Все дороги ведут в Париж

30 июля 2000 года Гермиона проснулась от того, что что-то мягкое и слегка липкое тыкалось ей в щеку. Открыв один глаз, она увидела Фенрира. Пикси сидел на подушке, держа в крошечных лапках кусок засохшего зефира и с научным интересом тыкал им ей в лицо, будто проверяя, живая ли она. — Доброе утро и тебе, — пробормотала она, отодвигаясь. В голове было непривычно ясно, без вчерашней тяжелой ваты. Пустота никуда не делась, но она стала более очерченной, как чистая комната. В нее можно было что-то положить. Например, работу. Она спустилась вниз, где царила уже знакомая кухонная какофония. Гарри пытался уговорить тостер не поджаривать хлеб до состояния угля, а Джинни вела переговоры с кофеваркой, угрожая ей разобрать на запчасти и продать Джорджу для очередного безумного изобретения. — А, живая! — крикнула Джинни. — Фенрир не съел твой разум? Отлично. Твой выбор: хлеб-уголь от Гарри или моя попытка сделать омлет, которая в прошлый раз закончилась тем, что я случайно создала яичного элементаля. Он потом три дня плакал на кухне, что его никто не любит, пока Рон не съел его с тостами. Или можешь попросить мистера Я-золотой-мальчик-победитель-войны-и-негодник-свалился-на-голову-своей-жены сделать что-то типо яичницы. — Поттер закатил глаза и ухмыльнулся. — Я выпью чаю, — улыбнулась Гермиона, наливая себе кружку. — И, если можно, воспользуюсь на часок твоим кабинетом… — Она обратилась к Гарри. — Мне нужно отправить кое-какие документы в Париж и проверить почту. Гарри кивнул, указывая жестом на гостиную и дверь. Час, проведенный за деловой перепиской, стал глотком свежего воздуха. Она погрузилась в отчеты Марселя о новых аномалиях в данных, в правовые комментарии Артура, в лиричные, но точные заметки Луизы о культурных тонкостях в целительских практиках племени батонга. Это был ее мир. Сложный, важный, понятный. Здесь были правила, логика, измеримый результат. Ее пальцы летали над пергаментом, делая пометки, мозг с жадностью хватал информацию, выстраивая связи. На мгновение она забылась, и мысль сама собой проскочила: «Интересно, что бы Драко сказал на этот счет насчет лунного камня? Он с его умением видеть подтекст и…» Она резко оборвала себя, поставив чернильницу со стуком. Нет. Не надо. Опустив перо, она уставилась на танцующее пламя в камине. Тишина в доме вдруг стала громкой. И в этой тишине зазвучал ее собственный, неподкупный внутренний голос, который не слушался приказов «выкинь из головы». Он изменился. Это не было вопросом. Это была тихая, мучительная констатация. Тот холодный, расчетливый мальчик в дверях особняка Малфоев… куда он делся? Он растворился в мужчине, который варил для нее кофе в старой маггловской кофеварке, ворча на нее, как на живую. В мужчине, который смирился с уродливым зеленым ковром. Который слушал ее ворчание над книгами, а потом цитировал ее же аргументы неделю спустя. Может быть, даже ради нее. Эта мысль обожгла изнутри, смесь надежды и стыда. Надежды — потому что это означало, что все между ними было не ложью. Стыда — потому что если он изменился ради нее, то что же она сделала? Поверила в худшую версию из прошлого и выгнала его, как опасного зверя. Она скучает. Мерлин, как же она скучает. Не по шикарным ужинам или страсти. А по тому, как он молча наливал ей вино, когда она возвращалась уставшей. По его сарказму, который всегда бил в точку. По теплу его тела сзади, по его дыханию у нее в волосах, по той абсолютной, немой уверенности, что в эту секунду она не одна. Она скучала по его руке на своей талии. По его смеху, низкому и редкому, который заставлял что-то таять у нее внутри. Она хочет к нему. Это было самое страшное признание. Независимо от того, игра это была или нет. Даже если в самой глубине, в каком-то закоулке его души, все еще жил тот циничный расчет… она хотела назад. В ту квартиру. К тому ковру. К нему. Ее разум кричал об опасности, о предательстве самой себя, но ее душа, израненная и одинокая, рвалась к единственному источнику света, который за последние месяцы казался настоящим. Перед ее внутренним взором с болезненной четкостью встало его лицо в последний момент — не гневное, не защищающееся. Полное непонимания. Эти серые глаза, обычно такие острые и насмешливые, в тот миг были просто… потерянными. Как у того самого мальчика, загнанного в угол. В них читался не расчет, а шок, боль и полная растерянность от того, что его мир, который он только-только начал выстраивать, рухнул по непонятной причине. Она закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони, оглянувшись, не видел ли кто. В доме было тихо. — Выкинь из головы, Грейнджер, — снова попыталась приказать она себе, но на этот раз приказ прозвучал слабо. — Займись делом. У тебя есть проект, который спасет жизни. Это важнее. Но даже подписывая очередной официальный документ, она понимала, что это неправда. Ничто не было важнее правды о них. И эта правда, какой бы горькой она ни была, лежала где-то между холодным расчетом семнадцатилетнего Драко и теплом его рук на ее талии парой дней назад. И чтобы добраться до нее, нужно было не бежать, а разобраться. Поговорить. Посмотреть в те самые серые глаза и задать вопрос. А для этого… для этого его нужно было увидеть. Она закончила работу, собрав свитки, с новым, тревожным осознанием, поселившимся в груди рядом с пустотой: ее война с памятью о нем была проиграна. Она просто ждала своего часа. Завтрашнего дня. Когда он, возможно… нет, скорее всего, нет… но вдруг… Она встала и присоединилась к смеху на кухне, но часть ее мыслей уже была далеко, в Париже, ища в памяти не следы лжи, а крупицы той настоящей, хрупкой правды, в которую она все еще отчаянно хотела верить. Она отправила последний свиток с инструкциями для команды и закрыла связь. Дело сделано. Теперь можно было сосредоточиться на сегодняшнем празднике. Или, по крайней мере, сделать вид. Примерно в три часа дня камин в гостиной вспыхнул изумрудным пламенем, и из него, с грохотом и проклятьями, вывалилась сначала гигантская корзина, завязанная бантом, а следом — Рон Уизли. — Черт возьми! — он отряхивал пепел с новой, явно парватиной работы, рубашки в ярком оранжево-синем узоре. — Я же говорил, нужно было покупать тот расширяемый портал! Нет, «это слишком дорого, Рон, мы и так справимся». Ага, справились. Я теперь как минимум на полкило пепла тяжелее. Из камина, грациозно и без единого пятнышка, вышла Парвати Патил. Она была воплощением элегантности в простом, но безупречно скроенном платье цвета морской волны. — Потому что ты, дорогой, всегда лезешь вперед головой, не глядя, — сказала она, целуя в щеку сначала изумленную Джинни, потом Гарри. Ее взгляд упал на Гермиону, и лицо озарилось теплой, искренней улыбкой. — Гермиона! Enfin! Je suis tellement contente de te voir! — Moi aussi, Parvati. Tu es rayonnante, — ответила Гермиона, и это короткое переключение на французский, на язык ее новой, сломанной жизни, странным образом не вызвало боли, а стало просто фактом. — О боги, она уже говорит на нем! — воскликнул Рон, наконец отряхнувшись и направляясь к Гермионе. Он обнял ее, поднял на пару дюймов от пола (как всегда) и поставил обратно, внимательно изучая лицо. — Сто лет не видел! Выглядишь… строго. Очень по-министерски. Не расскажешь, как там твои французы? Все еще носят полосатые майки, едят лягушек и сдаются при первой же угрозе? — Рон! — зашикала Парвати, но Гермиона рассмеялась. Это был чистый, неизменный Рон. — Они носят безупречные костюмы, едят улиток с чесноком, которые, кстати, божественно вкусны, а сдались они один раз в сороковых, и с тех пор весь мир им это припоминает. А ты все такой же тактичный, как тролль в посудной лавке. — Стараюсь не терять форму, — беззастенчиво ухмыльнулся Рон. — А это, — он похлопал по корзине, — от нас с Пав Невиллу. Там что-то съедобное, что-то выпиваемое и что-то, что, по словам Парвати, «создаст атмосферу». Я лично голосовал за просто бочку огненного виски, но меня, как водится, не послушали. Парвати покатила глазами и взяла Гермиону под руку. — Ignore-le. Alors, raconte. Le ministère, le travail… c’est stimulant? Они отошли немного в сторону, и Гермиона, забыв на время о драме, с увлечением стала рассказывать о проекте «Мост», о межкультурных сложностях, о своем отделе. Парвати слушала, задавая точные, умные вопросы, иногда вставляя французские термины, и Гермионе было безумно приятно говорить с кем-то, кто понимал и ценность работы, и ее вызовы. Вскоре к ним присоединилась Джинни, жадно ловившая каждое французское слово. — Парвати! Ты как? Мой братец тебя не съел? — Повтори, как это — «épuisant mais gratifiant»? — требовала она, и ее попытки воспроизвести сложные носовые звуки заканчивались тем, что она изображала то ли уточку, то ли человека с сильнейшей простудой. — «Ан-пюи-зан… ан-пюи-зан…» Боже, у меня язык сейчас сломается! Это они специально так придумали, чтобы магглы не понимали? — Нет, это ты специально так коверкаешь, чтобы насмешить народ, — сказал Гарри, проходя мимо с тарелкой бутербродов. Он и Рон устроились в гостиной, у камина, с банками колы (Гарри) и сливочного пива (Рон). — Оставь французов в покое, Джин. Выучи лучше язык гоблинов, чтобы с Гноком общаться. — Гнок и так меня понимает, — парировала Джинни. — Он сказал, что мое тушеное рагу напоминает ему о доме. Правда, потом добавил, что дом его был разрушен оползнем, но я решила принять это как комплимент. Гермиона смеялась вместе со всеми, и это смех был легче, чем вчера. Она наблюдала, как Рон что-то оживленно рассказывает Гарри, размахивая руками, а Гарри кивает, улыбаясь своей сдержанной улыбкой. В этом была такая прочная, нерушимая нормальность. Но не такая, которая окружало ее несколько недель. Она непроизвольно думала о том, как он бы ухмыльнулся словам Поттера и посмотрел на смеющуюся ее с огнем в глазах. — Кстати, о коллегах, — сказал Рон, отхлебнув пива. — Гарри, ты там вообще в своем отделе не обнаглел? Тэд, тот светлый парень из отдела магических катастроф, он же просто ходячее бедствие! В прошлый раз он принес на совещание «успокаивающие» кексы, которые заставили всех прореветься над отчетом о нашествии сквибов. Кингсли чуть не икнул от смеха, а у него икота — это как минимум разрушение одной стены. Гарри усмехнулся. — Тэд… да. Его пришлось позвать на завтра. — Гарри поднял руку, защищаясь от подзатыльника Уизли. — Не позвать было нельзя — он подслушал разговор и так жалобно посмотрел, что у меня не поднялась рука. Готовься. Он, скорее всего, принесет «температуросбивающий» пунш собственного изготовления. В прошлый год от него у Сьюзен выросли временные жабры. Очень ей понравилось, кстати, плавала в нашем пруду часа два. — Что за Сьюзен? — Спросила Джинни строго. — Рыжая, я так поняла? — Встряла Гермиона и вопросительно посмотрела на Гарри. Тот кивнул. — Она с вами работает? — Ага, — пробормотал Рон, жуя что-то (он тут же получил шлепок по плечу от Парвати за набитый рот). Пока они болтали, собирались. Гермиона помогала Парвати и Джинни упаковывать подарки для Невилла и Ханны, слушая их легкие споры о том, что больше подходит — серебряные горшки для мандрагор или абонемент в садовый магический клуб. — А что с Падмой? — Спрашивала Джинни. — Ее ни сегодня, ни завтра не будет? — Она плохо себя чувствует, но очень хотела прийти на день рождения Гарри, — говорила Парвати, вытирая рот от закусок салфеткой. — Мы сейчас наедимся и это будет НЕ-ПРИ-ЛИЧ-НО! — Она взглянула на Рона. Тот отложил пирожок. Гермиона чувствовала себя частью этого механизма, этой семьи. И это чувство было щитом против той тихой, навязчивой мысли, которая все же сидела где-то на задворках сознания: «А что, если он все-таки придет?» «Нет, — снова твердо сказала она себе, завязывая ленту на коробке. — Не придет. И не надо. Сегодня — про Невилла, завтра — про друзей, про жизнь, которая идет вперед. Без него». И, подхватив подарки, она последовала за всеми к камину, готовясь к очередному путешествию в пламени. Сегодняшняя битва была другой — битвой за собственное душевное равновесие. И пока что она ее выигрывала. Шаг за шагом, смех за смехом.

***

Вечеринка у Невилла и Ханны была в самом разгаре. Они собрались в уютном, немного старомодном трактире «Садовая дыра» недалеко от поместья Лонгботтомов. Заведение славилось волшебным внутренним садом под куполом, где цвели даже ночные цветы, и столы стояли прямо среди буйной зелени и маленьких ручейков. Воздух был густым от аромата жареного мяса, пряных трав и сладкого цветочного нектара. Гермионе было весело. Искренне. Она смеялась над тем, как Джинни пыталась научить тетю Мюриэл и гоблина Гнока танцевать джигу, и они, в итоге, устроили нечто среднее между боевым построением и попыткой поймать убегающий куст сирени. Она слушала, как Рон и Гарри спорили с Симусом и Дином о лучшем голе в истории квиддича, жестикулируя так, что чуть не опрокинули целый поднос с пудингами. Она видела, как Невилл, сияющий от счастья, обнимал за плечи Ханну, которая терпеливо объясняла Кингсли, почему нельзя поливать говорящий кактус огненным виски — Он становится саркастичным, министр, а потом неделю читает вам язвительные сонеты о вашей лысине! Не стоит… Все вокруг было наполнено жизнью, шумом, теплом. Но в самой сердцевине этого веселья, как тихая, настойчивая нота диссонанса, жило другое чувство. Нехватка. Острая, почти физическая. Ей не хватало одного-единственного взгляда через всю комнату. Одного-единственного саркастического комментария, сказанного низким голосом прямо в ухо. Одного-единственного присутствия, которое делало любую толпу — их личным пространством. Мысленно она вернулась в парижскую спальню, в полную темноту, нарушаемую только отсветами уличных фонарей на потолке. Его руки. Не просто на ней, а в ней. Глубоко, властно, но с такой… внимательностью. Каждое движение было не просто страстью, а диалогом, вопросом и ответом. И ей было не просто хорошо. Ей было безопасно. Такого чувства она не испытывала никогда. Ни до, ни после. В тот миг все ее демоны, все тревоги отступили, растворились в этом соединении. Это была не иллюзия. Это было… спасение. Она резко встряхнула головой, отбрасывая воспоминание, которое обожгло ее изнутри сладкой, болезненной тоской. Не сейчас. Не здесь. Рядом с ней за столиком, устроенным в нише из цветущего жасмина, сидела Падма Патил. Она выглядела элегантно и чуть отстраненно, наблюдая за весельем, как ученый за интересным экспериментом. — Ты, говорят, виделась с Забини в Париже? — неожиданно спросила Падма, отхлебывая вино. Ее тон был легким, но в карих глазах мелькнул особый, живой интерес. Скрывала она его плохо, и это было трогательно. У Падмы, умной, красивой и всегда такой собранной, в последнее время никого не было. А Блейз Забини… с его молчаливой, опасной аурой и репутацией человека, который видел слишком много, — всегда производил неизгладимое впечатление. Гермиона на секунду задумалась. Стоило ли впутываться? — Виделась, — осторожно подтвердила она. — Он помогал с одним… деловым вопросом. Кажется, он неплохо устроился во французском отделе международной торговли. Держится обособленно, но производит впечатление человека, который знает, что делает. А ты? Парвати говорила, что ты приболела. — М-м-м, — протянула Падма, и ее взгляд на мгновение стал рассеянным, будто она мысленно примеряла к Блейзу какие-то свои сценарии. Потом она будто очнулась и слегка наклонилась к Гермионе, понизив голос. — Не могла пропустить праздник. — Падма наклонилась ближе к Гермионе. — Невилл бы расстроился, увидев меня на вечеринке Гарри, а на своей — нет. Гермиона кивнула, встретив ее взгляд. Никаких лишних слов не потребовалось. — Поняла, — тихо сказала она. Это был код. Признание в том, что и у них, у этих, казалось бы, успешных и собранных женщин, есть свои тайные раны, свои невысказанные «не могла пропустить», за которыми скрывается целый мир боли и сложных решений. Они поговорили, каждая со своими мыслями, наблюдая, как Полумна пытается объяснить Рольфу и гоблину Гноку теорию о том, что музыка дождя — это на самом деле слезы радости облаков. Гермиона снова почувствовала то щемящее чувство нехватки. Но теперь оно было немного легче. Потому что она делила это пространство — и праздника, и тихой грусти — с кем-то еще. Она была не одна в своем одиночестве, даже окруженная друзьями. Завтра будет день рождения Гарри. И эта мысль теперь вызывала не просто тревогу, а странное, тяжелое предвкушение. Потому что завтра… все могло измениться. Или окончательно рухнуть. Но сидя здесь, в волшебном саду, под смех друзей и шепот подруги, она позволяла себе надеяться. Хотя бы до завтрашнего утра.