Эффект Placebo

Дорогой друг,

Если однажды на твоём пути встанет вопрос выбора, не сомневайся — в итоге ты никогда не будешь прав.

Если бы я принял это в своё время, не было бы так, до оцепенения, страшно жить в опасении настигающей кармы. Я не пытаюсь напугать — скорее освободить от бессмысленных ожиданий, направленных к собственной непогрешимости.

Если бы я понял раньше, что не имеет смысла бороться с собой, пытаясь угадать дорогу в темноте. Шансы всегда будут пятьдесят на пятьдесят. Поэтому сцепи зубы, завяжи глаза самым красивым шарфом, которого ты так и не увидишь, и сделай шаг вперёд.

В пропасть.

— Джекс.

***

Если бы письма доходили до внешнего мира, Джекс отправил бы целую пачку на свой старый адрес почтовой ячейки USPS — только бы не сойти с ума. В памяти с трудом рубцевалось новое воспоминание, состоящее из долгожданного самоуправства, пыльного бетона заброшенного здания и впервые за долгое время, отсутствия необходимости притворяться. Холодное, вытертое напольное покрытие прожигало до позвоночника, не давая зрению окончательно восстановиться. Он с трудом приходил в себя, оглядываясь вокруг и потирая шею, будто после девятичасового перелёта лоукостером. Сквозь кромешную темноту и предрассветный туман, прошитый изнутри блеском уличной лампы, виднелись забытые во времени книги на партах, облупившееся покрытие школьной доски и засохший напрочь папоротник, над которым привыкли измываться дети, заливая в него различные реагенты, украденные из лаборатории во время химии. Джекс знал этот кабинет. Не досконально — бывал лишь пару раз до того, как послать к чёрту старшую школу и, благодаря чудной справке о несуществующей болезни, уйти на домашнее обучение. Благо тогда у отца было ещё немного связей, которыми он не побрезговал воспользоваться, чтобы не дать сыну окончательно упасть в глазах окружающих.

Когда дела не ладились, Оставалось лишь зажать акселератор и сбежать.

Джекс наизусть помнил, что если выйдет в коридор, промахнёт направо несколько классов и спустится ниже, то увидит устланный растрескавшейся плиткой лестничный пролёт, где впервые получил от одноклассников «приветственный» удар под рёбра с такой силой, что едва смог собрать себя обратно на следующий день. Там же с позором был заклеймён разжигателем конфликта и отправлен в директорский кабинет. В столовой, где иногда удавалось прогулять кровавое побоище с участием желающих испытать новичка, наверняка всё так же стоял устаревший автомат с кофе, который, очевидно, застрял между эпохами, забыв о неизбежности инфляции. Иначе как можно было объяснить ристретто за полтора доллара в эру капитализма? Последнюю оставшуюся строчку в списке въевшихся до зубной боли локаций занимал компьютерный класс ближе к подсобке. Довершением череды неудач было то, что именно там Джекса на кой-то чёрт поцеловала одноклассница, по вине которой он в итоге снова огрёб от её озлобленных поклонников, зависнув на грани исключения. Ему никогда не везло, и, вероятно, в том была его вина. На его взбалмошный характер магнитом тянуло две вещи: проблемы и сердобольных безумцев, препарировавших его уставшую голову до тех пор, пока не утыкались в край мозжечка, сообщающий о провале операции по поиску человечности. Он никогда не смог бы понять, что хотела доказать себе та девушка, сближаясь с откровенным отбросом — с заглавной страницы списка на исключение из любого коллектива. Или Риббит, дававшую ему сотни шансов, судьба которой в итоге оказалась куда трагичнее.

Когда дела не ладились, Он утопал в ярости, умоляя себя бежать.

Джекс давно рад был бы поставить на себе крест, расчертить кровавой краской мишень и отдать приказ: «Пли!». Но у злого рока на него, видимо, были иные планы. Только Помни из всего списка самоубийц каким-то чудом проскользнула между всеми ловушками, что он выстраивал годами, сумев использовать в свою пользу заржавевшее орудие его жалости. Собрав в кулак остатки выносливости, он поднялся, тяжело дыша и опираясь на спинку стоявшего рядом стула. Под кожей пальцев холодом отдавал пластик — такой же фальшивый, как и его тело, и, похоже, мысли. В конце дня вся эта сущность была не больше, чем фигурка, напечатанная на 3D‑принтере. Нарисованный пёстрыми виртуальными красками мир мог бы идеально служить его целям, словно защитная стальная кольчуга. Так почему же он вообще попытался своими руками сломать эту драгоценную иллюзию? — Что я сделал? — с ужасом, уставившись на самого себя, прошептал Джекс, мгновенно закрыв рот ладонью, чтобы не закричать. Совершённая ошибка разъедала его обидой на собственную недалёкость, помноженную на непрошенный героизм. До тошноты невыносимо было ощущать себя единственным дефектным товаром на полке, которому не позволили ни остаться, ни уйти — застрявшим навечно в лимбо.

Всем плевать.

Джекс не заметил, как стул, к которому он прикасался, внезапно оказался поднят на уровень его плеч. В этот момент в окно полетел кусок пластика с металлом, снося с лютым треском стеклопакет и заставляя ночную тишину наполниться грохотом и сумасбродным смехом. Он никогда не чувствовал такой силы. Возможно, лишь в осознанных снах, где, если бы захотел, бросил бы восвояси целое здание, а не расшатанный школьный стул. Излюбленная механика мультипликации не давала сбоев, снова намекая, что если он и заперт, то хотя бы остаётся главной марионеткой на сцене игрушечного мира. — Почему снова ты? — прохрипел Джекс в пустоту, не понимая, почему должен насильно выкорчёвывать смутный образ из своих мыслей. Помни. Он не мог и не хотел прощать себе оплошностей. На мягких лапах эта девушка приближалась и ускользала, давая пространства столько, сколько было нужно ему, чтобы радары не успели зафиксировать опасность. Она притягивала, появляясь в поле зрения снова и снова, чтобы в итоге, дойдя до центра управления, навсегда его покинуть. Вместе с поднявшейся столбом пылью в ночном тумане оседал сдавленный хрип. В стену летел стул за стулом, крошась едва ли не в мелкую труху, будто его метали из катапульты, а не человеческой рукой. Джекс, истерично расхохотавшись, запнулся — он уже наизусть выучил звук трескающегося пластика. Раз не дают трощить кости, то в ход пошла керамика пролетающих мимо дверного проёма цветочных горшков и глухой стук картонных обложек книг. Он бы сломал этот мир надвое, переступил и направился к другому. Так поступили и с ним, так почему ему должно быть жаль? Уколом самолюбию жгло то, что каждого, вероятно, ждали снаружи. Оплакивали пропавших без вести любимых и крепко обнимали по возвращению. Всех, кроме него, и это убивало сильнее. Застыв на месте, он медленно повернул голову в сторону. Посередине стены, на высоте с человеческий рост, ему в глаза уставилось из зеркала то, что уже в печёнках сидело наблюдать — пустые тёмные зрачки посреди пожелтевших склер и чертовы фиолетовые уши, тянущиеся вверх на пару десятков сантиметров. Разве не прекрасно? Может, всё, чем он был, — это мультипликация? Может, такого человека никогда не существовало? Всё то же лицо с улыбкой безумного шляпника, настоящие черты которого, кажется, он уже полностью забыл. Если бы Джекс позволил себе больше одинокого ядовитого смешка, он бы захлебнулся прорывающимися наружу эмоциями, сжимающими до спазма глотку. Уморительно было наблюдать, как он поверил, что кто-то пытался изо всех сил стать ему сердечным другом. В какой бы момент он ни решил, что судьбой ему будет прощён поспешный вывод, он оказался фатально неправ. Блеклыми бутонами распускалась на лице горькая, словно корень полыни, ухмылка. — Помни! — срывал голос Джекс, на полном ходу вбрасывая чудом уцелевший стул в сторону дверного проёма. Звук эхом отбивался о пустую аудиторию, растворяясь где-то в протяжном, устланном захудалым линолеумом коридоре. Его сиплый голос стирался о тишину, будто между связками зажали наждачную бумагу. Наверное, поэтому её злая копия всегда нравилась ему больше. Она была честнее. Обнажённое безразличие вместо абсурдного заигрывания к положению героя. Развлечение для людей, в котором Джекс изначально не мог участвовать. Зачем было давать даже мимолётную надежду на нормальную жизнь, до которой он никогда не сможет добежать, сколько бы не сбивал в кровь ноги? — Бл*ть, — отдышавшись, рыкнул он, от тяжести упираясь рукой в парту. Видит бог, сейчас в стену полетит и она — столько бы не весила. Он мог лишь кричать, срывать всё вокруг, впервые не опасаясь быть пойманным. Ощущая безграничную свободу и вольность, избегая любых последствий. Нарисованный мир и его существование не могли поступить хуже, чем оставить его одного в абсурдной тюрьме без права на выход. — Помни, твою мать! Ответа не последовало, он растворялся в болезненном молчании стен, напоминая, что хрупкий фиалковый кролик волен жить лишь исковерканной иллюзией жизни. По крайней мере, пока не произойдёт то, что сменит привычный цикл. Всё равно за что бороться — несправедливость и страх слишком горели внутри, чтобы остановиться. С каждым щелчком сломанных настенных часов по венам растекалось желание жить сейчас и в эту минуту, проиграть всё до цента и наконец-то отправиться куда глаза глядят. Если бы не та женщина, ему было бы глубоко всё равно, что будет с остальными. Пропади пропадом его жалость и её глаза, смотрящие с надеждой и интересом. Ловушка эгоцентризма, в которой он добровольно себя закрыл. Начало конца. — Исчезни, — слова едва сплетались в оборванные предложения, клеймом прожигая лёгкие. — Пропади, пожалуйста. Бл*ть. Джекс рвал горло, хрипел будто раненный зверь, пойманный капканом на верную смерть. Вопросы разъедали изнутри, вязкой кислотной массой опускаясь от трахеи до желудка и оставляя неотвеченным лишь главный из них: зачем глубоководная рыба рванула на свет, зная, что её разорвёт на куски перепад атмосферного давления? — Если бы только ты перестала искать… Вмиг плечи ослабели, заставляя выронить на пол занесённую над головой дверцу шкафа, которую он вырвал до основания вместе с жестяными петлями. — Закончил? В темноте выбитых ламп ему чудилось абсолютное сумасшествие — со стороны пустого дверного проёма тихо звенел знакомый, мягкий голос. От неожиданности, закашлявшись, Джекс застыл, жадно хватая воздух. Будто завороженный, он смотрел в одну точку, не осознавая реальность происходящего. Слух по-прежнему улавливал звук приближающихся шагов, но зрение отказывалось помогать. Небрежно смахнув с висков проступившую испарину, он шумно сглотнул. — Помни? Нет, этого не должно было случиться. Она должна уже быть дома, подальше от этого кошмара, иначе… — А иначе это не имеет смысла? — вторил его мыслям голос в темноте, останавливаясь у входа. Джекс склонен был полагать, что окончательно сошёл с ума. Пока старые приоритеты сбиты, а новые ещё не сформировались, он не мог позволить себе ослабеть. Не на этом этапе, не разбиться о сомнения, не приростая обратно к капкану, пока не вернёт латы утерянной брони. Вне правил и законов она появилась словно мираж, не давая опомниться, мелькнула из ниоткуда, будто самый желанный глоток прохладной воды, который мог себе представить посреди жестоких песков бесконечной пустыни одинокий путник. В полумраке она вошла, сверкнув своими разноцветными, словно красно-синий калейдоскоп, глазами, в очередной раз заставляя маску с лица Джекса упасть и разбиться о пол, трескаясь на мириады осколков, чтобы он заново не мог её склеить. Она всегда приходила, без сожаления выбивая у него из рук пожелтевший пластик улыбки, которую можно было бы сравнить с оскалом. И замирала, с нежностью осматривая его изуродованное правдой лицо.

Ей было плевать...

Сколько на нём шрамов. — Помни, — словно ополоумев, Джекс сорвался с места, сбиваясь с ног. Мысли рвались на мелкие клапти, смешиваясь воедино в неделимую, однородную массу. Эмоции плавились, выжигая внутренние органы, заставляя его цепляться за плечи, судорожно сжимая их в объятиях, будто моряк, не видевший суши десятки лет.

Ему было плевать...

Как мерзко он сейчас выглядел. — Прости, — рвано прошептал Джекс, прижимая её ближе. — Прости меня. Ему пришло бы в пору встать на колени, чтобы хотя бы примерно поравняться с этой несправедливо жестокой к нему женщиной в половину его роста. Она не имела права залить его сердце керосином и, борясь со спичкой, оставить дотлевать посреди рёбер обугленный обрубок. Нервно смеясь и жадно вдыхая запах её волос, он дрожал за шаг до нервного срыва, спасаясь лишь тем, что холодный бетон жёг его суставы. К чёрту все правила — на сцене были лишь они двое, кому какое дело.

Им плевать.

Джексу хватило дня, чтобы изголодаться по теплу, которого раньше он не замечал. Он мог, наверное, дважды обернуть руки вокруг Помни, спрятать сердечного друга под рёбра, чтобы запускал кровоток вместо сердца, и больше не отпускать. Насколько бы эгоистичной ни была его мгновенная радость, ещё сильнее прожигал страх остаться одному. Его привычный уклад жизни пошатнулся, встретившись с непреодолимой опасностью, так мог ли он лишь единожды иметь наглость почувствовать себя человеком. До одури наглотаться мимолётного спокойствия и в этом моменте утонуть. — Что ты делаешь, Джекс? — её голос звучал обеспокоенно и тихо, будто у медсестры, чей душевнобольной вот-вот отправится на божий суд. Помни, словно и не дышала вовсе. Стояла как тряпичная кукла, привычно поджав от волнения веки, не шевелила даже запястьями, будто ждала чего-то. Джекс нехотя остановился, отстраняясь. Он бы мог корить себя, что не стоило её пугать, но она должна — нет, только она могла понять то смятение, что он чувствовал. Вдруг его руки ослабли, а тело будто бумажная фигурка под дождём обмякло, теряя равновесие. — Джекс, — сдавленно улыбаясь, он сидел на полу, ощущая, как рука Помни плавно очерчивала контур его щеки. Её ладонь ощущалась такой тёплой, что вот-вот сахарной ватой растворится на коже, но голос пробирал до мурашек, будто выкован из векового ледника. — Посмотри в зеркало, пожалуйста. Сердце в одно мгновение ухнуло в пятки, унося за собой пару рваных, сбившихся вдохов. Краем зрения он заметил, как за разбросанными рюкзаками и пластиковыми пакетами, беспомощно лежащими на земле неподалёку, тянулось замыленное разводами зеркало, которого он будто не замечал раньше. — Нет, — голос Джекса дрогнул. Если бы у него в руках была камера, на плёнке бы остался лишь тусклый, синеватый свет, пробивающийся сквозь разбитые окна фонаря. Ввысь тянулись белые стены и разбросанные, изуродованные стулья и парты. И он посреди хаоса — одиноко цепляющийся за воздух в попытке обнять что-то абсурдно важное и далёкое. — Меня даже не существует, — девушка мягко отстранилась, оседая на пол рядом. Джекс обезумевше водил глазами между пустым отражением в зеркале и фигурой Помни перед ним, с беспокойством наблюдающей за его реакцией. Помешательство, фантом, компьютерный вирус — кто бы это ни был, ему уже всё равно. Слишком жестоко лишать надежды на божий суд приговорённого к смертной казни. Он кожей чувствовал, что это не мог быть никто, кроме Помни. Он изучил наизусть, как подрагивала её улыбка от волнения, как она склоняла голову набок, когда смущалась. — Не исчезай. К чёрту окружающую вакханалию. Не их прозябшим на вечном холоде душам судить. Он поставил бы на алтарь всё, что имел сейчас, чтобы не оставаться в мрачной пустоте снова. Не тонуть, захлёбываясь мыслями и горечью. Даже если она бы пропадала наутро и появлялась в лунном свете, то только с её помощью был шанс выкрасить его осквернённый смолью приговор хотя бы в серый. — Ты не оставишь меня? — настаивал Джекс, будто не слышал ничего до этого. Раня руки об острые обломки разтрощенного пластика и стекла, он приблизился к ней, замирая рядом, разрешая себе накрыть её ладонь своей. Впервые на лице Помни проступило удивление, что заставило его ухмыльнуться. Как бы абсурдно это ни звучало, но для него победой было даже то, что болезненное выражение его фантома сменилось, обнажая честную эмоцию. — От меня ничего не зависит, — улыбнулась Помни, возвращая себе внимание, осторожно сплетая пальцы в ответ. — Только ты выбираешь.

Похоже, ему придётся бросить всё позади.

Чтобы спасти своё пластиковое сердце, истекающее кровью.

Несмотря на все логические доводы, почему-то Джекс не мог избавиться от ощущения, что чувствует её слишком реально. От мелкой дрожи до разной температуры на ладонях и кончиках фаланг. Он лишь слабо ухмылялся, ощущая, как грудь сдавливает, разливаясь незнакомым, слегка болезненным теплом.

— Тогда останься со мной, Помни.