Мистика в прямом эфире

      — Ты сказал, что чувствуешь разницу в запахе между мной и им.       Линь Ци снял наушники и повернул голову к Пожирателю. Чу Ян не смотрел на него — его взгляд был прикован к неизменно синему небу за окном и колышущемуся морю облаков внизу.       В этот момент сам он, Чу Ян-Пожиратель и Бай Хунъюй летели на частном самолете, предоставленном Советом Старейшин, в Лондон на встречу с отцом Линь Ци — Линь Цяо. Нападение на Сяо Ицюаня и Сюй Бая означало, что внутренняя информация просочилась к врагу. Поскольку из 38-й реальности помощи почти не поступило, Линь Ци сам предложил встретиться с Линь Цяо, чтобы просить совета, как противостоять Пожирателям.       Бай Хунъюй, как «соратник» Линь Ци, был логичным выбором для сопровождения.       Полет перевалил за середину. Кроме экипажа и их двоих, остальные пассажиры, включая Бай Хунъюя, казалось, погрузились в легкую дрему.       — Что ты сказал? — переспитал Линь Ци.       Чу Ян-Пожиратель снова прошептал: — Ты сказал, что чувствуешь по запаху, что я отличаюсь от другого меня. В чем именно была разница?       Если они — один и тот же человек в разных реальностях и их ДНК идентичны, насколько велика могла быть разница в запахе?       Линь Ци не ожидал от Пожирателя такой прямолинейности.       — Разница не так уж велика. Думаю, если бы я не знал его так близко, мне было бы трудно это заметить, — тихо ответил Линь Ци. — Ты ведь знаешь: когда меняется настроение человека, едва уловимо меняется и запах его тела. Когда человек долго пребывает в определенном эмоциональном состоянии, этот запах становится его фоном, частью его самого. Но твой запах... он немного слабее, чем его...       — Слабее? — Пожиратель нахмурился, вполголоса повторяя это слово.       — Твой запах почти не меняется от перепадов настроения. Он кажется... более пустым, — Линь Ци явно подбирал слова осторожно, стараясь не ранить собеседника, и выбрал наименее прямолинейное описание.       Пустой. Или, скорее, опустошенный, выжженный, исчерпанный.       Чу Ян слишком долго использовал ментальное онемение, которое даровала Стигмата, чтобы спастись от невыносимой боли, накрывавшей его каждый раз, когда возвращалась эмпатия. Постепенно его душа и его запах последовали за этим состоянием, стираясь и истончаясь.       Он всегда считал, что отказ от сопереживания — самая малая цена, которую можно заплатить. Но теперь он осознал: это была самая страшная цена из всех. В итоге ты перестаешь быть собой, превращаясь в бездумное, бесчувственное чудовище. В машину, которая исполняет приказы, не имея собственной цели.       Он был окончательно сломлен, и даже Линь Ци не смог бы его спасти.       «Если выжить должен только один Чу Ян, неужели это должна быть такая искалеченная версия, как я?» — беззвучно спросил он самого себя.       Пожиратель не проронил ни слова, и выражение его лица осталось прежним, но Линь Ци внезапно почувствовал, как аромат вокруг на мгновение стал пронзительно ярким. Нахлынула глубокая, беспросветная печаль — резкий запах абсента, разлившийся в воздухе.       У Линь Ци болезненно сжалось сердце.       Пусть перед ним был не его Чу Ян, он кожей чувствовал, насколько этот человек был похож на того, прежнего Сяо Яна. Если бы он позволил своему возлюбленному пройти через то же самое, тот стал бы точно таким же.       Ему было невыносимо жаль этого человека. В то же время он злился на свою версию из той реальности: за то, что не смог защитить этого Чу Яна, за то, что позволил ему превратиться в тень самого себя.       Линь Ци колебался, стоит ли пытаться его утешить. В конце концов, он всё еще не до конца понимал истинные мотивы Пожирателя. Он взял его с собой в Лондон лишь для того, чтобы тот всегда был под присмотром — Линь Ци не мог допустить, чтобы какая-либо информация утекла к врагу и поставила под удар Сяо Яна, оставшегося в лагере Пожирателей. Хотя этот Чу Ян и твердил, что у них с двойником есть сделка и план, кто мог гарантировать, что всё это не хитроумная ловушка?       Но с другой стороны... это всё равно был Чу Ян. Пусть даже Стигмата выжгла в нем эмпатию, он оставался собой.       Чу Ян не причинит ему вреда, чего бы это ни стоило. Даже если в нем не осталось чувств, для Линь Ци он всегда сделает исключение.       Раздираемый этими противоречиями, Линь Ци так и не проронил ни слова.       Самолет, вопреки опасениям, благополучно приземлился в лондонском аэропорту. Вторжение Пожирателей парализовало авиасообщение по всему миру: большинство гражданских рейсов отменили, уступив небо военным бортам, которые непрерывно доставляли припасы или вылетали на бомбардировки опорных пунктов врага. Их самолет смог взлететь только благодаря связям Совета Старейшин в правительстве, но даже это не гарантировало полной безопасности в воздухе.       Ходили слухи, что США предложили ООН нанести массированный удар межконтинентальными ракетами по всем городам, захваченным Пожирателями. Эту инициативу заблокировали многие страны: в оккупированных зонах всё еще оставались тысячи мирных жителей, которые не успели эвакуироваться.       Бай Хунъюй уже подготовил машину — иссиня-черный «Линкольн». Кроме водителя, их встречали двое англичан, мужчина и женщина. Бай Хунъюй приветствовал их как старых знакомых. Сопровождающие вели себя с Линь Ци подчеркнуто почтительно; на их лицах не было заискивающих улыбок, но страх и глубокое уважение, которые они испытывали к нему, были почти осязаемы.       Лондон задыхался в многокилометровых пробках. Огромный поток машин медленно протискивался сквозь городские артерии, стремясь выбраться вон. Обочины были забиты людьми: они толкались и притирались друг к другу, согнувшись под тяжестью рюкзаков и баулов всех мастей — словно бесконечная вереница муравьев, из последних сил ползущая вперед.       — Что здесь происходит? — недоуменно спросил Бай Хунъюй.       — Ходят слухи, что Пожиратели готовят вторжение в Лондон, — ответил один из англичан. — Многие решили искать убежища за пределами города.       — Слухи? — хмыкнул Бай Хунъюй. — И откуда они поползли?       — Не имею ни малейшего понятия.       — Хм, наверняка очередная чушь, — он скрестил руки на груди и откинулся на спинку сиденья, искоса поглядывая на Линь Ци.       — Скоро увидишься с отцом. Есть какие-то особые предчувствия? — с притворным интересом спросил Бай Хунъюй, склонив голову набок.       Линь Ци бросил на него раздраженный взгляд, но промолчал.       — Ваши отношения — пожалуй, самая странная связь отца и сына, которую я когда-либо встречал, — Бай Хунъюй перевел взгляд на Чу Яна и съязвил: — А ты вроде как идешь на официальное знакомство с родителем. Не хочешь одеться подобающе случаю?       Чу Ян повернул голову и одарил его ледяной улыбкой:       — Ну, познакомлюсь, и что дальше? Ты ведь не поэтому предал своего учителя и переметнулся к его отцу? Неужели надеялся, что если угодишь папочке, то сын в тебя влюбится?       От этих слов лицо Бай Хунъюя мгновенно налилось багровым гневом, а уголки губ Линь Ци невольно дрогнули в едва заметной усмешке.       Сяо-Яну стоило этому поучиться у Чу Яна.       Дом Линь Цяо стоял на берегу Темзы — трехэтажное викторианское здание, пропитанное историей. Красный кирпич зарос многолетним мхом, который не столько портил фасад, сколько подчеркивал его почтенный возраст.       Старый слуга, похожий на дворецкого, открыл им дверь и проводил вверх по пахнущей деревом лестнице на второй этаж. Высокие сводчатые окна выходили на широкую Темзу. Солнечный свет лился сквозь чистые стекла на классический темно-зеленый персидский ковер. Легкий ветерок доносил запах реки через приоткрытые створки, шевеля газовые занавески и ероша волосы мужчины, который сидел в кресле с книгой.       Прошло пять лет с тех пор, как Линь Ци в последний раз видел Линь Цяо в здравом уме, и тот ни капли не изменился. Красивое, но ледяное лицо, широкие плечи — его тело дышало вековой мощью и непостижимой глубиной, не вяжущейся с внешностью. Мужчина повернул голову и, завидев сына, лишь закрыл книгу.       — Ты пришел, — кивнул он.       Линь Ци холодно уставился на него.       Бай Хунъюй, напротив, подошел к Линь Цяо, опустился на одно колено и поцеловал кольцо на его пальце, словно приветствуя Верховного магистра Совета Старейшин.       — Мастер.       Линь Цяо едва заметно кивнул Бай Хунъюю:       — Хунъюй, ты хорошо потрудился.       В глазах Бай Хунъюя, услышавшего похвалу, промелькнула радость.       Все эти годы он наверняка беспрестанно докладывал Линь Цяо о делах Совета Старейшин и Четырех Великих Орденов, и особенно — о состоянии Линь Ци.       Линь Цяо повернулся к дворецкому:       — Подготовь комнаты для Хунъюя и господина Чу. — Затем он обратился к Бай Хунъюю: — Иди отдохни.       Бай Хунъюй понял, что Линь Цяо хочет поговорить с сыном наедине, и послушно удалился.       Линь Цяо мазнул взглядом по Линь Ци, но его внимание снова переключилось на Чу Яна. Тот не отвел глаз и уставился на него в упор.       — Это ты запер меня в том месте? — без лишних предисловий спросил Линь Ци.       Линь Цяо ответил вопросом на вопрос: — Да. Будь ты достаточно умен, ты бы остался там и не высовывался.       — Что именно ты сказал Сяо Яну? — Линь Ци подавлял гнев, но его взгляд уже полыхал.       Линь Цяо с усмешкой произнес: — Он стоит прямо рядом с тобой, почему бы тебе не спросить его самого?       — Я хочу услышать это из твоих уст.       Линь Цяо вздохнул: — Тебе уже больше сотни лет, когда ты наконец повзрослеешь? Даже Чу Ян понимает мою правоту. Вы двое не можете сосуществовать. Особенно пока он недостаточно силен.       — Почему? — Линь Ци шагнул к отцу, вечно холодному и отстраненному. — Тебе никогда не было до меня дела, с чего вдруг такой интерес?       За всю жизнь он видел Линь Цяо от силы несколько раз. На памяти Линь Ци отец ни разу ему не улыбнулся, не погладил по голове и не спросил, как успехи в школе. До тринадцати лет он все еще питал странную привязанность к таинственному отцу: чем недоступнее тот был, тем больше Линь Ци дорожил редкими встречами.       Он вспомнил, как в школе задали сочинение об отцах. Учитель добавил, что если по какой-то причине написать об отце не получается, можно выбрать темой мать. Линь Ци колебался несколько часов, а затем тихо набрал номер коммутатора на домашнем телефоне. Пока он ждал, когда оператор установит связь, в голове раз за разом мелькала мысль повесить трубку, но в итоге желание поговорить с отцом победило — сгодился бы любой предлог.       Когда Линь Цяо поднял трубку, сердце Линь Ци испуганно забилось.       Голос Линь Цяо был, как всегда, низким и глубоким, с насухо выветренным, холодным обаянием: — Алло?       — Папа.       — В чем дело?       — Учитель задал нам сочинение об отцах, можно задать тебе несколько вопросов? — чем дольше Линь Ци говорил, тем более странным казался ему собственный тон. Он ведь разговаривал с родным отцом, но со стороны это звучало так, будто случайный журналист напрашивается на интервью к совершенно незнакомому человеку.       Линь Цяо вздохнул. От одного этого звука сердце Линь Ци сжалось — будто он не имел права беспокоить его по таким пустякам.       Он посмотрел на листок бумаги, который сжимал в руке; там уже было набросано несколько вопросов, и вдруг почувствовал себя глупо. Вопросы были такими: «Что ты почувствовал, когда узнал, что станешь отцом?», «Каким в твоем представлении должен быть идеальный сын?», «Чего ты ждешь от своих потомков?», «Чем ты увлекаешься?».       Он хотел знать ответы не ради школьной статьи — он хотел знать их для себя.       Ему хотелось понять, кем он был для своего отца на самом деле. Почему тот не навещал его даже в день рождения? Почему ему не было дела ни до него, ни до матери — притом что мать ради него когда-то отказалась от титула принцессы? Эти вопросы копились в нем с тех пор, как он начал что-то осознавать, но задать их Линь Ци не решался. Он чувствовал: мать не сможет на них ответить, а расспросы лишь расстроят ее. Постепенно эти странности стали восприниматься как нечто само собой разумеющееся, став частью жизни, которая больше не требовала объяснений.       И все же ему хотелось знать ответы.       Но все это желание испарилось, стоило услышать тот самый вздох.       — О чем ты хотел спросить? — подал голос Линь Цяо.       — Да так, ничего. Извини, — ответил Линь Ци.       И повесил трубку.       Линь Цяо и раньше пропускал дни рождения сына и семейные праздники, раз за разом принося лишь разочарование, но по какой-то причине именно тот звонок врезался в память отчетливее всего. После того разговора Линь Ци перестал грезить о нормальных отношениях отца и сына — о ком-то строгом, но заботливом. Он принял их связь такой, какой она была: взаимным отчуждением, больше подходящим двум незнакомцам.       Так продолжалось до тех пор, пока несколько лет назад Линь Цяо внезапно не потребовал запечатать силу наблюдения сына и не заставил Совет Старейшин отстранить Линь Ци от всех должностей.       После этого Линь Цяо еще не раз вмешивался в его жизнь, а позже и вовсе собственноручно запечатал его силу, вынудив расстаться с Чу Яном.       Эта запоздалая «забота» вызывала у Линь Ци только ярость.       — Ты — наша последняя надежда.       Так Линь Цяо ответил на вопрос сына.       То же самое говорил дед Чу Яна во Вратах Картера. Тогда Линь Ци думал, что старик просто возлагает на них надежды, веря, что они не повторят ошибок иных реальностей. Но теперь эти слова прозвучали так, будто в них крылся совсем иной смысл.       — Я хочу знать правду. Всю правду, — Линь Ци стоял перед отцом. Почти одинаковый рост, похожие лица — один разгорячен, другой спокоен, но сын больше не чувствовал себя слабым. — Что на самом деле произошло между тобой и дедом Чу Яна? Почему это должны быть мы с ним? Почему я должен умереть? И… кто ты, черт возьми, такой?       Подозрения закрались в его душу давно. Сила наблюдения Линь Цяо была непостижимой — скорее всего, шестого уровня. Но Бог Порядка не позволил бы Наблюдателям шестого уровня существовать, ведь это вызвало бы чудовищную нестабильность. Их мощь, граничащая с созиданием, неминуемо привела бы к окончательному коллапсу.       Однако Линь Цяо был жив и здоров. Линь Ци никогда не видел, чтобы тот использовал Стигматы вроде Цветов из Иных Миров, но отец оставался молодым и не подавал признаков старения.       К тому же казалось, что Линь Цяо скован множеством странных «правил». Например, он не мог напрямую вмешиваться в решения Четырех Великих Орденов или в дела реальностей, пока ситуация не становилась критической. Кто наложил на него эти ограничения?       Линь Цяо посмотрел на сына, свою последнюю плоть и кровь. Его темные глаза давили на Линь Ци с тяжестью в тысячу фунтов. Внезапно даже свет в комнате, казалось, померк.       Чу Ян молча стоял в углу, словно тень.       Наконец Линь Цяо произнес: — Пора.       С этими словами он поднял руку, будто хватая в воздухе невидимую нить, и медленно потянул ее вниз. В тот же миг реальность исказилась.       За окном, над залитой солнцем Темзой, начал стремительно сгущаться мрак. Свет исчез, а вместе с ним испарилось и раннее летнее тепло. Запах воздуха изменился — ноздри наполнил сухой, безжизненный дух пустоты.       Все в комнате стало быстро ветшать. Деревянные панели на стенах покрылись плесенью и гнилью, обросли грибком и мхом. Обои облезали огромными лоскутами, обнажая прогнившее основание. Половицы рассохлись и провалились, зияя черными дырами, а вышитый атлас дивана на изогнутых ножках мгновенно засалился и покрылся пылью.       За окном, под почерневшим небом, лежали руины Лондона. Город превратился в обломки, которые обрывались, не доходя до горизонта.       Края города стали призрачными, расплывчатыми, словно клубы дыма. Вдалеке вращался гигантский туманный вихрь. Неопределимые всполохи света сливались в спиральные рукава, охватывающие целую вселенную. В центре воронки зияла темная дыра, похожая на безумный глаз. Стоило всмотреться в нее подольше, как в уме пробуждались ярость, злоба и глубокое горе.       Это была уже не их родная реальность.       Линь Цяо повернулся к гигантскому вихрю, который взирал на них с небес, вызывая леденящий ужас.       — Это умирающая реальность, уничтоженная Пожирателями, — тихо произнес он. — Пожиратели покинули это место, и для Бога Порядка оно больше не существует. Еще день, и эта реальность исчезнет окончательно. Все, что я скажу здесь, не узнает никто, кроме нас троих.       Он сделал паузу и добавил: — Линь Ци, я никогда не показывал тебе, как выгляжу на самом деле.       С этими словами Линь Цяо обернулся.       Линь Ци и Чу Ян мгновенно затаили дыхание от шока. По их телам, точно электрический разряд, прошла дрожь.