… сейчас позову Сибилл… и Марлу. Уже поздно. Ты сегодня устал.       — Я принес тебе это, — не слушая, Эйегон протянул ей книгу. — Это песни.       — Песни?..       Взяв книгу, Джо открыла ее на странице, где был нарисован летящий сокол… и ее накрыло снова. Она так и замерла, не сводя глаз с картинки.       Эйегон в ужасе уставился на нее — она что… ей опять было плохо? Внутри полыхнул новый страх — вдруг она так и останется такой оцепеневшей? Он уже видел, как это происходило с Хелейной…       — Боги, — все же нарушила молчание Джо. — Я… как же я хочу домой. Как же… просто хочу… домой.       Манускрипт выпал из ослабевших пальцев и она опустилась на стоящий позади стул, пряча лицо в ладонях.       Домой…       Конечно, подумал Эйегон. Конечно, она хочет домой. Она поэтому и плачет — не только из-за Алисенты. У нее дома не было такой Алисенты. У нее дома никто не посмел бы так с ней обращаться. Там никто не мешал ей гулять там, где она хочет, и никто не трясся от ужаса, если она стояла на высоте…       Уже просто не зная, что сказать и сделать, но все еще не в силах ее оставить, он опустился на пол у ее ног.       Руки Джоселин бессильно упали на колени.       Какое-то время в комнате висела тишина, и вдруг она очень тихо заговорила — то ли ему, то ли пустоте. Скорее пустоте.       — Мне было четырнадцать. Один из рыцарей… он был из присяжных домов… Он позволил себе лишнее. Всего лишь слово. Всего лишь коснулся моей руки в танце так, будто имел на это право. И его вывели. Мама приказала выбросить его в Лунную Дверь.       Вздрогнув, он посмотрел на ее лицо, но Джо смотрела куда-то сквозь стены и сквозь сам Красный замок.       — Там был один карниз… — тихо продолжила она. — Его называли Ступенью соколов. Мама запрещала туда ходить, говорила, что камни осыпаются, но я все равно убегала. Я могла сидеть там часами и смотреть вниз на Млечную долину, которая казалась лоскутным одеялом… И соколы пролетали так близко, что я видела их глаза.       Эйегон вспомнил ее застывшую на краю крыши фигурку — он всерьез испугался, что она прыгнет… а ей просто был нужен ветер.       — Мед… — на губах Джо появилась призрачная улыбка. — Мед собирают на склонах, где растет только вереск и горная лаванда. Он почти прозрачный и пахнет утренним туманом. Когда я была маленькой, мы спускались к пасекам у подножия Лунных гор, и старый пасечник всегда давал мне самый большой кусок сотов. Я ела его прямо там, на солнце, и мед стекал по пальцам, а мама смеялась, что я похожа на медвежонка…       Он не знал что сказать — мог только молчать и слушать. Толку в возражениях или утешениях все равно не было.       — Мы с Сибилл вместе учились ездить верхом, — улыбка Джо стала нежной. — Был жуткий ветер, метель, а я была совсем маленькой и боялась, что соскользну в пропасть. Сибилл схватила мою лошадь под уздцы и так прикрикнула, что я забыла, как бояться… Она всегда была такой. Если кто-то из пажей смотрел на меня косо, она ставила ему подножку. Если лорд-проситель начинал говорить со мной, как с ребенком, она вставала у меня за спиной и смотрела на него так, будто уже прикидывала, сколько весит его голова…       Да уж, подумал Эйегон, леди Ройс и сейчас на всех здесь смотрела так же, включая его самого.       — На турнире в честь моих именин победил сир Гилберт. Я его обожала… он был настоящим рыцарем гор. Седой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора… Он выбил последнего противника из седла, направил коня к моему помосту и поднял копье… и на кончике копья дрожал венок из синих зимних роз и горного эдельвейса. Весь стадион взревел. Соколы взмыли в небо… И в тот миг я действительно чувствовала себя королевой.       Эйегон прикрыл глаза.       Джо подтянула колени к груди и обняла их руками.       Сокол на пергаменте замер в вечном полете к полной луне.