Все дороги ведут в Париж

29 июля 2000 года Утро началось не с рассвета, а с тихого щелчка в запястье. Гермиона заставила себя встать с края кровати, где провела бессонную ночь, уставившись в окно на чужой парижский двор. Холодный, методичный утренний ритуал был спасением: душ, чай, чистка зубов. Спасением? Нет. Временным отвлечением? Ближе к сути.  Она действовала как автомат. За час квартира была стерилизована от следов вчерашней катастрофы. Заклинания «Репаро», «Скоргифи» и «Фрагменто» звучали в тишине как сухие отчеты. Зеленый ковер был свернут и засунут в самую дальнюю нишу шкафа. На его месте остался лишь призрачный прямоугольник чуть более светлого паркета. Воздух стал разреженным, вымороженным. Она стояла посреди этой безупречной пустоты с расширяемой сумкой через плечо. Взгляд упал на правую руку, на аметистовое кольцо — камень, символ равновесия, сейчас казался ей насмешкой. Но он был ее портключом, ключом к единственному месту, которое сейчас имело значение. Она зажала кольцо в зубах, закрыла глаза и мысленно произнесла не название места, а чувство. Тепло. Безопасность. Дом. Гарри и Джинни. Мир дернулся, скрутился в тугую спираль цвета спелой сливы и выплюнул ее вперед ногами. Она очутилась на мягкой, чуть влажной от утренней росы траве, прямо перед крыльцом уютного, немного небрежного коттеджа. Воздух пах скошенной травой, розмарином с ближайшей грядки и дымком из кирпичной трубы. За домом шумел листвой небольшой сад, а где-то вдалеке доносился лай собаки. Это был не таинственный Лондон и не вычурный Париж. Это была Англия. Самая ее сердцевина. Дверь на крыльце с треском распахнулась прежде, чем Гермиона успела отдышаться от перемещения. — О БОГИ, ТЫ ИСПОЛЬЗОВАЛА ЕГО! Джинни Поттер выскочила на крыльцо, не успев даже надеть тапочки. На ней были старые тренировочные штаны Гарри (они висели на ней, как мешок) и растянутая футболка с выцветшим золотым львом и подписью «Уизли — корольЕВА» (тщетные попытки присвоить футболку одного из братьев себе). Ее рыжие волосы были собранны в дикий, прекрасный беспорядок, а на лице сияла улыбка такой ослепительной силы, что Гермионе на миг показалось, будто из-за туч выглянуло второе солнце. — Джи-и-ин! Любовь! — Гермиона протянула подруге руки. — Я же говорила Гарри, что ты появишься именно так, без предупреждения, драматично! — Джинни слетела с крыльца и врезалась в Гермиону с такой силой, что та едва устояла. Объятия были крепкими, пахнущими тестом, собачьей шерстью и чистым, домашним теплом. — Прямо на пороге! Как в сказке! Только ты вместо феи — министерский советник с сумкой «на случай апокалипсиса»! Из двери, чуть медленнее, но с не меньшей теплотой в глазах, появился Гарри. Он был в простой футболке, в самых-самых простых трениках, с полотенцем через плечо, и явно только что вышел из душа. Его волосы были мокрыми и еще более непослушными, чем обычно. — Привет, сестренка, — сказал он, его голос был спокойным якорем после эмоционального шторма Джинни. Он подошел, обнял Гермиону поверх плеча Джинни, прижал к себе на секунду. Он пах мылом и чем-то неуловимо своим, уютным. — Рад тебя видеть. Импровизированный портал — это сильно. Ванна взвыла от зависти. Гермиона засмеялась, и этот смех вышел сдавленным, но настоящим. Она позволила себе утонуть в этом хаосе приветствий, в этом немедленном, безоговорочном погружении в их мир. — Ладно, хватит стоять как три идиота под накрапывающим дождем, — заявила Джинни, хватая сумку Гермионы. — Заходи! Рон и Парвати были тут вчера, оставили какую-то адскую «вегетарианскую запеканку», которую мы теперь обязаны съесть под страхом вечной обиды. — Джинни выпятила нижнюю губу, грустно посмотрев на Гермиону. — Гарри уже пробовал — говорит, на вкус как горечь поражения Пуффендую в финале кубка. Внутри дом был именно таким, каким она его и помнила: уютный, слегка захламленный жизнью хаос. В прихожей валялась брошенная метла для квиддича, на вешалке висели мантии рядом с маггловскими куртками, а со стены на них смотрела оживленная фотография их свадьбы: Гарри и Джинни, смеющиеся, обсыпанные конфетти, а Рон на заднем плане пытается съесть букет невесты. Рядом — фото Рона, Невилла, Луны, Джинни, Гарри, Парвати и ее самой (Гермионы), где один корчит рожицу, а она закатывает глаза, но держит его за руку. — Комната для гостей наверху, как всегда, твоя, — сказала Джинни, взбегая по лестнице. — Только предупреждаю, там сейчас обосновался домашний пикси по имени Фенрир. Он влюбился в твой старый свитер и устроил в нем гнездо. Я пыталась выселить, но он так жалобно посмотрел… Думаю, вы сможете сосуществовать. Он только плюется, если тронуть его носки. Комната была залита утренним светом. Вид из окна открывался на тот самый сад, где колосились подсолнухи и виднелась самодельная клетка для квиддича размером с песочницу. На кровати, свернувшись в ее старой гриффиндорской мантии, мирно посапывало голубоватое существо с большими ушами. Фенрир открыл один глаз, флегматично оценил новую соседку и, похоже, счел ее неинтересной. Переодевшись и спустившись на кухню, Гермиона погрузилась в атмосферу идеального беспорядка. Гарри пытался спасти подгорающие тосты, а Джинни сражалась с кофеваркой, которая, судя по звукам, была наследием Перси и обладала скверным характером. — Она меня ненавидит, — с пафосом заявила Джинни, тыча в аппарат палочкой. — Каждый раз, когда я подхожу, она делает эспрессо такой крепости, что им можно чистить драконью чешую. Гарри получает нежную арабику с пенкой! — Ты просто не умеешь с ней договариваться, — невозмутимо сказал Гарри, ставя перед Герминой кружку чая. — И, кстати, насчет еды… выбора нет. Или та самая запеканка Рона и Парвати, или мои тосты. Я предлагаю рискнуть запеканкой. У тостов сегодня явный упаднический настрой. Они сели за кухонный стол, заставленный банками с джемом, разбросанными письмами и горой «стрепни» — тех самых твердых, безвкусных галет, которые Гарри упорно покупал «для ностальгии». Гермиона взяла одну и откусила. Вкус был тот же: сухой, пресный, но такой знакомый, что аж щемило в груди. Вкус палатки, голода и странной, нерушимой дружбы. — Ну что, как Париж? — спросила Джинни, усаживаясь напротив и подпирая подбородок рукой. Ее глаза блестели любопытством. — Все эти министерские шифры, ар-деко и мужчины, которые целуют ручку вместо рукопожатия? Завела себе какого-нибудь утонченного волшебника с идеальной челкой и цитатой из Бодлера на каждый случай жизни? Гермиона почувствовала, как внутри все сжалось. Она сделала глоток чая, чтобы выиграть секунду. — Был… парижанин, — сказала она, глядя на кружку. Голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Маггл. Умный. Смешной. Любил свое вино и свои дурацкие философские споры. Джинни замерла, ожидая продолжения. Гарри перестал намазывать тост. — Не срослось, — Гермиона пожала плечами, изображая легкое раздражение. — Очередное доказательство, что моя затея с магглами — путь в никуда. Слишком разные миры. Даже если один из них временно кажется… очень привлекательным. — Она заставила себя поднять глаза и встретить их взгляды. В глазах Джинни читалось сочувствие, в глазах Гарри — та самая пронзительная внимательность, которая всегда видела больше, чем показывали. Укол лжи кольнул ее в груди, остро и болезненно. «Простите. Не сейчас.» — решила Грейнджер. — Ах, черт, — выдохнула Джинни, хлопнув ладонью по столу. — Ну и фиг с ним! С его дурацким вином и философией! Тебе нужен кто-то, кто ценит не парижские закаты, а твою способность за пять минут разобрать и собрать обратно защитное заклятье десятого уровня. Или хотя бы кто будет просто рядом, когда ты ворчишь на дурацкие министерские отчеты. «Это он. Ты его описала. Чертов Малфой.» — пронеслось у Гермионы в голове. — Согласен, — кивнул Гарри. Его взгляд был мягким, но проницательным. Он явно что-то считывал, но не давил. — Магглы… сложная тема. Рон до сих пор не может понять, как работает «теле-ви́-зор», хотя Парвати пытается объяснить ему уже пять лет. А он вместо этого пытается зачаровать пульт, чтобы переключать каналы силой мысли. В прошлый раз у них взорвался попугай. Они засмеялись, и напряжение чуть спало. Джинни снова запустила поток новостей: — …а Джордж, представляешь, таки создал ту розу-кактус! «Роза-защитница»! Она милая, пахнет персиком, но, если ее сорвать без спроса — отстреливает шипы, которые потом неделю преследуют обидчика с визгом «ВОР! ВОР ЦВЕТОЧНЫЙ!». Первым «клиентом» стал Тэд. Ну, чудик из аврората. Он пришел с официальной жалобой на «нарушение магической экологии», а ушел с тремя поющими шипами в… э-э-э… в месте, куда обычно садятся. Мама хохотала так, что чуть не вызвала дождь внутрь дома. Гермиона смеялась до слез. Это было лекарство — горькое, но необходимое. Они болтали, перебивали друг друга, Гарри передразнивал занудный голос Тэда, читающего инструкцию к тостеру: — Он говорит: «Пункт пятнадцать: ни при каких обстоятельствах не пытайтесь использовать устройство для сушки болотных слизней…», а Джинни изображала мадам Максин, выбирающую себе щетку для волос: «Нет-нет, месье, эта щетина кричит о вашей полной потере жизненных ориентиров!». И вот, в паузе между смехом, Гарри, отхлебнув чай, небрежно бросил: — Кстати, о вечеринках. Насчет «немногих человек» на моем дне рождения… Я, кажется, слегка слукавил. Я обладаю даром массового притяжения, сравнимым разве что с гравитационным полем маленькой планеты. Плюс моя хроническая неспособность сказать «нет» Кингсли. Джинни фыркнула: — «Слегка слукавил» — это новый термин для «организовал встречу выпускников Хогвартса и половины Министерства». Слушай, Гермиона, и крепись. Будут все наши гриффиндорцы, конечно. Плюс Дин, Симус, Парвати (которая, кстати, теперь творит чудеса с тканью — говорит, для тебя у нее уже есть эскиз «Строгий шик парижского советника»). Полумна и Рольф. Вся семья Уизли, включая тетю Мюриэл и ее нового ухажера, гоблина Гнока, который, по слухам, знает 500 рецептов тушеной репы и имеет личную вендетту к садовым гномам. Гарри вздохнул, как человек, несущий тяжелый крест: — Плюс Кингсли. Возможно, с парой высокопоставленных шишек для «неформального общения». Он намекнул, что хочет «в неформальной обстановке обсудить франко-британское сотрудничество». Считай: хочет выпить мой виски и посмеяться над моими детскими фото. — И-и-и-и, — Джинни протянула слово, глядя на Гермиону с хитрой, знающей усмешкой, — по настойчивой просьбе жны именниника… Пэнси Паркинсон и Тео Нотт. Гермиона почувствовала слабый прилив облегчения. Пэнси. С ней можно будет поговорить. Все рассказать, — пообещала она себе мысленно, чувствуя, как камень лжи в груди чуть сдвигается. — И, — Гарри выдохнул, — поскольку я уже был в ударе и решил, что хуже не будет… я пригласил Блейза Забини. Он ответил, что будет. И… — Гарри посмотрел прямо на Гермиону, его взгляд стал серьезнее. — Я послал сову Драко Малфою. Тишина снова упала на кухню, но на этот раз Гермиона была к ней готова. Она сделала глоток чая, почувствовав, как горячая жидкость обжигает горло. — И? — спросила она, удивляясь собственному спокойному тону. — Никакого ответа, — пожал плечами Гарри. — Сову отправил три дня назад. Может, не долетела. Может, проигнорировал. Неважно. Я решил, что это… правильно. Сделать шаг. — Он внимательно посмотрел на нее. — Ты ведь не одна приехала, да? Вопрос был задан тихо, но прямо. Джинни затаила дыхание. Гермиона встретила его взгляд. Внутри все кричало, но ее лицо оставалось спокойным. — Одна, — сказала она твердо. —Я… приехала одна. С магглом все кончено, помните? Она увидела, как в глазах Джинни вспыхивает что-то вроде разочарования, но тут же сменяется яростной защитой. Гарри лишь медленно кивнул, его взгляд говорил: «Я не все понимаю, но я с тобой». — Ну и отлично! — воскликнула Джинни, вскакивая и начиная агрессивно мыть кружки. — Значит, на празднике будет на одну пару жеманных французских вздохов меньше, а больше нашего, родного, гриффиндорского… э-э-э… раздолбайства! Ты же останешься не только до первого числа, да? — Конечно, останусь на подольше, — улыбнулась Гермиона. И в этой улыбке была и правда, и боль, и решимость. Завтра — Невилл. Тихо и спокойно. Поселзавтра — Гарри. Там будут Пэнси, Тео, Блейз. Малфоя, скорее всего, не будет. А значит, у нее будет время собраться с мыслями, надеть маску «успешной Гермионы Грейнджер» и… может быть, найти в себе силы рассказать правду хотя бы одной живой душе. Пока же здесь, на этой кухне, заваленной стрепни и озаренной смехом ее самых близких людей, было безопасно. И это было все, что ей было нужно. Все, что она могла позволить себе принять.  

***

  День, начавшийся с портала на траву, плавно перетек в вечер, наполненный хаотичным уютом. После обеда Гермиона почти механически помогла Джинни разобрать гору почты, которая копилась на комоде — рекламные проспекты магазинов волшебных товаров, письма от поклонников Гарри (которые он упорно игнорировал), счета и несколько приглашений на светские рауты. Раскладывание бумаг по стопкам было медитативным, почти целительным занятием. Оно не требовало душевных сил, только логики. «Личное», «Рабочее (Гарри)», «Глупости», «Сжечь». В этих четких категориях не было места мыслям о Париже, о холодных серых глазах или о тепле рук, которое она теперь яростно вычеркивала из памяти. Она загоняла эти образы в самую дальнюю, самую темную папку своего сознания с ярлыком «Не открывать. Уничтожить». За ужином (в итоге победила запеканка Рона и Парвати, оказавшаяся на удивление съедобной, если не смотреть на ее болотный цвет) Джинни, наконец, выплеснула накопленное. — А Гарри, представляешь, на прошлой неделе пропал на целых два дня! — начала она, агрессивно размешивая рагу. — Сказал: «Срочное дело, Джин, авроры». А сам, я потом выяснила, сидел в «Дырявом котле» с Кингсли и каким-то старым гоблином из банка, играли в шахматы на галлеоны и обсуждали реформы экономического отдела! ДВА ДНЯ! А я тут одна с этим пикси, который решил, что лучшая игрушка на свете — это мой дорогой крем для лица из Франции! Он его весь размазал по зеркалу в ванной, написал «Фенрир был здесь» и подписался лапкой! Гарри, сидевший напротив, спокойно отхлебнул воды. — Это были стратегически важные шахматы, — невозмутимо заметил он. — Грэнч (этот гоблин) проиграл и согласился упростить выдачу ссуд для малолетних волшебников, пострадавших от темных артефактов. А твой крем, между прочим, теперь обладает легким магическим свечением. Фенрир, видимо, добавил в него щепотку пыльцы светящейся плесени. Теперь ты можешь не включать свет, когда идешь ночью в туалет. — О, БОГИ! — взвизгнула Джинни, вскакивая. — Ты это слышишь, Гермиона? «Стратегически важные шахматы»! Он начинает звучать как Рон! Следующее, что я узнаю — он заведет себе таблички для сортировки носков по цвету и дням недели! И, кстати, одиночество! Мне без тебя здесь, понимаешь ли, было одиноко! С кем мне было обсуждать, что новая мантия Кингсли делает его похожим на подавленный фиолетовый дирижабль? С Фенриром? Он только плюется! Гарри, явно разыгрывая ее, поднял палец, изображая глубокомыслие. — Во-первых, сортировка носков — это разумная экономия времени утра. Во-вторых, если ты так одинока, то почему, когда я предложил завести вторую собаку, ты сказала, что «одной ходячей катастрофы в виде Тревора нам вполне хватает»? И в-третьих, мантия Кингсли не фиолетовая, она цвета «грозовой бури». Он сам мне говорил. Это дипломатический оттенок. Это было явной ошибкой. Глаза Джинни вспыхнули точно так же, как когда-то у миссис Уизли, когда кто-то осмеливался критиковать ее вязаные свитеры. — АХ ТАК?! «Грозовая буря»?! — ее голос достиг опасных, пронзительных частот. Она схватила со стола ближайшую тряпку для посуды (слегка влажную) и с размаху шлепнула ею Гарри по плечу. — Я покажу тебе грозовую бурю, Поттер! «Разумная экономия времени»! Да я тебя сама лично научу «разумности», когда буду прятать все твои левые носки! — Эй! Прекрати! Эта — мокрая! — засмеялся Гарри, отбиваясь и пытаясь выхватить тряпку, но Джинни, ловкая и яростная, как фея-мстительница, засыпала его градом легких, хлестких ударов. Гермиона, наблюдавшая за этой сценой, вдруг залилась таким искренним, громким хохотом, что схватилась за живот. Слезы покатились по ее щекам, но на этот раз — только от смеха. Это было так знакомо, так по-семейному, так далеко от парижской вычурности и ледяной боли. В этом безумии была жизнь. — Предательница! — крикнула ей Джинни, но не смогла сдержать улыбки, видя, как Гермиона хохочет. — Извини, — сквозь смех выдохнула Гермиона, — но ты — вылитая твоя мама. Прямо один в один. Это, наконец, остановило Джинни. Она замерла с тряпкой в руке, посмотрела на Гарри, потом на Гермиону, и искренняя улыбка медленно растянулась на ее лице. — Боже, — прошептала она. — Ты права. Я становлюсь ею. Мерлин, мне срочно нужна моя собственная жизнь. Или хотя бы вино. Иду в душ, а потом мы все выпьем. Без Гарри. В наказание. С этими словами она бросила тряпку (она приземлилась аккуратно на голову Гарри) и удалилась наверх, напевая что-то воинственное. В кухне воцарилась внезапная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Гарри снял с головы тряпку, повесил ее сушиться и сел напротив Гермионы. Его веселое выражение сменилось на более серьезное, внимательное. — Ну что, — тихо спросил он, — как ты на самом деле? Никакого маггла-парижанина не было? Гермиона перевела дух. Игра была окончена. Он видел. Он всегда видел. — Никакого маггла-парижанина не было, — призналась она, глядя на свои руки. — Это было… прикрытие. Чтобы не отвечать на вопросы. Гарри медленно кивнул. — Я так и подумал. Рон, может, и поверил бы, но твой взгляд, когда ты это говорила… Он был не таким, как когда ты врешь о чем-то мелком. Он был… как после битвы. Пустой. Она кивнула, чувствуя ком в горле. — Было… кое-что. Кто-то. Не маггл. Очень… сложно. — Она подняла на него глаза. — Я пока не могу рассказать. Потому что если расскажу, ты… ты не одобришь. Возможно, даже возненавидишь этого человека. А Рон… Рону, может, будет даже легче. Его реакция будет прямой, как удар кулаком. А твоя… твоя будет тяжелее. Потому что ты будешь думать, как помочь, и ненавидеть себя за то, что не можешь просто взять и все исправить. Гарри слушал, его зеленые глаза были темными от сочувствия и той взрослой, усталой мудрости, которую он обрел слишком рано. Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Его рука была теплой, шершавой от старых шрамов и недавних тренировок. — Гермиона, — сказал он очень мягко. — Ты — мой лучший друг. Моя сестра, хоть и не по крови. Нет такого человека и нет такой твоей боли, которую я мог бы возненавидеть больше, чем я ненавижу мысль о том, что тебе больно. Если ты не готова говорить — не говори. Но знай: когда будешь готова, я буду здесь. Чтобы слушать. Не чтобы одобрять или осуждать. Просто чтобы быть рядом. Как ты была для меня. Всегда. Слезы, на этот раз не от смеха, подступили к ее глазам. Она сжала его пальцы в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Этого было достаточно. Этого обещания, этой немой поддержки. В этом и была суть Гарри Поттера теперь — не в громких подвигах, а в этой тихой, несокрушимой верности. День, длинный и эмоционально выматывающий, подошел к концу. Гермиона, чувствуя приятную, тяжелую усталость во всем теле, поднялась в свою комнату. Фенрир, свернувшись на ее подушке, брезгливо фыркнул и перебрался на спинку кресла. Она не стала его прогонять. Она упала на кровать, уткнувшись лицом в прохладную, чистую наволочку, которая пахла английским стиральным порошком и солнцем. За окном в саду стрекотали сверчки. Из-под двери доносились приглушенные голоса Гарри и Джинни, мирно обсуждавших что-то о завтрашних продуктах. Впервые за последние сутки ее мысли не метались, как загнанные птицы. Они утихли, убаюканные смехом, ссорой, разговором с Гарри и абсолютной, несомненной безопасностью этого места. 29 июля подходило к концу. Завтра будет вечеринка у Невилла. Послезавтра — день рождения Гарри. Будут люди, разговоры, возможно, новые испытания. Но прямо сейчас, в этой тихой комнате под крышей дома Поттеров, Гермиона Грейнджер позволила себе закрыть глаза и просто заснуть. Глубоким, без сновидений, исцеляющим сном.  

***

  Тем временем, в парижской квартире Драко царил иной вид тишины — не уютный, а гулкий и вымерший. День он провел в тщетных попытках найти новые зацепки по Голдштейн, но сеть была слишком чистой, а его старые связи — слишком ржавыми. Он отвлекался на рутину, отвечая на деловые письма, почти на автомате сортируя входящую почту. Большинство конвертов — приглашения, счета, отчеты — он отправлял в архив, даже не вскрывая. На душе была тяжелая, серая апатия, перемежающаяся вспышками ярости и отчаяния. Он уже почти захлопнул ящик бюро, когда его взгляд упал на конверт, завалявшийся под пачкой пергаментов. Простенький, без герба, без лент. Отправлен обычной министерской совой. Но почерк… Почерк он узнал мгновенно. Угловатый, нервный, с характерным нажимом, будто автор высекал слова на камне. Гарри Поттер. Сердце в груди пропустило удар, а потом заколотилось с такой бешеной силой, что в ушах зазвенело. Рука чуть дрогнула, когда он разрывал конверт, боясь, что это какая-то жестокая шутка или вызов. «Малфой, Пишу кратко. 31 июля у меня день рождения. Собираюсь дома, будет много народу, в том числе будут Блейз Забини, Пэнси Паркинсон и Теодор Нотт. Приглашаю и тебя. Можешь взять с собой свою пару, если она есть. Начало в пять, буду рад видеть. Г. П.» Он перечитал. И еще раз. «Приглашаю и тебя». «Буду рад видеть». От Поттера. В голове поднялся хаос. Зачем? Ловушка? Жест? Сочувствие? Или просто та самая «зрелость», о которой все так любят говорить, и до которой ему самому было, как до луны? Одно слово выжглось в сознании ярче других: «Забини» Без дальнейших раздумий, схватив пергамент, Драко резко трансгрессировал, даже не сменив одежды. Он материализовался в знакомой прихожей квартиры Блейза в Париже. Блять. Он в Лондоне. Каминная сеть и через час Драко уже был в его прихожей в Лондоне. Повезло — тот был дома и, к счастью, один. Никаких «гостей», никаких следов шумной вечеринки. Только тишина, запах старой бумаги и хорошего виски. Блейз, сидевший в кресле с книгой, даже не вздрогнул. Он лишь медленно поднял взгляд, оценил бледное, исчерченное усталостью и свежим синяком лицо Драко и без слов указал жестом на кресло напротив и на графин на столе. И Драко выложил все. Всю историю, с самого начала. Про Голдштейн, которую он наконец-то опознал. Про свои подозрения, основанные на грязных архивах и слухах. Про то, что она, скорее всего, сделала с Гермионой. И про ту роковую ссору, взращенную на этой отравленной лжи. Говорил он скупо, резко, временами его голос срывался на хрип, но он не утаил ничего. Это было исповедью перед единственным человеком, кто мог его понять без лишних слов. Блейз слушал, не перебивая, его темные глаза были сосредоточены. Когда Драко закончил, он долго молчал, наливая им обоим по бокалу виски. — Она не права, — наконец произнес Блейз, четко и ясно. — Но ты — дебил, блять. Драко аж откинулся в кресле, пораженный не столько оскорблением, сколько его прямотой. — Не смей глазеть, — отрезал Забини. — Ты — дебил. Потому что не сказал ей про Голдштейн сразу, как только заподозрил. — Да я не сразу сам понял, индюк. — Сказал Драко. — Потому что не понял сразу, придурок, что это за тварь и что она может натворить. Ты решил играть в героя-одиночку, копаться в архивах, вместо того чтобы просто сесть и сказать: «Слушай, о твоем терапевте ходят очень темные слухи. Давай будем осторожны». Ты дал этой суке время и пространство, чтобы отравить ее изнутри. Вот за это ты — дебил. Горькая правда этих слов обожгла, но в них не было осуждения. Был холодный, беспристрастный анализ, за который Драко всегда ценил Блейза. — С Голдштейн разберемся потом, — продолжил Забини, сделав глоток. — Медленно, тщательно и так, чтобы она навсегда запомнила, с кем связалась. Но сначала тебе надо поговорить. С Грейнджер. Лично. Глаза в глаза. Выложить все, что ты знаешь, и надеяться, что она тебя выслушает. Планируешь посещать др Поттера? Драко молча протянул ему смятый листок. Блейз пробежал глазами и свистнул. — Он тебя позвал?! — в его голосе прозвучало искреннее изумление. — Ага, — хрипло подтвердил Блейз. — Ну ты жжешь, — пробормотал Драко. Затем Блейз достал из кармана своего мантийного халата другой, более объемный конверт. — Вот. Мне пришло раньше. Гораздо более многословное. Драко машинально взял письмо. Да, это был явно тот же почерк, но текст был длиннее, с вопросами о делах, упоминанием общих знакомых и даже парой неуклюжих шуток. Контраст был разительным. Поттер написал Малфою сухо и по-деловому, а Забини — как… почти как другу. Старая иерархия, старые обиды всё еще витали в воздухе, но в этом приглашении, лаконичном и прямом, был какой-то… шанс. — Я приеду, — тихо, но твердо сказал Драко, отдавая письмо обратно. — И будь что будет, — закончил за него Блейз, поднимая бокал в немом тосте. Они допили виски в тишине, и Драко, уже изрядно нагруженный и алкоголем, и эмоциями, встал. Он не стал трансгрессировать обратно в Париж. Ему нужно было движение, холодный воздух. — Я попрошу эльфов подготовить тебе спальню? — Да. Я завтра приду. Но сегодня я к себе. — Понял, друг. До встречи. — Забини серьезно пожал ему руку. Драко вышел на улицы Лондона и пошел, не особо разбирая дорогу, пошатываясь лишь немного. Ночь была прохладной, город гудёл своей вечной, равнодушной жизнью. Но в его голове царила странная ясность. Решение было принято. Послезавтра он увидит ее. На территории врага, под взглядами десятков людей, для которых он навсегда останется презренным Малфоем. Но это не имело значения. Имело значение только одно: увидеть ее. Его Грейнджер. Ту, чей смех грел ему душу, чей ум сводил с ума, чья боль сейчас разрывала его на части изнутри. Ту, которая была ему нужна сейчас так остро, так отчаянно, что любая опасность, любое унижение казались ничтожной ценой. Он добрел до своего лондонского пентхауса — холодного, безупречного и абсолютно пустого. Без зеленого ковра, без разбросанных книг, без запаха ее шампуня. Тишина здесь была самой громкой. Он повалился на диван, уставившись в темный потолок, и последней мыслью перед тем, как тяжелый, беспокойный сон накрыл его с головой, было ее имя. Гермиона. Он приедет. И будь что будет.