Резонанс

Черные глаза глотнули взгляд

…

Всё до капли проглотил зрачок.

И стою.

И течет твоя душа в мою.

М. Цветаева

Еще со школьной скамьи Том виртуозно владел легилименцией, и почти с самого появления Гарри в Лютном переулке испытывал искушение залезть к нему в голову. Он привык бесцеремонно грабить чужую память, стирая следы своего присутствия так чисто, что жертвы чувствовали лишь внезапную пустоту и растерянность. Однако с Поттером все было не так просто. Том опасался, что тот заметит непрошеное ментальное вторжение и это разрушит хрупкое доверие, которое, как он надеялся, ему удалось завоевать. У него были свои планы на Гарри и он не хотел, чтобы эта рыбка сорвалась с крючка раньше времени.  — Напомни еще раз, как она называется? — Гарри встал на цыпочки и осветил огоньком люмоса пыльные корешки. — «Черное солнце Дуата: Откровения бога Нехебкау» — отозвался Том. Его голос в этом тесном пространстве казался пугающе близким. — И о чем она? — полюбопытствовал Гарри, лишь бы отвлечься от горячего тела Тома, который то и дело касался его, роясь на противоположной полке. — Нехебкау… — Том произнес это имя задумчиво, и даже несколько мечтательно, — это один их египетских богов, впрочем не слишком известный. Древние изображали его обычно в виде змея с ногами, либо человека с головой змея. Его имя означает буквально «Тот, кто связывает души». У египтян вообще-то была очень сложная концепция души, если хочешь, я как-нибудь расскажу тебе об этом. Так вот, Нехебкау после смерти человека соединял «ка» — это часть души, связанная с жизненной силой, и физическое тело. Он же стоял во вратах Дуата, был одним из судий на загробном суде Осириса, а еще по легенде, для того, чтобы обрести силу, он поглотил семь кобр, — улыбнулся Том, и Гарри подумалось, что Реддл мог бы быть отличным лектором. Он говорил легко, понятно и увлеченно. И еще у него был приятный, очень приятный голос.  — Да уж, интересное божество. А что такое Дуат? Что-то вроде загробного мира? — Да, именно так египтяне называли загробный мир, — Том внезапно замолчал, вытаскивая какую-то книгу с полки, сдувая с нее пыль и освещая название огоньком люмоса. Осмотрев ее, он продолжил, — как я и сказал, считалось, что если Нехебкау признает тебя достойным, то он свяжет после смерти твое «ка» и «хат», так называли физическое тело, вместилище души, то есть дарует загробную жизнь. Но гораздо интереснее другие ритуалы, тайные конечно, которые проводили некоторые жрецы древнего Египта. Общий их смысл был в том, что если Нехебкау свяжет твою «ка» и тело при жизни, то ты никогда не умрешь. Тогда ты сам станешь подобен богу — вечным, цельным и бессмертным. Том ощутил, как тело Гарри рядом напряглось. В этой удушающей близости голос Поттера прозвучал неожиданно глухо: — И почему это так тебя интересует? Хочешь жить вечно?  Том развернулся, и Гарри в тот же миг вскинул голову, ловя его взгляд. В тесноте прохода они оказались зажаты почти лицом к лицу; так близко, что можно было разглядеть каждую искорку в радужке глаз напротив. Рот Тома перекосила опасная усмешка: — А кто же этого не хочет, Гарри? Неужели ты не хочешь? Том будет щедр. Если Гарри признает его величие и окажется достойным занять место рядом, он, быть может, дарует ключ от вечности и ему. Однако в упрямом  взгляде Поттера читалась брезгливость, граничащая с отвращением. Будто Том спрашивал его не о самой желанной вещи в мире, а о чем-то грязном и мерзком.  — Не хочу.  Ответ Поттера в тишине подвала прозвучал как пощечина. Разум Тома отказывался принимать сказанное. «Не хочу?!» Только безумец может отвергать бессмертие, да еще с таким пренебрежением! В этот раз Гарри не лгал, и Том чувствовал это. Они стояли вплотную, их тела соприкасались, и он видел, как лихорадочно забилась жилка на шее Гарри, как участилось его дыхание. Том чувствовал себя так, как будто Гарри своим отказом от вечной жизни оскорбил его лично.  Маска учтивого любопытства мгновенно слетела с лица Реддла. Правильные, тонкие черты исказились презрительной злостью. Он ненавидел не понимать. И сейчас он именно не понимал: как смеет этот мальчишка отвергать то, что веками искали величайшие жрецы и маги?! Кем этот Поттер себя возомнил? В его душе мгновенно вскипела ярость. Том в гневе буквально вжал Гарри в стеллаж,  жалобно заскрипевший под весом их тел. В глазах его полыхало адское пламя: — Не хочешь?! Почему нет?! — прошипел он, сам не заметив, как перешёл на парселтанг. В этот момент он выглядел совершенно одержимым. — Отвечай! — он тряхнул Гарри за плечи. — Потому что есть вещи хуже смерти! — выпалил не ожидавший такой агрессии Гарри Тому в лицо, отталкивая его в ответ, чтобы вернуть себе хоть немного личного пространства. — Лучше умереть, чем жить вечно и провожать в могилу одного за другим всех, кого ты любишь! — В его голосе звенела обнаженная, живая боль. — Любишь?! — Том разразился злым смехом, эхом ударившим в своды подвала, отчего он звучал особенно жутко, — Ты что, Поттер, веришь в эти сказки для слабоумных?! И ради этого ты готов сдаться смерти?! — А ты готов сдаться своему страху! Ты просто боишься, — сказал Гарри, глядя прямо в расширенные зрачки врага, — боишься смерти, Том. И в этот момент, одержимый яростью, Реддл поддался соблазну. Пока Гарри был захвачен врасплох его агрессивной, двусмысленной близостью, Том поймал его взгляд и удержал. Зелёные глаза за стеклами очков, полные боли и гнева, против его собственных — холодных, бездонных, поглощающих свет, с алыми искрами вокруг зрачка. Действуя как можно более осторожно и незаметно, он проскользнул в сознание Гарри. И оказался не готов к тому, что увидит. И еще более не готов к тому, что почувствует. Вспышка зеленого света, ослепительного и ужасающего. Женский обрывающийся крик. Падающее тело. Война, люди в масках, дым, какие-то смутно знакомые очертания горящих руин, длинные рыжие волосы, усыпанные пеплом. И всепроникающий, леденящий холод, холод смерти, горя и бесконечной потери. Но среди этого ада, в самой сердцевине чужой боли, Том наткнулся на нечто иное. Что-то теплое и упрямое, что хранилось в этих воспоминаниях, как запечатанное сокровище. Это чувство было таким же чуждым и непостижимым для него, как для слепого — понятие цвета.  Оно просто было — огромное, светлое и невероятно сильное, но сама суть ускользала от Тома, оставаясь прекрасной и абсолютно неуловимой загадкой. И оно неистово манило, суля какое-то иное, незнакомое и потому пугающе желанное наслаждение. Ему хотелось почувствовать это еще и еще, но было больно, невыносимо больно находиться в сознании Гарри. Как будто он подобрался слишком близко к источнику этого таинственного тепла, и его душу опалил живой огонь, и кровь в его венах обратилась в огонь, и весь он горел в этом пламени.  Том вынырнул из чужого сознания, словно захлебнувшись. Никогда прежде, применяя легилименцию, он не сталкивался ни с чем подобным: обычно он видел лишь образы и воспоминания, но сейчас на него обрушилась лавина чувств Гарри, и это было слишком. Слишком прекрасно. И слишком больно.  Он попытался собраться и попробовать снова, потянуть за нить, вцепиться в образы, размотать клубок воспоминаний, чтобы увидеть больше, чтобы ощутить это манящее тепло еще раз, и плевать на боль. Но при попытке снова проникнуть в сознание Гарри он наткнулся на стену. Всё, что Том ощущал теперь — это яростное сопротивление. Не страх перед вторжением, а гневный запрет. Гарри дернулся назад, как от удара током. Ударился затылком о полку. В его глазах вспыхнула смертельная ярость и понимание.  «Он почувствовал. Он знает, что я сделал.» Мгновение они стояли вот так, лицом к лицу, в тишине, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием. — Не сссмей, — прошипел Гарри на парселтанге. Это была не просьба, а приказ. Приказ равного или того, кто имеет дерзость считать себя таковым. Том медленно прикрыл глаза и глубоко вдохнул, чтобы вернуть себе самообладание. Его разум лихорадочно работал, анализируя увиденное. Жалел ли он, что поддался соблазну? И да, и нет. Вспышки чужих воспоминаний дали ответы на некоторые вопросы, но породили сотню новых. Погружение в чужие чувства выбило почву из-под ног. О, и это было больно. Нестерпимо больно. Но слишком прекрасно и непонятно, и… Он обдумает все случившееся позже — сейчас важнее всего было успокоить Гарри и усыпить его бдительность, вернуть себе контроль над ситуацией. Чертов Поттер своей феерической глупостью в вопросе бессмертия все же сумел вывести его из себя. Том знал за собой склонность к внезапным вспышкам бешеного, необузданного гнева, которым он был подвержен с самого детства. Однако жизнь заставила его довольно рано научится маскироваться; ради своих целей он мог временно сдерживать эту ярость, изливая ее позже в виде расчетливой изощренной жестокости. Но иногда контроль давал трещину. И сейчас Гарри увидел ту его сторону, которую Том пока не хотел ему показывать: вместо учтивой улыбки коллеги — оскал бешеного разъяренного зверя. Соблазн просто стереть этот эпизод из памяти Поттера был слишком велик, но Том решил больше не рисковать. Нужно было срочно менять тактику. Он снова открыл глаза, и в них теперь была лишь мягкая растерянность, которая так сильно контрастировала с недавней яростью: — Прости меня, Гарри, — произнес Реддл с той обезоруживающей искренностью, которой владел в совершенстве. Он виновато опустил ресницы, пряча торжествующий блеск зрачков. — поверь, это вышло непреднамеренно! Я никогда бы не стал!… Просто, понимаешь, с самого детства у меня получается очень легко проникать в чужой разум, особенно если я сильно взволнован. И вот теперь мы поспорили, я погорячился, а потом… просто засмотрелся в твои глаза и сам не заметил, как граница стерлась, — Том выглядел искренне виноватым.  В отличие от Поттера, он был прекрасным лжецом.  Если бы Гарри не знал, с кем имеет дело, он, пожалуй, поверил бы этой преисполненной сожаления речи.  Словно моля о прощении, Том осторожно взял обе ладони Гарри в свои: — Но зато теперь я понял, — продолжил он тише, с тщательно подобранной деликатностью, — что у тебя… очень личные причины для твоих убеждений. Это сделал Гриндевальд? Прости. Не отвечай. Это не мое дело, —  как бы он не пытался изображать чувства, в его темных, холодных глазах не промелькнуло ни тени искреннего сочувствия или сострадания к чужой боли.  «Не мое дело». Ну конечно. После того как ты «случайно» залез ко мне в голову. Хитрая, изворотливая, скользкая змеюка. Внезапно в памяти всплыло лицо шестнадцатилетнего Тома из дневника, запечатленное в вечном полумраке Тайной комнаты. Тогда он не притворялся. Не скрывал, что не знает ни жалости, ни сострадания. Он все такой же. Гарри вспомнил как недавно Том хладнокровно собирался убить Бродягу, пришедшего к ним на порог. Так же, как тогда хладнокровно натравил василиска на беззащитного маленького Гарри. Все такой же – только еще лживее, хитрее и опаснее.  Гарри ничего не сказал. Том отпустил его ладони, но лишь затем, чтобы в следующее мгновение притянуть его к себе всем телом в якобы утешающем дружеском объятии. Через тонкую ткань рубашки Гарри почувствовал бешеный ритм сердца Тома — или это было его собственное? Шрам отозвался на близость Реддла как и в прошлый раз, приятной нежной прохладой, которая будто прогоняла из головы все грустные мысли и плохие воспоминания. Гарри задохнулся от избытка противоречивых чувств. Его ласково обнимал будущий убийца его родителей и друзей, чудовище, воплощение всего, против чего он сражался. Человек, который только что в порыве ярости вломился в его разум. Но его тело, прижатое к телу врага, твердило другую правду. Гарри отчаянно желал, чтобы кольца удава сомкнулись еще крепче, превращая их в единое целое.  Том медленно провел носом по линии его челюсти, от подбородка до мочки уха, вдыхая его запах. Этот жест, опасно выходящий за грань дружеских объятий, окончательно выбил почву у Гарри из-под ног. Жар разливался по венам, парализуя волю и разум. Ноги стали ватными, в висках застучало. И тогда, в этом одуряющем смешении ненависти и желания, он ощутил не только собственное предательское возбуждение, но и ответное напряжение в теле Тома — твёрдое, недвусмысленное давление там, где их бёдра соприкасались. В тот момент, когда напряжение достигло предела, взгляд Тома скользнул мимо лица Гарри, фокусируясь на чем-то за его спиной. — О... кажется, вот и она, — он разомкнул объятия, потянулся к верхней полке прямо над головой Поттера и выудил из стопки пыльный, переплетенный в темную змеиную кожу фолиант, — полезно иногда отвлечься, чтоб заметить то, что все это время было у тебя под носом. Гарри стоял, оглушенный и растерянный, пытаясь осознать произошедшее. У него что, только что встал на Волдеморта? От одного дружеского — если это можно так назвать — объятия и запаха его кожи. Замечательно. Он, «избранный», «надежда волшебного мира», который должен был прикончить этого ублюдка, вместо этого едва не кончил в штаны от пары минут в его объятиях!  «Земля, разверзнись и поглоти меня прямо здесь, в этом чертовом подвале!» И, Мордред его побери, если это не так, он чувствовал стояк и у Тома! Между тем виновник его терзаний совершенно не выглядел смущенным. Он уже увлеченно перелистывал пожелтевшие страницы найденной книги, подсвечивая себе люмосом. Затем, словно случайно вспомнив о присутствии Гарри, он бросил на него быстрый, ничего не выражающий взгляд и кивнул в сторону лестницы: — Пойдём наверх. Наш уважаемый хозяин, наверное, уже решил, что мы обокрали его и сбежали с самым ценным хламом, — он улыбался, и голос его звучал совершенно ровно и буднично, возвращая Гарри в реальность.