Резонанс

Дамблдор! Хагрид!  Гарри слишком хорошо знал изнанку этой истории, хотя сейчас должен был изображать неведение. Каждое слово, вылетавшее из этого красивого, идеально очерченного рта, было грязной ложью.  Ни в чем не повинного, доброго и наивного Хагрида выгнали из школы, сломали его палочку и запретили колдовать, потому что Реддл подло подставил его, свалив на него свое собственное преступление! И только Дамблдор защитил Хагрида, веря в его невиновность. Он один видел Тома насквозь, не поддаваясь его обаянию. И за это Реддл ненавидел его всю свою жизнь. И вот теперь истинный убийца стоял перед ним и поливал помоями человека, чьё сердце было в тысячу раз чище его собственного. Человека, которого Гарри любил как родного.  «Какой же ты лживый и подлый мерзавец» — И что же он сделал? — сухо спросил Гарри, нахмурившись. — О, он был опасен, — небрежно бросил Реддл, — Представь: огромный, безмозглый полукровка-великан. Не человек, а неразумное животное. Он додумался держать в стенах школы паука-убийцу и в итоге его милый питомец стал причиной смерти студентки. Ужасно, конечно, но вполне ожидаемо. Существо, в чьих жилах течет кровь монстров, никогда не станет полноценным волшебником. Позволить таким держать палочку — это опасная беспечность. Так можно дойти и того, чтобы пригласить в Хогвартс… я не знаю… каких-нибудь кентавров, — Том холодно и зло рассмеялся, — и превратить школу в ипподром или конюшню, пропахшую навозом… Одним словом, Гарри, магглы, грязнокровки и все эти магические уродцы, типа великанов, эльфов, обортней  — они  не «такие же». Они и есть та самая грязь, что стремится нас поглотить, и присвоить себе то, что им не принадлежит!  Гарри смотрел на Реддла, и внутри бушевала буря. Ему хотелось с размаху вогнать кулак в это безупречное лицо, стирая с него выражение самодовольного высокомерия. Почувствовать, как под костяшками хрустнет кость, как алая кровь брызнет на эту ослепительно белую рубашку.  «Я должен убить тебя, — пульсировало в висках у Гарри, — И я сделаю это.» Недавний вечер в кафе теперь казался далеким сном. Как он мог поддаться обаянию и очарованию Волдеморта? Как мог допустить мысль о том, что он еще не совсем чудовище? Реддл видел, как у Гарри дернулся кадык. Видел, как его рука с такой силой сжала край стола, что на коже отчетливо проступили побелевшие шрамы, сложившиеся в слова: «Я не должен лгать». Он почувствовал, что магия Гарри взметнулась так, будто это пламя хотело испепелить его, сжечь дотла. От него веяло опасностью. Близость, напряжение, эта борьба,  — все это сводило Тома с ума в самом приятном смысле. Но Гарри, сжав зубы, молчал. А Том продолжал свою проповедь.  — Мир магии — это сад, Гарри. И если позволить сорнякам заглушить редкие цветы, сад погибнет. Ты должен понимать: истинная сила, истинный дар магии… — он сделал паузу, и его глаза блеснули алым отблеском, — …должны оберегаться. Есть люди, которые ценят это. Люди, которые хотят вернуть магии её величие, очистив от грязи.  «Это от таких, как ты, Реддл, нужно очищать магический мир» Он заговорил о «старых чистокровных семьях», о «наследии» и о круге избранных, чей священный долг —  вести остальных. Это была проверка, завернутая в обертку интеллектуальной беседы. Том прощупывал почву, готовя для Гарри место в своем окружении. — А как же те, кто не вписывается в ваш «сад»? — Гарри наконец поднял голову. Он больше не прятал взгляд. — Те, кого ты называешь «сорняками»? Он чувствовал ненависть ко всему, что олицетворял Волдеморт. А особенно к этой абсолютной, бесчеловечной уверенности в собственном превосходстве и праве вершить чужие судьбы. Вспомнил тисовую палочку Тома, направленную на беззащитного пса. Он не сомневался — будь на его месте неугодный человек, Реддл бы с той же легкостью вскинул руку для убийства. — Разве ты не знаешь, что обычно делают с сорняками, Гарри? — Том приподнял тонкие брови со снисходительной усмешкой, словно объяснял очевидную истину ребенку. Гарри смотрел на него не скрывая отвращения, но Том продолжил, вкладывая в свой мягкий и вкрадчивый голос весь дар убеждения: — Есть места… кружки, где такие вопросы обсуждаются всерьез. Где собираются те, кто не хочет мириться с угасанием нашей сути, разбавлением волшебной крови, — он сделал многозначительную паузу, — Кто верит в будущее, в котором магия будет сиять во всем своем величии. Ты мог бы найти там интересных собеседников. Разве ты не чувствуешь, что создан для чего-то большего, чем эта пыльная лавка?  «Разве ты не хочешь занять место по правую руку от того, кто покорит и изменит этот мир?» — думал про себя Том, но понимал, что говорить такое Гарри слишком рано. Он ожидал покорного кивка, смущенного молчания, возможно, робких вопросов. Но Гарри вновь удивил его. Он смело взглянул в глаза Тома, и в них вспыхнул огонь ненависти — яростный и испепеляющий. — Это чудовищный бред! — вырвалось у него; голос Гарри был полон такой искренней, кипящей злобы, что Том внутренне восхитился — он не ожидал, что его скромный помощник способен на такие эмоции, — Чистота крови, великие предки… это просто удобное оправдание для тех, кто хочет поставить себя выше других. Кто возомнил, что может решать, кто должен жить, а кто умереть. Кто достоин быть волшебником, а кто нет! А в итоге это ведет только к одному. К войне, ненависти и смерти! Гневные слова рассекли тишину магазина словно удар хлыста. Том не собирался вступать в бессмысленный спор и затевать ссору, он лишь задумчиво прищурился, изучающе глядя на Поттера. Так. Вот оно. Активное, яростное неприятие. Даже ненависть. Это было… личное. Он не просто теоретик-идеалист. Он воин. Том вспомнил то, что ему удалось увидеть в воспоминаниях Гарри. Тут определенно и крылась разгадка. Что ж. Том знал, что с этим упрямцем не будет легко. Но к любому замку можно подобрать свой ключ.  — Знаешь, Гарри, в чем-то ты прав,  — неожиданно мягко и примирительно сказал Том, не отводя взгляда.  Его лицо приобрело выражение бесконечного терпения, с которым учитель смотрит на заблудшего, но одаренного ученика. Он склонился к нему так, что между их лицами осталось не больше пары дюймов. Том мог чувствовать исходящее от Гарри тепло, видеть, как вздымается его грудь от гневных вздохов, как горят глаза. Ярость Гарри была прекрасна. Дикая, неконтролируемая, живая.  — Ты говоришь о возможной войне, Гарри, но она уже идет. И, заметь, начали ее не мы!  Каждая пролитая капля волшебной крови — утрата и расточительство, — Гарри вздрогнул, потому что точно слышал эти слова раньше, в весьма ужасных обстоятельствах, — Магглы веками истребляли нас, сжигали на кострах из суеверного страха перед тем, чего не могли понять. Ты скажешь: они изменились. Нет, Гарри. Это всё те же звери. Они всегда будут ненавидеть нас за то, что мы можем дотянуться до звезд, пока они ползают в грязи. Они ненавидят все и всех, кто хоть чем-то отличается от их серого большинства. Поверь, я знаю, о чем говорю, — лицо Тома стало мрачным. — Ты можешь не считать магглов врагами, но они всегда будут считать врагом тебя, считать чужаком и опасностью. Если ты не согласен со мной сейчас, то обязательно согласишься позже, — голос Тома звучал как гипноз, — именно потому наш долг — не просто право, а священная обязанность! — взять бразды правления над магглами и прочими неразумными созданиями в свои руки. Кто, как не мы, должен вести их к порядку, даже вопреки их невежественному ропоту? Будто подтверждая и запечатывая свои слова, он накрыл своей ладонью руку Гарри. Холодный металл кольца-крестража, прикосновение теплой руки Тома, его чудовищные слова, в которых была, все же была крупица истины. Его приоткрытые губы на расстоянии пары дюймов. Мир вокруг поплыл и подернулся дымкой, шрам покалывал так, будто через него пропустили ток,  и в этом хаосе чувств и ощущений Гарри с ужасом осознал то, что так долго пытался отрицать. Все его существо — его тело, душа и магия, — предательски и неудержимо тянулись к этому человеку. К человеку, которого он должен убить. К чудовищу, чье имя было синонимом зла и смерти. Это было притяжение бездны, падение, от которого кружилась голова. Гарри невероятно хотелось преодолеть эти жалкие дюймы до манящих лживых губ Тома и накрыть их поцелуем. Сделать шаг в пропасть. Ему стоило колоссальных усилий сдержать этот порыв и не выдать собственного волнения. Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой и вымученной: — Возможно, со временем мы оба увидим вещи в ином свете, Том.  Реддл удовлетворенно кивнул и медленно, будто неохотно отпустил руку Гарри, напоследок едва ощутимо проведя кончиками пальцев по его запястью, оставляя на коже ощущение прохлады. Он не ждал немедленного согласия. Семя было брошено. Теперь нужно было дать ему укорениться в этой загадочной, мятежной душе. — Ты слишком добр, Гарри, — в устах Тома это определенно не было комплиментом, — к тем, кто этого не заслуживает.  *** В ту ночь сон не шел к Тому. Конечно, стоило бы принять снотворное зелье, как обычно, но вместо этого он просто лежал в темноте, а в его голове, точно в зачарованном омуте памяти, кружились и сталкивались кусочки головоломки под названием «Гарри Поттер». Их набралось уже немало, но они упрямо не желали складываться в единую, логическую картину, ускользая и меняя форму, едва он пытался их сопоставить. Том поднялся с постели и подошел к окну, за которым Лютный переулок застыл во мраке чернильной ночи. Он задумчиво коснулся ладонью прохладного стекла. Чтобы узнать чужие тайны существовало немало средств. Веритасерум. Жесткая легилименция, вскрывающая мозги, как консервную банку. В конце концов круциатус — проверенный вариант, развязывающий самые упрямые языки. Будь на месте Поттера кто-то другой, менее интересный и ценный, вопрос был бы решен с безжалостной эффективностью уже давно. Но с Гарри Том медлил, вынужденный довольствоваться догадками. Он наверняка знал лишь одно: в Лютном переулке Гарри Поттер появился не случайно, а с определенной целью. И эта цель, чувствовал Том, имела к нему самое прямое отношение и была ключом к разгадке всей личности Поттера. Он снова вернулся в постель, но безупречный строй его размышлений начал рушиться. Мысли путались, превращаясь в клубок шипящих змей, которые расползались во тьме его сознания. Перед внутренним взором застыл один-единственный образ — невозможный зеленый взгляд, то пылающий праведной яростью, то подернутый старательно подавляемым вожделением. Желание, что змеилось в душе Тома при мысли о Гарри, было многослойным и безумно острым. Ему хотелось… всего и сразу. Разорвать его на части. Вывернуть душу наизнанку и вытрясти до последней, самой сокровенной тайны. Вскрыть грудную клетку и увидеть, как бьётся то сердце, что рождает такую ярость. Залезть ему в голову, распутать нейроны в его мозгу и прочесть каждую мысль, увидеть всю его боль и страх. Заглянуть в самую глубину зелёных глаз и выцарапать оттуда всё, что Гарри так отчаянно прятал. Но тут же, в этом же темном вихре, рождалось иное, странное, непреодолимое желание — притянуть Гарри к себе так близко, чтобы в этом болезненном слиянии стерлись все границы, чтобы ощутить как их тела и души сливаются воедино. Том почувствовал, как его тело откликается на мысли о Гарри.  Его рука, будто движимая собственной волей, скользнула под тонкую ткань пижамных брюк. Он не хотел торопить себя, позволив ладони просто лежать там, ощущая под ней нарастающее твердое напряжение и пульсирующий жар.  Том воскресил в памяти то самое томительное мгновение в подвале — их бёдра, прижатые друг к другу, его вставший член и явственно ощущаемый через тонкую ткань брюк ответный стояк Гарри. Он тоже хочет его. Эта мысль, снова, как и тогда, вызвала в его душе вспышку головокружительного, тёмного восторга.  Том медленно провел большим пальцем по горячей чувствительной головке, уже влажной от выступивших капель, и прикрыл глаза, воображая, что его плоть сжимает не его собственная ладонь, а рука Гарри. Зацеловать бы его до исступления, до кровавых ссадин, впиться в его губы так, чтобы тот забыл, как дышать, заласкать до потери памяти, до того, чтобы на губах Гарри остался только вкус его, Тома, и больше ничего. Его рука сжалась крепче, движения стали ритмичными, скользящими — вверх, с дразнящим нажимом под самой головкой, вниз, до самого основания. Ладонь была горячей и влажной от смазки, тишину комнаты нарушало лишь его частое, рваное дыхание. А тот украденный, стремительный поцелуй в щеку на пороге — нелепый, точно у школьников на первом свидании. Милый Гарри тогда вспыхнул до корней волос и выглядел таким трогательно растерянным. Том откинул голову на подушку, его рука на члене ускорилась, задавая жесткий, рваный ритм. Ему хотелось поцеловать его иначе, совсем иначе. Том представил, как он крепко сжимает пальцами челюсть Гарри, заставляя того смотреть прямо в глаза, наклоняется и впивается в этот лживый, вечно спорящий рот. Ему до дрожи хотелось ощутить под своими губами его испуганный, горячий вздох, а затем проскользнуть языком внутрь, лишая Гарри возможности не только спорить, но и дышать. Снять с него эту дурацкую рубашку, провести ладонями по широким, напряженным плечам, по рельефу мышц на груди и животе, по упругим бёдрам. Сжать его стоящий член и ласкать до тех пор, пока Гарри через срывающиеся стоны будет просить и умолять дать ему больше. А затем — окончательно подавить эту огненную силу и взять его так, чтобы Гарри осознал, что отныне и до скончания веков он принадлежит Тому и душой, и телом. Его тело пылало жаром, мышцы живота были напряжены. Фантазия была настолько яркой, что он почувствовал призрачное прикосновение чужих губ, услышал подавленный стон, то ли свой, то ли воображаемый. В голове Тома всплыла картина их сегодняшнего спора. Зеленые глаза, пылающие праведным гневом, когда он выкрикивал свои обвинения. «Чудовищный бред!» Воспоминание обо всей этой бунтующей, непокорной силе, направленной против него, заставляло кровь Тома бежать быстрее. Это было возбуждающе. Невыносимо возбуждающе. Ему хотелось почувствовать эту силу на себе как вызов, которому он добровольно поддастся. Он представлял, как сильные  руки Гарри впиваются в его изящные запястья, прижимая к холодной каменной стене. Как собственное тело поддаётся этому натиску, лишаясь привычного контроля. Он жаждал ощутить всем телом ту солнечную, яростную энергию, что исходила от Гарри, как огненную бурю, в центре которой он сам, Том, согласился оказаться.  Он всегда хотел власти. Но сейчас он наконец осмелился признаться себе, что иногда, и только в пределах постели, ему хотелось бы её на миг потерять. Передать в руки того, кто будет достаточно смел и безумен, чтобы её взять. До сих пор он не встретил такого человека, но в Гарри чувствовал эту силу. Дикую, необузданную, способную не только подчиниться, но и подчинить.  Он хотел быть и господином ярости Гарри, и ее целью. Хотел, чтобы эти губы, выкрикивавшие обвинения, в пылу страсти выкрикивали его имя. То самое позорное, поганое маггловское имя отца, от которого он отрекся еще в школе, в устах Гарри звучало сладко, как музыка. Движения Тома стали судорожными и рваными. Его рука ускоряла темп, безжалостно сжимая член у самого основания головки; мышцы живота и бедер напряглись в предвкушении неминуемого финала. «Я. Хочу. Его.» — осознание, чёткое и окончательное, пронзило Тома, совпав с нарастающей волной напряжения внизу живота. Это не было банальными словами из маггловских мелодрам или простым вожделением к телу. Желание это было таким же неконтролируемым и необузданным, как его приступы ярости, и болезненно требовало утоления. Том желал не просто близости с Гарри. Он жаждал сломить его дерзкое сопротивление и присвоить себе всё. Силу и магию Гарри, его мысли и желания, душу и тело.  Он мечтал запереть его дикую, солнечную, невероятно живую магию в клетку своей власти. Приручить этот бушующий огонь, чтобы он горел только для него одного, согревал только его ледяную душу. Превратить его в вечный послушный светильник в своей бездонной тьме, как доказательство того, что даже самое яркое и живое в этом мире может быть покорено, сломлено и поставлено на службу его воле.  Мысль об этом обладании была такой сладкой, что напряжение в его теле достигло критической точки, стало невыносимым, болезненным и блаженным одновременно. Всё тело со стоном выгнулось в судорожной дуге. Волна оргазма прокатилась от сведённых мышц живота до кончиков пальцев на ногах, выжимая из его горла глухой, сдавленный звук, больше похожий на рычание. Тёплая влага выплеснулась из члена пульсирующими толчками на его живот и пальцы. Том лежал раскинувшись, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в самом горле.