Мистика в прямом эфире

      Спустя много-много лет после того, как их пути разошлись, и даже после того, как Чу Юй исчез из всех реальностей, Линь Цяо всё еще помнил тот вечер, когда они вместе ходили в кино. Чу Юй был в светло-сером костюме-тройке и фетровой шляпе. Он стоял под уличным фонарем, выпрямив спину, и с легкой улыбкой наблюдал за толпой беснующихся молодых англичан, переходящих улицу. В тот миг Линь Цяо внезапно почувствовал: ни огни ночного города, ни людские потоки не могли затмить едва уловимое мерцание, исходящее от Чу Юя. В этом мире суеты и пафоса его было так легко найти.       Линь Цяо подошел к нему, опираясь на трость, и спросил, на что тот смотрит.       Чу Юй ответил, что любуется оживленной толпой.       — Что в ней такого?       — Эта улица полна жизни. Мне нравятся шумные места.       Чу Юй любил людную суету, но сам никогда не был ее частью. Он был творцом, созидающим звуки, но при этом всегда нес в себе непроницаемое спокойствие.       Они вместе дошли до кинотеатра и посмотрели новинку — «2001 год: Космическая одиссея». Фильм слыл заумным, и уже к середине в зале послышался храп. Порой он достигал таких пиков, что по рядам пробегал смешок.       Чу Юй тоже не удержался, негромко рассмеявшись.       В финале картины астронавт под торжествующую музыку погрузился в безумный калейдоскоп красок, в стремительном темпе пережил старость, немощь и смерть, чтобы в итоге переродиться в младенца, парящего во вселенной. Когда зажегся свет, Линь Цяо повернул голову и увидел, что Чу Юй всё еще заворожен увиденным.       После ужина они отправились в ресторан неподалеку. Чу Юй вздохнул: — Я видел не так много фильмов Кубрика, но… он определенно был мультивселенским наблюдателем. Выдающаяся работа.       — Вообще-то так и есть, — ответил Линь Цяо. — Но он отказался вступать в Совет Старейшин.       — Это можно понять, — пошутил Чу Юй. — Он сделал очень мудрый выбор.       — А ты? Жалеешь об этом?       — Не особо. Мы ведь не всегда сами выбираем, вступать нам или нет, верно? Возможно, всё это срежиссировано Всезнающим Богом, который ловко подстраивает события, чтобы подтолкнуть нас к определенному решению. А то, что мы принимаем за свободу воли — лишь иллюзия.       — Не знаю насчет остального, но пригласить тебя в кино и на ужин было моим личным решением, — Линь Цяо улыбнулся и отхлебнул вина. Капли остались на губах, сделав их ярче и добавив капельку эксцентричности его холодному лицу.       Чу Юй посмотрел на фуа-гра перед собой, и уголки его губ поползли вверх: — Откуда вы знаете? Может, это тоже устроено богами. Вдруг в каждой реальности вы приглашаете меня в кино и на ужин.       Линь Цяо не стал спорить, лишь усмехнулся: — Разве людям не нравится чувствовать, что всё предопределено судьбой?       — Людям? Вы говорите так, будто сами к ним не относитесь, — Чу Юй отрезал кусочек фуа-гра. — Если бы всё было неизбежно, это значило бы, что у нас с самого начала нет выбора. Это было бы довольно прискорбно.       Если всё предначертано заранее, то если двое влюбляются друг в друга в каждой реальности — настоящая ли это любовь?       Или же это был единственный выбор, оставленный им богами, которые вели их сквозь череду тщательно срежиссированных событий?       Линь Цяо подумал о собственном сыне и его предрешенной гибели.       Чу Ян вовсе не был возлюбленным Линь Ци — он был оружием, созданным, чтобы убить его. И всё же дед этого «оружия» сидел прямо перед ним, не ведая об истине.       Если бы Линь Цяо убил сына Чу Юя — отца Чу Яна, — смог бы он разорвать эту цепь реинкарнаций? Но если Чу Ян был одним из «близнецов», назначенных самим Йог-Сототом, не разрушит ли его смерть планы самого Всезнающего Бога?       Тем вечером, после ужина, Линь Цяо попросил водителя отвезти Чу Юя домой, но сам заходить не стал. Время от времени он приглашал Чу Юя на конные прогулки за город, на концерты, в оперу или просто на чашку кофе. Постепенно и Чу Юй стал звать Линь Цяо на свои выступления, приглашать домой, чтобы угостить собственноручно приготовленным ужином, или звал посидеть на склоне холма, наблюдая издалека за женщинами, собиравшими хлопок в долине.       Между ними не было никакой близости, которая нарушила бы границы приличий. Их общение оставалось легким, а случайные прикосновения были редкостью. Разговоры всегда текли неспешно, словно невзначай, но при этом они могли говорить по душам часами, делясь тонкими чувствами, которые другие вряд ли смогли бы понять.       Линь Цяо постепенно пристрастился к этому чувству — быть рядом. За долгие эпохи спячки и тысячи лет среди людей он впервые был так глубоко погружен в человеческую жизнь, словно ему самому не хватало «человечности». Он ел трижды в день, дышал и спал как человек, и даже видел сны. И хотя его сны, обрети они плоть, могли бы расплавить чей угодно разум и свести с ума, Линь Цяо чувствовал, что становится всё больше похож на смертного.       Люди были поистине странными созданиями: со своими сложными и богатыми эмоциями, полные противоречий и неопределенности, они несли на себе отпечатки хаоса, будучи при этом ведомыми силой Бога Порядка. По сравнению с божественными расами у них не было явных преимуществ, и всё же они таили в себе бесчисленные скрытые возможности.       Однажды, когда они катались верхом за городом, их застал проливной дождь. Им ничего не оставалось, кроме как укрыться под старым дубом, где они всё равно вымокли до нитки. Линь Цяо повернул голову и посмотрел на Чу Юя: тот откинул назад влажные волосы, открыв мягкое, красивое лицо, над которым время было не властно. В груди Линь Цяо что-то дрогнуло — будто его человеческое сердце забилось впервые в жизни.              Почувствовав на себе взгляд, Чу Юй обернулся: — Что-то не так?              Линь Цяо придвинулся ближе, уперся рукой в ствол дерева рядом с головой Чу Юя и произнес хриплым, низким голосом: — Я хочу тебя поцеловать. Можно?       Глаза Чу Юя слегка расширились, и густой румянец разлился от ушей к самым щекам. Спустя долгую паузу он взглянул на него с легким раздражением, неловко отвел взор и произнес по-английски: — Took you long enough. (Долго же ты собирался).       Вероятно, ему было слишком неловко говорить это на родном языке.       Линь Цяо обхватил Чу Юя за талию и глубоко поцеловал эти бледные губы.       Они официально начали встречаться. В этот раз всё было совсем не так, как когда-то с Мэри. Тогда у него не было ни малейшего желания становиться человеком; он предложил Мэри брак лишь потому, что такова была воля Бога. Он не питал к ней неприязни, она приняла тот факт, что он не способен на любовь, и они жили в атмосфере взаимного уважения. Он не ограничивал ее свободу и расходы, не заводил любовниц на стороне, как другие мужья из их круга. Тогда он думал, что именно так и должен выглядеть человеческий брак. Он и понятия не имел, каким ударом для любящей женщины было его безразличие, и как ранила его отстраненность ребенка, жаждущего отцовской любви.       И вот теперь все те чувства, в которых он задолжал миру, возвращались к нему сполна. Иногда, когда Чу Юю приходилось улетать в другую страну для расследования, Линь Цяо мог сорваться и полететь ночным рейсом следом, лишь бы увидеть его. И хотя он всегда находил для этого какой-нибудь веский повод, по смеющимся глазам Чу Юя он понимал: обмануть его невозможно.       Многие заметили, что в последнее время Советник стал подозрительно часто наведываться в Совет Старейшин.       А затем случился момент, когда Линь Ци застукал их с Чу Юем во время поцелуя.       Линь Цяо не ожидал, что реакция сына будет настолько резкой.       Мать Линь Ци была мертва уже несколько десятилетий, сам он давно вырос, и Линь Цяо полагал, что его отношения с Чу Юем никак не заденут сына. В конце концов, это был первый человек рядом с ним за столько лет. И хотя это был мужчина — что многим людям казалось неприемлемым, — Линь Ци явно не был из тех, кого смутил бы подобный аспект.       Поэтому он не понимал, почему в тот миг от Линь Ци исходили такие волны ярости и… печали.       Почему он грустил?       Разве он не хотел, чтобы его отец был счастлив?       Особенно остро вопрос встал позже, когда Линь Ци начал вставлять Чу Юю палки в колеса на каждом собрании, споря с ним по любому поводу. Постепенно это начало раздражать Линь Цяо. Он уже собирался жестко предупредить сына, чтобы тот прекратил устраивать сцены, но Чу Юй его остановил.       — Тебе не кажется, что у него есть полное право злиться? — Чу Юй серьезно посмотрел на него. — С самого детства он старался быть хорошим сыном, но не получал от тебя ни капли внимания. А теперь ты отдаешь мне всё то, чего он и его мать всегда так страстно желали. Будь я на месте Линь Ци, я бы, наверное, выкинул штуку и похуже.       Линь Цяо нахмурился: — Ты винишь меня?       — Я не виню тебя. Просто я и сам отец, — прошептал Чу Юй. — Я готов на все, чтобы защитить своего ребенка. Я не знаю, как всё складывалось тогда, но верю, что у тебя были свои причины.       Линь Цяо спросил: — А если причин не было? Что, если я просто не так уж сильно любил своего ребенка?       В глазах Чу Юя промелькнула печаль: — Любовь нельзя навязать. Но если бы ты действительно его не любил, тебя бы так не задевала его реакция.       Любовь к потомству была инстинктом выживания, вшитым в человеческие гены. Но существам вроде него, рожденным из плоти Бога Хаоса, не было нужды в таких примитивных и низменных эмоциях, порожденных скачками гормонов и биохимическими реакциями.       Но если так, то чем была его привязанность к Чу Юю? Просто имитацией? И если ему действительно было всё равно, почему он несколько раз пытался спасти Линь Ци и даже зашел так далеко, что пытался убить Чу Яна, хотя оба они были частью замысла Йог-Сотота?       Враждебность Линь Ци к Чу Юю продлилась недолго, и со временем он постепенно принял его.       Дни шли, и Линь Цяо всё глубже погружался в иллюзию человеческого бытия, в то странное и непрерывное тепло, которое он чувствовал рядом с Чу Юем. Пока однажды он не осознал: сыну Чу Юя, Чу Сяню, уже исполнилось семь лет. До рождения Чу Яна было еще далеко, но сила наблюдения Чу Сяня должна была пробудиться около восьми лет. Избавиться от мультивселенского наблюдателя до его пробуждения было гораздо проще, чем иметь дело с молодым наблюдателем высокого ранга, чья сила могла выйти из-под контроля.       Проблема заключалась в том, что ему снова было невыносимо трудно нанести удар.       Он совершил ошибку. Ему никогда не следовало сближаться с Чу Юем. Он планировал подобраться к нему лишь для того, чтобы изучить слабости и найти возможность убить его сына, но постепенно он совсем позабыл о собственном плане.       Он начал отдаляться от Чу Юя, избегая встреч. Когда тот звал его на ужин, он отвечал, что занят; когда приглашал в кино — находил тот же предлог. Он повторял ту же схему, что когда-то с Мэри и Линь Ци. В этом искусстве отчуждения ему не было равных. Чу Юй всегда держался спокойно и с пониманием, но всё чаще Линь Цяо замечал в глубине его ясных глаз разочарование и печаль, которые тому больше не удавалось скрывать.       Со временем Чу Юй, словно всё осознав, перестал делать шаги навстречу.       Так продолжалось до тех пор, пока в Антарктике не объявилось чудовище-людоед. Целая исследовательская станция была уничтожена за одну ночь: не осталось ничего, кроме запекшейся крови и обрывков человеческих тел. Чу Юю приказали провести расследование, и вскоре выяснилось, что им противостоит одна из самых кровожадных и опасных божественных рас — Гноф-кехи. Казалось, они бежали из умирающей реальности, и этот переход окончательно лишил их рассудка, сделав запредельно жестокими. Эти существа в два-три раза выше человека, покрыты густой белой шерстью и издалека напоминают медведей, но способны ходить прямо; на голове у них пара длинных рогов, а черты лица — плоские и пугающе человекоподобные. Гноф-кехи невероятно сильны, невосприимчивы к холоду и стремительны — на ледяных полях они мелькают белыми фантомами, летящими по ветру.       Один Гноф-кех — это вызов. Но в этот раз команда столкнулась с целой стаей.       Связь с группой Чу Юя прервалась. В Совете многие уже считали их погибшими. Когда эта новость дошла до Линь Цяо, он опомнился, уже сидя в самолете, летящем к Южному полюсу.       Мысль о том, что бледная, мягкая кожа Чу Юя может быть растерзана беспощадными когтями, что его живот вспорют, а эти уродливые твари будут с аппетитом пожирать его внутренности, заставляла мороз бежать по коже и рождала чувство, граничащее с паникой.       В порыве этого неистового беспокойства он даже не взял с собой последователей. Ему было плевать на всё остальное.       К счастью, он нашел его. Чу Юй прятался в герметичном подвале антарктической станции, а снаружи всё было усеяно телами Гноф-кехов и наблюдателей Совета. Чу Юй использовал свою Стигмату на пределе возможностей, что погрузило его в глубокий транс; когда он увидел Линь Цяо, то поначалу даже не узнал его.       Линь Цяо почувствовал, как его сердце сковал могильный холод. По крайней мере, так оно и было бы, имей он сердце на самом деле.       — Юй, это я, Линь Цяо, — он заговорил так мягко, как только мог, и осторожно протянул руку. — Мы вместе ходили в кино.       Чу Юй нахмурился, в его взгляде читалась настороженность, но он не проявлял агрессии — вероятно, Линь Цяо показался ему смутно знакомым. Рука Линь Цяо в перчатке накрыла ладонь Чу Юя, и, видя, что тот не отпрянул, он придвинулся ближе: — Ты ранен?       Чу Юй покачал головой, всё еще напряженно о чем-то размышляя. Постепенно в его зрачках вспыхнул свет узнавания: — Линь Цяо… Линь Цяо!       Он крепко прижался к нему.       Чу Юй редко проявлял инициативу в близости, и от этого внезапного страстного объятия по телу Линь Цяо разлилось давно забытое, обжигающее покалывание. Он обнял Чу Юя в ответ и с облегчением выдохнул.       Он был рад. Так безмерно рад, что Чу Юй цел…       Пожалуй, это был первый раз в его жизни, когда он познал истинный страх. Прижимая к себе теплое человеческое тело, он поклялся, что больше никогда не допустит подобного чувства.       После инцидента с Гноф-кехами их роман вернулся в прежнее русло: чувства медленно бродили и разгорались, оставаясь сдержанными, глубокими и искренними. Порой Линь Цяо даже доверял Чу Юю тайны, выходящие за рамки познания смертных, и заклинания, ведомые лишь богам. Это не было намеренным шагом — слова сами срывались с губ во время их бесед. Чу Юй был очарован этими откровениями и в конце концов даже сумел самостоятельно создать подобие Врат Картера.       Позже Линь Цяо задавался вопросом: не подсознательно ли он раскрывал эти секреты? Быть может, он хотел, чтобы Чу Юй сам всё выяснил?       Так и случилось. Получив способность заглядывать в воспоминания о себе из других реальностей, Чу Юй обнаружил тупик, в который зашли Линь Ци и Чу Ян, а также попытки Линь Цяо убить последнего.       Когда Чу Юй потребовал объяснений, Линь Цяо признался во всём.       Утаив лишь свою истинную сущность, он изложил остальную часть замысла Йог-Сотота. Он рассказал, что в других мирах родится еще множество Чу Янов, в то время как воплощений Линь Ци становится всё меньше. Чтобы воля Бога Энтропии свершилась, они должны спасти хотя бы одного Линь Ци.       Чу Юй смотрел на него с недоверием, словно видел перед собой чужака. Свет в его глазах мерк и рассыпался, отражая то, как в этот миг вдребезги разбивалось его сердце.       — Так вот ради чего ты сблизился со мной? — голос Чу Юя дрожал от едва сдерживаемой боли. — Чтобы убить моего внука?.. Нет… Ты хочешь задушить саму возможность его появления. Ты хочешь убить моего сына!