Резонанс

Они остановились у массивной дубовой двери лавки «Боргин и Беркс», которая в свете луны выглядела особенно зловеще. — Ну что же, — негромко произнес Том, — здесь наши пути на сегодня расходятся. Доброй ночи, Гарри. Спасибо, что составил мне компанию.  Гарри уже собирался ответить и уйти в темноту переулка, как вдруг Том наклонился и легко поцеловал его в щеку. Прежде чем Гарри успел понять, что произошло, Реддл скрылся в проеме двери, оставив его стоять столбом на пустой мостовой. Гарри долго смотрел на закрытую дверь, прижав ладонь к щеке. Там, где только что были губы Тома, кожа всё еще горела, а в голове крутилась навязчивая мысль: он пришел сюда, чтобы уничтожить монстра, но с каждым днем всё глубже увязал в его сетях. Его миссия требовала ненависти, сосредоточенности и холодной головы. Но тело, изголодавшееся по ласке, и уставшая от одиночества душа жаждали чего-то совсем другого. Он ненавидел его. Он должен был убить его. Он боялся его. И он хотел его так, что от этой мысли перехватывало дыхание. ***  Гарри поплотнее запахнул мантию, но не успел он сделать и десяти шагов в сторону своего дома, как от глубокой тени подворотни отделилась крупная фигура. Он сжал в кармане палочку, безуспешно пытаясь в темноте рассмотреть лицо незнакомца. Между тем мужчина преградил ему путь, и Гарри почувствовал, что назревают неприятности.  — Хорошо провел вечер, Поттер? — низкий, с хрипотцой голос сочился ядом, и Гарри сразу узнал его. Он уже слышал однажды этот голос, только тогда он звучал льстиво и подобострастно.  — Лестрейндж.  Когда тот шагнул в полосу бледного лунного света, Гарри смог рассмотреть его лучше. Благородное лицо, не лишенное красоты, сейчас было искажено злобой и ревностью. Неужели Лестрейндж весь вечер следил за ними? — Ты… откуда ты знаешь мое имя, грязнокровка? — в его голосе прорезался страх, смешанный с презрением, — Мы не были представлены. — Ты же откуда-то знаешь мое, — быстро нашелся Гарри. Он не собирался церемониться с этим чистокровным болваном.  Лестрейндж опасно приблизился и угрожающе заговорил: — Я знаю не только твое поганое имя, я знаю о тебе всё! Знаю, откуда ты вылез и зачем здесь отираешься! Гарри невесело усмехнулся: — Сомневаюсь. Тогда бы ты держался подальше.  Он был уверен, что Лестрейндж блефует. Откуда этому идиоту, привыкшему лишь смотреть Реддлу в рот, знать хоть что-то стоящее?  Гарри сделал попытку пройти; у него не было ни времени, ни желания выслушивать ревнивые бредни пожирателя смерти. Но Лестрейндж выставил руку, преграждая ему путь. Рукав его мантии чуть приподнялся, обнажая запястье, и Гарри невольно вздрогнул: на его руке блеснул тот самый серебряный браслет из терновых лоз, но сейчас кожа под ним была красной и воспаленной, со свежими, едва зажившими ранами — свидетельство недавнего гнева Тома. — Слушай сюда, ничтожество, — голос Кассиуса был низким, рокочущим от едва сдерживаемой ярости. — Думаешь, раз Лорд Волдеморт снизошел до тебя, он считает тебя ровней? Нет! Ты — просто грязь, случайно прилипшая к его подошве! А я… мы… присягнули ему на крови еще в школе! Ты не успеешь и глазом моргнуть, как наскучишь ему… В его глазах мелькнуло что-то личное, болезненное, но тут же погасло, сменившись яростной решимостью. — …но я не позволю тебе дожить до этого момента, — прошипел он. — Потому что я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты хочешь причинить ему вред, осквернить его путь! Ты не просто так вертелся тогда около его двери, ты что-то вынюхивал, тварь! Думаешь, повелитель не видит? Видит. Он просто развлекается, играет с тобой, как кот с полудохлой мышью, прежде чем переломить ей хребет! — Я не понимаю, что за бред ты несешь, — холодно отозвался Гарри, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — У тебя проблемы с Томом — иди к Тому и скули. Я просто работаю с ним, вот и все. И, кстати, завтра утром мне на работу, так что отвали.   Лицо Лестрейнджа пошло красными пятнами. Он резко выхватил палочку, прижав её кончик к груди Гарри: — Не смей называть Темного лорда маггловским именем! Он этого не терпит! — Странно. Если мы говорим об одном и том же человеке, в чем я уже искренне сомневаюсь, то он сам настоял, чтобы я называл его именно так. Гарри равнодушно посмотрел в лихорадочно блестящие глаза Кассиуса и рукой отвел его палочку в сторону. Он знал, что тот не осмелится атаковать. Такие как он не сражаются в честном бою один на один, а подло вонзают нож в спину.  Обезумевший от ревности Лестрейндж все не унимался:  — Ты хоть осознаешь, кто позволил тебе находиться рядом? Кого ты смеешь фамильярно называть «Томом»? — в его глазах горело фанатичное безумие. — Лорд Волдеморт — величайший волшебник из ныне живущих, он — будущее магической Британии! Всего магического мира! А ты — ничтожество без рода и племени! Ты должен благодарить судьбу за каждый его взгляд и дышать только с его позволения! Признавайся, тварь, каким любовным зельем ты его опоил?! — последнюю фразу Лестрейндж произнес с поистине драматическим надрывом.   От него несло огневиски — видно, он принял пару бокалов для смелости, а может быть, хотел утопить свое горе в вине и перебрал. — Иди домой, Лестрейндж. Том не погладит тебя по головке за то, что ты наскакиваешь на его коллегу в подворотне, — Гарри бросил мимолетный, но выразительный взгляд на его изуродованное запястье.  Кассиус побелел. Палочка в его руке задрожала. Он знал, что Гарри прав: Волдеморт карал за самоуправство еще беспощаднее, чем за неповиновение. Ревность Кассиуса была велика, но страх перед Реддлом был абсолютным. — Ты скоро исчезнешь, Поттер, — прошипел он, опуская руку. — А я буду тем, кто разделит с ним вечность. Лестрейндж развернулся, но не успел сделать и шага. Из темноты переулка выскочил огромный черный пес. Он появился бесшумно, словно сотканный из самой ночи, и с глухим рычанием, полным неприкрытой ярости, бросился прямо на Кассиуса, вцепляясь зубами в подол его роскошной мантии. Послышался треск дорогой ткани. Пес рвал кашемир с остервенением, пачкая его слюной и превращая в грязные лохмотья. — Чёртова тварь! — взревел Лестрейндж, отшатываясь и беспомощно пытаясь ударить пса ногой. Наконец, багровея от злости и унижения, он вырвал свою мантию из зубов Бродяги.  Пес не отходил от Гарри ни на шаг, продолжая угрожающе рычать на Кассиуса. Пятясь задом, тот, наконец, достиг ближайшего прохода между домами. — Ты пожалеешь об этом, Поттер! — взвизгнул Лестрейндж с безопасного расстояния. — Ты не знаешь, с кем связываешься!  — О, я знаю.  Именно поэтому и не боюсь, — равнодушно бросил Гарри, прищелкнув языком. Пёс, рыкнув напоследок, уселся у его ног.  Лестрейндж, бросив на них последний яростный взгляд, развернулся и зашагал прочь, его могучая фигура в изодранной мантии выглядела не угрожающе, а нелепо. «Свалился же мне на голову этот ревнивый идиот, — с досадой думал Гарри, глядя в темноту, —  лишняя помеха моим планам. Гадай теперь, когда и откуда он выскочит в следующий раз, чтоб защитить своего драгоценного лорда. Тому бы не помешало надеть на этого бешеного бульдога намордник и посадить на цепь, чтоб не кидался на людей.» Вздохнув, Гарри присел на корточки, положив руку на спутанную шерсть Бродяги. Тот лизнул его ладонь. — Спасибо, дружище. Ты у меня умный песик, не то что некоторые. Кажется, ты здесь единственный, кому я могу доверять, — он потрепал его между ушей, — Я бы забрал тебя к себе, честное слово, но я и сам тут такой же бездомный бродяга, как и ты. На втором этаже лавки «Боргин и Беркс», в темном проеме окна застыл неподвижный силуэт. Том стоял в глубине комнаты, скрытый мраком, и наблюдал за сценой, развернувшейся на улице. Он видел всё: и ревнивую ярость Кассиуса, и равнодушное спокойствие Гарри. Его взгляд, прикованный к удаляющейся фигуре Поттера, был темным и нечитаемым. *** На следующий день, придя на работу, Гарри предпочел не рассказывать Тому о произошедшем ночном инциденте в Лютном. На это было две причины. Во-первых, мальчишеская гордость не позволяла ему предстать перед Реддлом в роли жертвы, прибежавшей жаловаться на обидчика; он не был школьником, ищущим защиты у старосты, и прекрасно смог поставить Лестрейнджа на место и сам. Во-вторых, Гарри с отчетливым холодком в груди представлял, что сделает Том, если узнает о слежке и самоуправстве своего ближайшего последователя. В памяти всплыли безобразные раны на запястье Кассиуса и дикий, животный страх в его глазах, когда Гарри всего лишь намекнул, что Том будет недоволен его выходкой. Гарри был прекрасно знаком с беспощадной манерой Волдеморта карать приближенных за малейший проступок, и, судя по реакции Лестрейнджа, молодой Том уже сейчас ничуть не уступал в этом своей более старшей версии.  Как бы ни был ему противен Лестрейндж с его спесью и фанатизмом, Гарри понимал, что вчера тот просто обезумел от гремучей смеси огневиски, уязвленного самолюбия и банальной ревности. Становиться косвенной причиной чьего-то «наказания» Гарри не хотел — даже если этот «кто-то» только вчера прижимал палочку к его груди. Раздумывая обо всем этом, Гарри продолжал, сидя за столом сосредоточенно рассматривать осколки разбитой вазы, не замечая, что Том уже несколько минут не пишет ничего в инвентарную книгу и, не отрываясь, смотрит на него. Отложив перо и подперев рукой щеку, Том с затаенной улыбкой наблюдал, как Гарри хмурится, погруженный в свои мысли. Он с удовольствием вспоминал, как Гарри вчера смотрел на него в полумраке кафе, как доверительно рассказывал о себе; как в конце вечера краска залила его лицо, когда Том, поддавшись внезапному импульсу, коснулся губами его щеки. Это было так мило и так льстило его самолюбию.  Тома очень позабавил тот факт, что Гарри ничего не рассказал ему о происшествии с Лестрейнджем. В этом мальчишке было слишком много нелепого благородства. И хотя в благородстве Гарри Том находил некую эстетическую, рыцарскую притягательность, все равно это было абсолютной глупостью. Но это еще можно было простить. Гораздо больше Тома раздражала та небрежная легкость, с которой Гарри принял его умение говорить на парселтанге. Более того —  Поттер и в собственном даре не видел ничего исключительного! Тому очень хотелось растолковать наивному мальчишке истинную ценность этого.  — Знаешь, Гарри, я всё думаю о твоём, точнее о нашем наследии, — нарушил молчание Том, вновь взявшись за перо и сделав вид, что поглощен работой, хотя всё его внимание было приковано к магической ауре Гарри. Она, как всегда, отозвалась лёгким трепетным огнем на звук его голоса. Такая теплая и притягательная. — Парселтанг. Это не просто какое-то там умение, которому учат в школе. Это, если позволишь, печать, поставленная самой кровью. Том поднял глаза, чтобы уловить первую, непроизвольную реакцию. Он видел, как напряглись челюсти Гарри, как он сжал тонкие губы и будто слегка отстранился. Отторжение? Интересно. Большинство слизеринцев, узнав хотя бы о возможности иметь в предках какого-то великого волшебника, надулись бы от гордости. Гарри же будто съеживался. — Не знаю. Как я говорил, это всегда просто… было. У нас… в Америке этому не придавали особого значения. Может, и был какой-то далекий предок, — пробормотал Гарри, и Том чуть не усмехнулся. Такой плохой лжец. Такой восхитительный, живой объект для изучения. Ложь заставляла его магию вспыхивать крошечными, сдержанными искрами. Он отложил книгу, подошел и оперся рукой о стол, на котором Гарри пытался восстановить разбитую во время налета китайскую вазу, которая было особенно дорога мистеру Боргину, и по непонятной причине не желала реагировать на простое Репаро.  — «Далёкий предок», — повторил Том, вкладывая в слова мягкое, снисходительное сожаление. — Неужели тебе не интересно, кто он? Гарри лишь безучастно пожал плечами, не отрывая взгляда от осколков на столе. Но Тома было не остановить: он явно наслаждался ролью наставника, приоткрывающего завесу великой тайны. — Меня удивляет, что ты такой нелюбопытный! Или дело действительно в том, что за океаном история не имеет такой глубины, хотя ты сам говорил, что у тебя британские корни… Лично мне в свое время потребовалось немало усилий, чтоб раскопать свою родословную, но это того стоило. — Том сделал паузу, будто готовясь сообщить нечто великое, — Я выяснил, что являюсь единственным живым наследником Салазара Слизерина. Он замер, впившись взглядом в лицо Гарри и ожидая удивления, восторга и благоговейного трепета, но ответом ему была лишь тишина. Том чуть нахмурился: — Ты ведь наверняка слышал это имя. Все его знают. Гарри отрицательно покачал головой. — Салазар Слизерин — один из четырех основателей Хогвартса, школы Чародейства и Волшебства, где я учился. Величайший из них! Волшебник, который понимал, что магия — это сила. А сила должна принадлежать только достойным. Он был первым, кто заговорил со змеями, и этот дар, парселтанг, передавался в его роду как неоспоримое доказательство величия. «Ну, началось…» — тоскливо подумал Гарри, старательно изучая трещину на китайском фарфоре. Этот торжественный тон и раздувание ноздрей были ему знакомы до боли: и в шестнадцать, и в семьдесят полукровка Том Реддл точно так же обожал читать лекции о своем исключительном происхождении. Он хвастался своим предком так, будто лично помогал Салазару закладывать фундамент Хогвартса. Том подался чуть вперед, и двумя пальцами несколько бесцеремонно схватил Гарри за воротник: — Помнишь, я рассказывал тебе о Годрике Гриффиндоре? Что твоя булавка сделана в виде его меча? Это еще один из основателей Хогвартса. Конечно, он во всем уступал Салазару Слизерину. Всего их было четверо, и как-нибудь я расскажу тебе о других, и о тех реликвиях, которые они после себя оставили, — в глазах Тома вспыхнула алчность, — поверь, это очень занимательно.  Поскольку Гарри так и не высказал особой заинтересованности, Том продолжил развивать свою мысль:  — И если в тебе есть этот дар, значит, мы с тобой определенно как-то связаны! Возможно, именно поэтому наши палочки так усилили защиту друг друга в той драке. Я уверен, что все это неспроста. Так что, как видишь, кровь дает о себе знать, даже если о ней пытаются забыть и выставить чем-то незначительным.  Вдохновленный своей собственной речью, Том почувствовал, как его холодная и мощная магия потянулась навстречу теплу, что излучал Гарри. Это было на уровне физического ощущения — лёгкое головокружение, желание приблизиться еще и еще ближе, коснуться,  присвоить, поглотить. — Я, как и мой великий предок, верю, что магия должна сохраняться в чистоте, — он забросил еще одну удочку, наблюдая за реакцией Гарри, — Что она — священный удел избранных, а не... случайная подачка маггловскому сброду и прочему отребью. Ты ведь чувствуешь это, Гарри? Эту пропасть между нами и ними? Он ждал. Надеялся увидеть хотя бы искру согласия, вглядываясь в зеленые, отчаянно избегающие его глаза. Но Гарри лишь снова пожал плечами, глядя куда-то в сторону: — Не знаю. Сила есть сила. Разве важно, в ком она проснулась? Главное — на что ты её тратишь. Если магия проявилась в человеке из семьи магглов, значит, в этом есть смысл. Они такие же люди. По-моему, если магглорожденный использует свой дар, чтобы помогать другим, он стоит в тысячу раз больше любого так называемого «чистокровного», который... ну, не знаю... сидит в Азкабане за убийство. Том был разочарован. Опять этот примитивный, плебейский идеализм (или идиотизм) — сначала отказ от величайшего дара бессмертия, потом сентиментальный бред о любви и дружбе, а теперь вот это ущербное, маггловское морализаторство. Неудивительно, что он так защищал ту грязную блохастую собаку — наверное тоже считал это проявлением любви. Кто вбил в голову такого сильного волшебника, носителя парселтанга, это убогое мировоззрение?! Можно подумать, будто его лично воспитывал чертов Дамблдор.  Но ничего, это был всего лишь вызов, а Том никогда не отказывался от вызовов. Гарри, его сила и таланты стоили того, чтоб побороться за его разум и душу. Тому уже мало было просто выведать его тайны; ему хотелось вытравить из этой души всю примитивную, ложную философию, замешанную на убогих сказочках о любви, и заменить своей, единственно правильной; увидеть, как эти зелёные глаза загорятся пониманием истинного порядка вещей; почувствовать, как Гарри разделит его взгляды и склонится перед ним, как прочие. — Ты же не считаешь себя выше других только из-за того, что можешь говорить со змеями? — в глазах Гарри вспыхнул упрямый вызов. Видно было, что разговор ему не нравится, но эта тема его задевает и промолчать он не может. — Я считаю себя выше глупости, Гарри, — Том плавно обошел стол, напоминая хищника, сужающего круги вокруг жертвы. — Использование силы всегда вытекает из сути того, кто ее использует. Из его природы, — его голос приобрёл ту наставляющую твердость, которая заставляла таких, как Лестрейндж, трепетать и внимать каждому его слову, — Грязь не способна породить алмаз, она может лишь испачкать его своим касанием. Наше право — не просто считать себя выше. Наше право, а скорее даже и обязанность — быть выше.  Гарри опустил глаза, невидящим взглядом уставившись на осколки вазы на столе. По всему было ясно: разговор задел его куда глубже, чем он готов был признать, и теперь он с трудом удерживал себя от резкого ответа. Но Том истолковал его волнение по-своему. Он был уверен, что под напором его аргументов уже рушатся основы убеждений Гарри.  Поэтому, скривив губы в презрительной усмешке, он продолжил: — Не знаю как у вас в Америке, но в Хогвартсе полно примеров того, к чему приводит излишняя терпимость. У нас есть один преподаватель… — Том сделал короткую паузу, и в его голосе проскользнула ядовитая ирония, — который обожает выставлять себя святым напоказ, собирая в школе всяческий опасный сброд, которому не место в мире магии. Несколько лет назад из Хогвартса с позором выставили одного его любимчика — недоумка-полувеликана. Типичный пример того, что случается, когда магия попадает в руки подобному умственно отсталому существу. Гарри почувствовал, как внутри всё перевернулось.