Все дороги ведут в Париж

31 июля 2000 года Утро началось не со щелчка часов, а с первого луча солнца, который, словно жидкое золото, пролился через окно спальни прямо на лицо Гермионы. Она открыла глаза, и первым чувством было не привычное за последние дни сжатие в груди, а что-то легкое, почти воздушное. Сегодня был день рождения Гарри. День, который всегда был для нее особенным, символом выживания, победы, начала. И сегодня она решила: какими бы ни были вечер и его возможные бури, утро будет безупречным. Для него. Она встала, и даже Фенрир, свернувшийся в ее тапке, не испортил настроения, а лишь вызвал улыбку. Она надела свой самый мягкий, старый свитер (тот самый, из которого пикси свил гнездо) и спустилась вниз. На кухне царила непривычная, озаренная солнцем тишина. Гарри сидел один за столом, смотрел в окно на сад, где ранние пчелы уже начинали свой рабочий день. Чашка кофе дымилась перед ним. Он выглядел задумчивым, но спокойным. Джинни, судя по звукам, еще возилась в душе. — С днем рождения, — тихо сказала Гермиона, подходя к столу. Гарри обернулся, и его лицо озарилось улыбкой, которая всегда была для нее как маяк. — Спасибо, сестренка. Кажется, я сегодня официально становлюсь стариком. Двадцать. Это звучит… солидно. — О, да, древний старец, — усмехнулась она, садясь напротив. — Еще шаг, и будешь ворчать на погоду и забывать заклинания. Они помолчали в удобной тишине. Затем Гермиона глубоко вздохнула и достала из кармана свитера не коробку, не сверток, а плоский, аккуратно завернутый в темно-синий шелк предмет размером чуть больше ладони. Она положила его на стол перед Гарри. — Держи. И не смей говорить, что это слишком. Гарри с любопытством развернул шелк. Под ним оказалась… старая, слегка потертая по краям обложка школьной тетради в клетку. Надпись на первой странице, выведенная неровным, детским почерком, гласила: «Гарри Джеймс Поттер. 1-й курс. Предмет: Заклинания». Он замер. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, едва касаясь пожелтевшей бумаги. — Это… откуда? — его голос стал хриплым. — Мне помог мой мозг, — тихо сказала Гермиона. — Вернее то, что оставалось от него у меня в голове. Хотела продать его Рите Скитер… Шучу. Я нашла это в самом дальнем ящике стола в своей старой комнате в доме Блэков. Подобрала ее тогда, в Хогвартсе, после одной из твоих… э-э-э… стычек с Малфоем у камина возле гриффиндорской гостиной. Ты ее обронил. Гарри медленно, как будто боясь разбить хрупкий предмет, открыл тетрадь. Внутри был не конспект по заклинаниям. На первых страницах, среди случайных каракуль и рисунков летающих ключей, начали появляться другие записи. Сначала редкие, потом все чаще. «Сегодня Хагрид сказал, что я похож на отца…», «Снейп снова… Ненавижу его.», «Письмо от Сириуса! Он жив!». Потом, ближе к середине, почерк стал взрослее, тверже. «Думал о Седрике. Никому не могу сказать, как это больно.», «Гермиона опять права. Черт.», «Сегодня впервые поцеловался с Чжоу. Странно. Кажется, понравилось.», и самая последняя, датированная кануном битвы за Хогвартс: «Завтра все кончится. Я их люблю. Рона, Гермиону, Джинни… и всех. Надеюсь, они знают.» Это была не просто тетрадь. Это была карта его души. Самой уязвимой, самой настоящей. Та, которую он никому не показывал. Мысли, которые он доверял только бумаге, потому что в мире не было безопасного места для мальчика, который должен был всех спасти. — Читала? — Неа. Гарри не плакал. Он просто сидел, уставившись в открытые страницы, его дыхание стало прерывистым. Он перелистывал их, и казалось, он не здесь, на кухне, а там, в прошлом, заново проживая каждый миг — боль, страх, смутную надежду, первую любовь. Затем он поднял на Гермиону глаза: в них не было слез… было что-то гораздо более глубокое — полное, абсолютное понимание и благодарность, такая острая, что она, казалось, вибрировала в воздухе между ними. Он встал, медленно обошел стол и просто обнял ее. Не как вчера, не как обычно. Он обхватил ее так крепко, так безусловно, будто хотел вобрать в себя все годы их дружбы, все те слова, что были в тетради, и все те, что остались ненаписанными. Он прижал ее голову к своему плечу, а сам уткнулся лицом в ее волосы. Он не отпускал ее. Секунду, две, целую вечность. Его плечи слегка вздрагивали, но звука он не издавал. И в этот момент на пороге кухни замерла Джинни. Она была в халате, с мокрыми волосами. Она увидела тетрадь на столе, увидела, как Гарри держит Гермиону, увидела выражение на его лице, когда он на секунду поднял голову и встретился с ее взглядом — полным такой наголо снятой, сырой любви и благодарности. По щеке Джинни медленно скатилась слеза. Потом еще одна. Но она улыбалась. Улыбалась так широко и так искренне, сквозь слезы, что это было прекраснее любого смеха. Она подошла, тихо, и прислонилась к дверному косяку, просто наблюдая, не нарушая этот священный, хрупкий момент между братом и сестрой, которого у него никогда не было, но который он обрел в ней. Наконец Гарри выдохнул, глубоко, всем телом, и ослабил объятия, но не отпустил ее, держа за плечи. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове была целая вселенная. — Это… это самый лучший подарок. За всю жизнь. Гермиона только кивнула, чувствуя ком в собственном горле. Она сделала это правильно. После завтрака, который прошел в нежной, немного сентиментальной атмосфере, Джинни, сияющая, как само утро, взяла Гермиону за руку. — Пойдем, я покажу тебе, где будет эпицентр сегодняшнего безумия. Она провела ее через гостиную в зал, который Гермиона помнила как большое, светлое помещение с камином. Но сейчас… Джинни распахнула двустворчатые двери, и Гермиона замерла на пороге, потеряв дар речи. Комната… исчезла. Вернее, она трансформировалась. Пол был покрыт не паркетом, а идеальным, изумрудным газоном, мягким и прохладным под босыми ногами: иллюзия была настолько совершенной, что хотелось снять туфли. Стены растворились, уступив место арочным пролетам, увитым живой, цветущей глицинией, тяжелые сиреневые гроздья которой источали пьянящий, сладкий аромат. Сводчатый «потолок» был зачарованным небом — не дневным, а глубоким, бархатным сумеречно-синим, по которому медленно плыли настоящие, мерцающие облака, подсвеченные изнутри последними лучами невидимого солнца. Через восточную «арку» открывался вид не на сад Поттеров, а на фантастический, подсвеченный волшебными фонариками лес, где между деревьями порхали крошечные, светящиеся существа, похожие на помесь птички и звезды. — Это… — начала Гермиона, не находя слов. — Это наша «веранда на случай апокалипсиса или вечеринки», — с гордостью сказала Джинни, заходя внутрь. Ее голос слегка звенел под волшебным «небом». — Гарри и я сделали это вместе. Вернее, он придумал «небо», а я — лес. Это заклятье постоянного трансформирования, привязанное к комнате. Днем здесь обычная гостиная. А ночью, или когда мы захотим… вот это. — Она провела рукой, и одна из светящихся «птичек» с писком подлетела, уселась ей на палец, а затем рассыпалась золотой пыльцой. — Здесь будет танцевать, ужинать и твориться магия в прямом и переносном смысле. Нравится? — Это сказка, — честно выдохнула Гермиона. Она подошла к краю «поляны», где у самой «арки» журчал крошечный, абсолютно реальный на ощупь ручеек, через который был перекинут мостик из светящегося мха. Воздух был свежим, как после грозы, но теплым. — Вы создали… целый мир. — Мы пытаемся, — улыбнулась Джинни, и в ее улыбке была вся глубина их с Гарри союза — не идеального, но прочного, творческого, живого. — Теперь помогай украшать этот мир к вторжению орд. Нужно расставить столы, чтобы они «росли» прямо из травы, и чтобы бокалы не уплывали в ручей. А то в прошлый раз Тревор, жаба Невилла, устроил себе спа-день в шампанском. Дорогое удовольствие. Они принялись за работу. Гермиона с наслаждением погрузилась в магию преображения. Ее палочка вычерчивала в воздухе сложные узоры, из-под которых из травы «вырастали» низкие столы из темного, полированного корня, укрытые белыми скатертями. Бокалы и тарелки, зачарованные, занимали свои места, тихо позванивая. Джинни отвечала за свет — она создавала гирлянды из застывших капель света, которые зависали в воздухе, как хрустальные слезы, и мягко пульсировали теплым золотым свечением. Они работали в полной гармонии, изредка перебрасываясь шутками, и для Гермионы это было лучшей терапией — созидать красоту, а не разрушать, творить праздник, а не оплакивать потерю. Когда основные приготовления были закончены, Джинни взглянула на волшебные часы в виде солнца и луны, парящие в центре комнаты. — Два часа. У нас еще три часа до вторжения варваров. Давай передохнем. Гарри! — крикнула она. — Не прячься со своей тетрадкой! Идем пить чай! Они втроем устроились на пуфах, «выросших» у самого ручья. Гарри, все еще слегка ошеломленный подарком, держал старую тетрадь на коленях, иногда касаясь ее обложки, как драгоценной реликвии. — Начало в пять, — сказал он, больше для себя. — Народ начнет подтягиваться с половины. Кингсли, наверное, первый припрется Они смеялись, пили чай с имбирными пряниками, которые на этот раз приготовила Джинни и которые, к всеобщему удивлению, были съедобны и даже вкусны. В этой предпраздничной тишине, в этом созданном ими волшебном мире, было чувство глубокого, прочного мира. Гермиона ловила себя на том, что почти счастлива. Почти. Но пока что было утро. Была тетрадь, вернувшая Гарри кусок его потерянного детства. Была волшебная комната, созданная любовью. Были они — трое, выдержавших все. И этого хватит, чтобы сделать глубокий вдох и шагнуть навстречу вечеру. — Все, я не могу! — вдруг объявила Джинни, отшвыривая тряпку для пыли, которая мирно парила в углу. — Я не позволю тебе явиться на день рождения моего мужа в свитере, из которого пикси строил фортификацию. Мы едем в Лондон. Быс-трень-ко. Как молния. Прежде чем Гермиона успела возразить, Джинни схватила ее за руку, и через мгновение их вывернуло из уютного камина в гостиной прямо в залитый послеобеденным солнцем торговый пассаж на Косой аллее. Воздух ударил в лицо знакомой смесью — запахом старого дерева, волшебных порошков, жареных каштанов из соседней лавки и чего-то неуловимого, чисто британского: дождя, чая и вековой магии. Гермиона сделала глубокий вдох. Родной. Но не ее. Не тот, что пронизывал узкие улочки Парижа — смесь кофе, выпечки, дорогого табака и старого камня. И уж точно не тот, что висел в ее квартире последние недели — запах свежего ремонта и… его. Призрачное эхо карамели, сандала и чего-то острого, мужского, что въелось в память навсегда. Сердце болезненно сжалось, засаднило знакомой, острой тоской. Она скучала. Не по месту, а по ощущению, которое было с этим запахом связано. По безопасности. По дому, которым на миг стал он. — Эй, земля вызываем! — Джинни щелкнула пальцами перед ее лицом. — Никаких грустных глаз! Сегодня твой выходной от всех парижских дум. Твоя задача — найти платье, от которого у моего брата отвиснет челюсть, а у всех остальных мужчин — надежды. Погнали! Они влетели в любимый бутик Парвати — «Филигрань и Флер». Внутри пахло дорогим шелком, сушеной лавандой и слабым, едва уловимым чарующим ароматом, побуждающим тратить деньги. Джинни тут же погрузилась в море тканей, а Гермиона позволила себе замедлиться. Ее пальцы скользнули по стойкам, ощущая разную фактуру. И тут ее взгляд упал на него. Оно висело немного в стороне, как бы не желая участвовать в общей ярмарке тщеславия. Длинное. Из тяжелого, струящегося атласа цвета губной помады, спелой малины и запрета — такого красного, который не кричит, а говорит низким, уверенным голосом. Платье было простого, безупречного кроя, без лишних рюшей, но с одной деталью, от которой у Гермионы перехватило дыхание. Спина. Она была полностью открыта, с глубоким вырезом до самой талии, где ткань снова сходилась. А сзади на шее — лишь две тонкие шелковые ленты, которые нужно было завязать. Это было оружие. Идеально. — Вот это да, — прошептала Джинни, появившись за ее плечом. — Да. Только это. Никаких споров. Примеряй. Пока Гермиона исчезала в примерочной, Джинни, недолго думая, схватила с вешалки платье цвета молодого изумруда, лесной тени и ревности — короткое, дерзкое, с асимметричным подолом. И, хихикая, подобрала к нему галстук-бабочку точно такого же оттенка. Когда Гермиона вышла, даже продавщица, видавшая виды, замерла на мгновение. Платье сидело как влитое, облегая фигуру, струясь по каждому изгибу. Открытая спина казалась не вызовом, а продолжением ее прямой, гордой осанки. Она повернулась к зеркалу, и увиденное заставило ее сердце биться чаще — не от стеснения, а от признания собственной силы. В этом платье она не была сломленной девушкой. Она была Гермионой Грейнджер. — Продано, — без тени сомнения сказала Джинни, и в ее глазах горели слезы восторга. — Ты просто бомба. Гарри точно сдуреет. А я… — она показала свой зеленый трофей, — буду гармонировать с окружающей средой. Как хамелеон. Или как мантия Слизерина, которая заблудилась на вечеринке у гриффиндорцев. Хотя там будут слизеринцы! Вот же чудо… Как думаешь, Тео, Блейз и Пэнси согласятся с нами разгромить мой дом?

 

***

  Возвращение домой было сродни попаданию в эпицентр тихо бушующего волшебного шторма. Время — без четверти четыре. Воздух в коттедже вибрировал от сгустившейся магии, пахнув озоном, застывшим светом от гирлянд и ароматными свечами, которые Джинни расставила повсюду, чтобы «замаскировать запах мужских носков и собачьей радости». Обе, уже одетые, метались по дому, делая последние штрихи. Гермиона в своем огненно-красном, Джинни в изумрудно-зеленом, похожая на фею, решившую устроить переворот. — Ты что подарила Гарри? — спросила Гермиона, поправляя на столе вазу с живыми, поющими подсолнухами (подарок Невилла). — Кроме этого прекрасного галстука, разумеется. Джинни остановилась, ее глаза блеснули. Она наклонилась к Гермионе так близко, что та почувствовала запах ее духов: цитрус и ночь. — Ооо, дорогуша, — прошептала она с игривой, похабной таинственностью, — лучше тебе не вдаваться в подробности… Если кратко, то — себя. В очень, ОЧЕНЬ специфичной упаковке и с гарантией незабываемых впечатлений. Гермиона фыркнула, затем залилась таким громким, беззастенчивым смехом, что чуть не опрокинула вазу. Подсолнухи на мгновение замолчали, ошарашенные. В этот момент на лестнице появился Гарри. Он был одет в темные брюки и простую белую рубашку, но на шее у него красовалась та самая, слегка криво завязанная, изумрудная бабочка. Его волосы были, как всегда, непокорными, очки слегка сползли на нос. Он выглядел растерянно-прекрасным. — Что? — спросил он, оглядывая хохотавших девушек. — Что я пропустил? — Ох, ничего, ничего, — замахала руками Джинни, ее лицо сияло чистой, озорной радостью. — Это я покажу тебе чуть-чуть попозже, Поттер! И гарантирую, тебе понравится! Гарри покраснел до корней волос, но улыбка никак не сходила с его лица. Он покачал головой, смотря на них — на свою жену, сияющую, как драгоценный камень, и на свою лучшую подругу, в платье цвета победы и страсти, которая наконец-то смеялась так, как будто внутри у нее снова зажгли свет. — Вы обе сошли с ума, — сказал он, но в его голосе не было ни капли раздражения, только любовь и это предпраздничное, сладкое предвкушение. В воздухе висели смех, запах магии и обещание вечера. Первые гости должны были появиться с минуты на минуту. И где-то там, за горизонтом этого смеха, в глубине души, одетой в красный шелк, тихо звеня, ждала своя очередь — надежда. Слабая, как первый звонок в дверь, но живая.

 

***

    Первыми, словно яркая предгрозовая вспышка, материализовались из камина Джордж и Анджелина. Джордж, в пиджаке цвета электрик-лайм, который при каждом движении оставлял в воздухе шлейф искрящегося конфетти, вручил Гарри длинную узкую коробку. — Не тряси, — предупредил он с торжественной серьезностью. — Там самонаводящаяся шутка для особо надоедливых чиновников. Называется «Пердье-Вспышка». Запускаешь в кабинет — и через пять минут у всей комиссии штаны играют гимн Великобритании в стиле фанк. Проверено на моих покупателях. Он теперь перед каждым совещанием проверяет стулья. За ними, ведомые запахом жареного и обещанием веселья, вывалились Рон и Парвати. Рон, уже слегка розовый от предвкушения (и, возможно, от предварительного сливочного пива), засунул Гарри в руки огромный, странно пульсирующий сверток. — От нас! — буркнул он. — Там… э-э-э… что-то полезное. Кажется, набор для выживания в министерских коридорах: невидимые уши, самонаполняющаяся чернильница и походная фляга, которая превращает любую воду в отличный эль. На случай, если Кингсли опять заведет речь о бюджете. Парвати покатила глазами, но нежно обняла Гарри, сунув ему в другой карман маленький бархатный мешочек:  — А это от меня. Талисман. От сглаза, глупости и неожиданных проверок из отдела магического правопорядка. — Она подмигнула. За ней, словно более спокойное эхо, вошла Падма. Она была в платье цвета темного серебра, которое переливалось, как чешуя, и ее подарок был таким же изысканным и сдержанным — старинный набор для письма, где перо самостоятельно исправляло грамматические ошибки. Поток гостей нарастал, как прилив. Кингсли Шеклболт появился не из камина, а просто шагнул из тени в углу гостиной, как будто всегда там стоял. С ним были два важных на вид волшебника в безупречных мантиях. Он обменялся с Гарри крепким рукопожатием, сказал что-то на ухо, и они на минуту отошли в сторону. Когда Гарри вернулся, на его лице было выражение редкой, почти детской радости, смешанной с недоверием. Он что-то сжимал в кулаке — небольшой, но явно очень значимый предмет. Кингсли лишь кивнул ему с улыбкой и растворился в толпе, оставляя своих спутников осматривать гостиную с профессиональным интересом. Зал наполнялся голосами, смехом, шелестом тканей. Вот в проеме двери, залитые светом гирлянд, возникли силуэты Рольфа Саламандера и Полумны Лавгуд. Полумна была в платье, сшитом, казалось, из живых крыльев бабочек, а Рольф нес подмышкой клетку, из которой доносилось нежное посвистывание. Их подарком был крошечный, вечно цветущий образец «Дерева снов» для сада. — Гермиона, Chérie! — Луна крепко обняла Гермиону. После то же самое сделал и Рольф. Подтягивались остальные: Тед из отдела магических катастроф, вечно улыбающийся и уже держащий в руках подозрительно дымящийся кубок; Сьюзен Боунс с парой коллег-авроров; несколько преподавателей из Хогвартса, включая сияющего профессора Флитвика; и целая толпа бывших однокурсников. И вот, сделав паузу в дверном проеме, словно давая публике себя рассмотреть, появились Пэнси Паркинсон и Тео Нотт. Пэнси — в черном платье-футляре, которое было оружием минимализма, а Тео — в идеально сидящем темно-сером костюме, его взгляд скользнул по комнате, холодный и оценивающий, но смягчившийся, когда он увидел Гарри. Они вручили подарок — редкое, первое издание книги по древним защитным рунам. Пэнси, увидев Гермиону, тут же направилась к ней, обняла с театральным вздохом и, отстранившись, подняла вопросительную бровь. Ее взгляд ясно говорил: «Где ОН?». Гермиона лишь едва заметно покачала головой и прошептала: «Потом». Пэнси кивнула, понимающе сжала ее руку и позволила Тео проводить себя дальше, в гущу веселья.   Вскоре гостиная стала тесной, и Гарри с Джинни, обменявшись взглядом, распахнули двери в заколдованный зал. Последовавший коллективный вздох был лучшей наградой. Люди перетекали в волшебный сад под звездным небом, восхищенно щупая идеальную траву, пугая светящихся птичек и замирая у ручья. Джинни, хитрая фея-распорядительница, щелкнула пальцами. В центре поляны из травы «вырос» бар, уставленный хрустальными графинами и волшебными бокалами, самими наливающими напитки. А неподалеку площадка из темного, полированного дерева засветилась изнутри мягким пульсирующим светом — импровизированный танцпол. Взгляд Гермионы, вопреки воле, искал в толпе два конкретных силуэта. Блейза Забини не было видно. А Малфоя… его и подавно. На миг ее накрыла волна странного облегчения, смешанного с горьким разочарованием. Значит, не приедет. Значит, все так и останется сломанным. Она отбросила эти мысли. Сейчас она была здесь. Ее окружали друзья, смех, музыка, начинающая тихо литься из невидимых источников — томные, джазовые аккорды. Она была счастлива. Искренне, светло счастлива. Она смеялась вместе со всеми, когда Тед, уже навеселе, пытался продемонстрировать Кингсли «заклинание для создания идеальной погоды для пикника» и случайно вызвал внутри зала мелкий, благоухающий жасмином, дождик. Когда первые восторги немного улеглись, Джинни звонко стукнула ножом по бокалу. Тишина воцарилась мгновенно. Все обернулись к ним с Гарри, стоявшим у края танцпола. Кингсли вышел вперед, его баритон без усилий заполнил все пространство. — Друзья! Коллеги! Выжившие! — он окинул всех теплым, всеобъемлющим взглядом. — Мы собрались здесь, чтобы отметить не просто день рождения. Мы отмечаем жизнь. Жизнь человека, который стал для многих из нас символом стойкости, а для некоторых — еще и вечной головной болью на работе. — Легкий смех прокатился по залу. — Гарри, ты прошел путь, который сломил бы любого. И вышел из него не просто целым, а став тем, кто скрепляет наш мир. Мой подарок тебе сегодня — не просто безделушка. — Он сделал паузу для драматизма. — Я уже объявил о нем тебе лично, но, хочу чтобы все здесь знали… С сегодняшнего дня, если, конечно, ты не передумаешь, я официально предлагаю тебе должность Главного Аврора Департамента магического правопорядка Великобритании. Гул одобрения, переходящий в овацию, потряс воздух. Гарри стоял, широко улыбаясь, слегка покраснев. Джинни рядом с ним хлопала так, словно хотела разорвать в клочья воздух, ее улыбка была ослепительной. Но когда Кингсли, довольный, отошел в сторону, он на мгновение встретился с ее взглядом. И в этом взгляде была не только радость, но и ясное, недвусмысленное предупреждение: «Если из-за этой работы мой муж будет пропадать сутками, тебе, министр, не поздоровится». Кингсли, опытный политик, лишь слегка откашлялся и поспешил к бару. Затем поднялся Невилл, красный от смущения, но твердый голосом: — Гарри, ты научил меня, что храбрость — это не отсутствие страха, а то, что ты делаешь, несмотря на него. Спасибо, что был тем, на кого можно было равняться. Джордж добавил свое, чуть более похабное, но оттого не менее теплое: — Брат по несчастью и по дурости! Главное — чтобы в кабинете главного аврора были хорошие звукоизоляционные заклятья. На всякий случай... Рон просто поднял бокал и выпалил: — За Гарри! Лучшего друга и самого упрямого идиота на свете! — что вызвало новый взрыв хохота. И вот настала ее очередь. Гермиона вышла вперед, чувствуя, как колотится сердце. Она встретилась глазами с Гарри, увидела в них ту самую безусловную поддержку. И в этот момент ее взгляд скользнул дальше, за его плечо, к краю бара. Там, опершись на стойку, со стаканом виски в руке, стоял Блейз Забини. Он поймал ее взгляд. И… ослепительно улыбнулся. Белоснежная, почти хищная улыбка. И подмигнул. Знакомо? Насмешливо? Обнадеживающе? «Он знает… Или нет?» — мысли смешались, на мгновение сбив ее. Она замерла, потеряв нить. Но Гарри мягко кивнул ей. Она сделала глубокий вдох. — Гарри, — начала она, и голос ее звучал чисто, звонко в магическом воздухе. — Мы с тобой… мы прошли огонь, воду и медные трубы. В прямом и переносном смысле. Ты научил меня, что дружба — это не просто поддержка. Это иногда — схватить за шиворот и не дать сделать глупость. Это — верить, даже когда сам не веришь. — Ее голос дрогнул. — Мы теряли. Мы плакали. Мы боялись. Но мы всегда были вместе. И сегодня, глядя на тебя, на этот твой дом, на Джинни… я понимаю, что все наши битвы были не зря. Ты заслужил это счастье. Каждую его секунду. И должность главного аврора — это просто официальное признание того, что мы все знали: ты наша совесть. Наша броня. И самый лучший друг. — Слезы, которые она сдерживала, наконец покатились по ее щекам. — Я люблю тебя, Поттер! Гарри не выдержал. Он шагнул к ней, обнял так, что у нее затрещали ребра, и, не отпуская, поднял свой бокал, его глаза блестели. — За нас! — прокричал он хрипло. — За всех, кто был с нами тогда, и кто с нами сейчас! Все подхватили тост, звон хрусталя смешался со счастливым гулом. Гермиона, все еще прижатая к плечу Гарри, чокнулась с его бокалом, и еще одна слеза, уже чистой, светлой радости, скатилась с ее ресниц. Она любила Поттеров. И ей было прекрасно здесь. Но в Париже… в Париже тоже было хорошо. Когда-то. Эта мысль пронзила ее, острая и сладкая одновременно. В этот момент музыка сменилась. Томные джазовые аккорды уступили место узнаваемым, пронзительным нотам фортепиано. O, Children. Джинни у стойки диджея ловила ее взгляд и улыбалась — широко, понимающе. Это был их с Гарри любимый, странный, меланхоличный и прекрасный трек. Гарри, все еще держа Гермиону за руку, развернулся к ней и сделал старомодный, чуть нелепый поклон, приглашая на танец. Они вышли на пустой танцпол. Остальные гости, понимая момент, отступили, образовав живое кольцо. Это был их танец. Не романтический… они кружились медленно, не особо следуя ритму, просто находясь в этой музыке, в этом моменте, в этой бездонной благодарности друг за друга, что пережила все. Гермионе было очень хорошо. Когда песня сменилась на что-то ритмичное и заводное, Гарри, поцеловав ее в щеку, отпустил и направился к хохотавшей Джинни, уже заводившей толпу. Гермиона отступила к бару, чувствуя приятную истому. К ней тут же подкатил Тед, его глаза блестели от «температуросбивающего пунша». — Грейнджер! Слышал, ты во франках теперь! Правда, что у них там в министерстве вместо сов используют голых… э-э-э… голых улиток-телеграфистов? Говорят, они оставляют за собой блестящий след в виде текста! Гениально! — Он так размахивал руками, что чуть не снес поднос с канапе. Гермиона фыркнула, но тут же Рон, появившись как из-под земли, схватил Теда под руку. — Извини, Герми, этого нужно изолировать от алкоголя и здравого смысла. Он уже пытался зачаровать оливку, чтобы она находила ему идеальную пару для танца. Она уползла и теперь грустит в салате. — Рон рассеянно, но тепло улыбнулся ей, извиняясь за коллегу, и потащил бормочущего Теда прочь. На его месте появилась Парвати. Они болтали о тканях, о новых французских дизайнерах, о чем-то легком и приятном. Потом к ним присоединилась Падма. Но Гермиона заметила — Падма почти не слушала. Ее темные глаза были прикованы к фигуре у дальнего конца бара. К Блейзу Забини. Тот стоял, отрешенно наблюдая за танцполом, но время от времени его взгляд скользил в их сторону. Гермиона поймала его взгляд и махнула ему рукой, приглашая подойти. Блейз, после секундной паузы, двинулся к ним. Он обнял Гермиону легко, по-дружески, но в его объятии была та же пружинная сила, что и всегда. — Грейнджер, — сказал он. — Платье убийственное. Парижский след? Ты затмеваешь мальчика со шрамом! Они обменялись парой ничего не значащих фраз о вечеринке, о музыке. Но Гермиона ловила себя на мысли: Он знает? По его поведению было не понять. Он был как всегда — закрыт, слегка насмешлив, вежлив. Но его глаза… его глаза несколько раз задерживались на Падме, стоявшей чуть в стороне и делающей вид, что изучает волшебное небо. И в его взгляде, мельком, было что-то… заинтересованное. Гермиона наклонилась к Блейзу, прикрыв рот рукой. — Ты не сводишь с нее глаз, — прошептала она, едва заметно кивнув в сторону Падмы. — Она не спускает глаз с тебя. Может, стоит разрядить обстановку? — она лукаво подмигнула. Блейз взглянул на нее, потом на Падму. Уголок его рта дрогнул в улыбке. Он кивнул, отставил бокал и с внезапной, грациозной решимостью направился к Падме. Гермиона видела, как он что-то сказал, как Падма слегка вспыхнула, но приняла протянутую руку, и они растворились в танцующей толпе. В этот момент ее сбоку коснулась чья-то рука. Тео Нотт. Его лицо было непроницаемым, но в глазах играл редкий огонек. — Ну что, Миона, — сказал он своим низким, ровным голосом. — Повторим наши парижские мега-танцы? Или ты забыла, как мы с тобой и Пэнси разнесли тот ночной клуб? Гермиона рассмеялась, вспомнив тот сумасшедший веселый вечер, когда они втроем действительно устроили шоу. — Все, что происходит в Париже, остается в Париже, Нотт, — парировала она. — Ладно, ладно. Джинни предложила повторить наши подвиги последнего курса… Что думаешь? — Тео широко улыбнулся. — Негодница Джинни! Пойдем. — Засмеялась Гермиона. Она схватила его за руку и потянула на танцпол, где уже отрывалась Пэнси, увидев их, закричала от восторга. И понеслось. Подтянулись Невилл с Ханной, Дин, Симус, кто-то еще. Тут, из ниоткуда, возник голос Джинни: — Дамы, господа и… слизеринцы! — Уже пьяная Джинни улыбаясь игриво закатила глаза. — Сегодняшний вечер, помимо того, что мы отмечаем день рождения моего мужа, будет прекрасным воспоминанием из Хогвартса. Мои дорогие учителя, простите, что не звали вас с нами каждую пятницу в Выручай-комнату! — Рыжеволосая щелкнула пальцами и музыка стала играть еще громче. Танцпол превратился в бурлящий котел движения, смеха и летящих во все стороны искр магии от неосторожных заклинаний. Гермиона, сбросив каблуки, отплясывала между Тео, Джинни, Блейзом и Пэнси, чувствуя, как тяжелые мысли растворяются в ритме, в жаре, в этом безумном, живом, настоящем моменте. Было весело. Было прекрасно. И мысль о нем, далеком и, возможно, навсегда потерянном, на время отступила, утонув в грохоте басов и сиянии волшебных огней.    

***

    Гермиона в сотый раз подходила к бару, ее пальцы автоматически потянулись к бокалу с маргаритой, который уже сам начинал запотевать в ожидании. Шум вечеринки  был теперь приятным гулом в ушах, почти физической стеной, за которой можно было ненадолго спрятаться. Она сделала глоток, ощущая холод и сладость на языке. И вдруг… холод. Совсем другой. Не от напитка. Знакомый, пронизывающий насквозь холод, который шел не извне, а будто рождался у нее в позвоночнике и растекался по всем конечностям. Ощущение взгляда. Серого, тяжелого, неотрывного. Со спины. «Мерещится, — мгновенно отрезал разум, привыкший к самозащите. — Просто хочется так сильно, что мозг начал галлюцинировать. Он в Париже. Он не приедет.» Но ее тело, всегда более честное, чем ум, уже поворачивалось, прежде чем она отдала приказ. И мир замер. У входа в волшебный зал, там, где реальность коттеджа Поттеров еще не до конца растворялась в иллюзии сада, стоял он. Драко Малфой. Он был в идеальном черном костюме, без галстука, воротник рубашки расстегнут. Он не пытался слиться с толпой, не выглядел напряженным или вычурным. Малфой стоял и ослепительно улыбался. Не своей обычной, язвительной или надменной улыбкой. А искренней. Широкой, почти неузнаваемой, от которой в глазах появлялись крошечные морщинки и которая на мгновение делала его не Малфоем, а просто… красивым, счастливым молодым человеком. Он пожимал руку Гарри. Крепко, по-мужски, глядя тому прямо в глаза. Что-то сказал и протянул, и Гарри, кивнув, улыбнулся в ответ — не той настороженной улыбкой, что бывала раньше, а короткой, но понимающей. Потом он повернулся к Рону, чье лицо на секунду стало каменным, но Драко что-то сказал еще, возможно, о работе или о чем-то нейтральном, и Рон, скептически хмыкнув, все же пожал протянутую руку. А затем Драко обернулся к Джинни. И сделал нечто совершенно немыслимое. Он слегка, почти по-дружески, обнял ее за плечи на секунду и тихо, так, что только она могла расслышать, констатировал: — Уизлетта Поттер. — Не «Уизли». «Уизлетта Поттер». Признание, уважение к ее выбору, к ее новому имени. Джинни, оторопев, но польщенная, рассмеялась и что-то ответила. И тут его взгляд, выполнив все необходимые светские ритуалы, наконец, поднялся. Пробился сквозь толпу, гирлянды, волшебный туман. И нашел ее. Гермиону. Улыбка на его лице не исчезла. Но она изменилась. В ней появилась глубина. Боль. Тысяча невысказанных слов. И вопрос. Один-единственный, немой вопрос, который ударил ее в грудь с такой силой, что она чуть не выронила бокал. Он приехал.  

Never Let Me Go by Florence + The Machine

Как она оказалась в комнате наверху, Гермиона потом не могла вспомнить. Одно мгновение — она ловила его взгляд через весь зал, следующее — она уже металась по своей спальне, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший музыку снизу. В глазах пустело. Не от слез, а от какой-то внутренней катастрофы. Все ее тщательно возведенные за последние дни баррикады — логика, работа, друзья, гнев — рухнули в одно мгновение от одного его взгляда. Ей было больно. Острая, рвущая изнутри боль, от которой сводило живот. Она скучала. Боже, как же она скучала. И самое ужасное осознание, которое пришло сейчас, с холодной, беспощадной ясностью: без него ей так же плохо, как и с ним. Нет, хуже. С ним была боль от предательства, от лжи, от ужасающих мыслей. Но была и надежда. Было тепло. Было то самое чувство «дома», которого не было нигде больше. А без него… была только эта ледяная, звенящая пустота. Ее мозг и ее принципы кричали об опасности, о необходимости бежать, выгнать его, защититься. Но они были бессильны против простой, животной правды: ее сердце разрывалось на куски от его отсутствия. А сейчас оно разрывалось от его присутствия. Она услышала, как дверь тихо открылась и так же тихо закрылась. Щелчок замка прозвучал громче любого заклинания. Затем — дыхание. Не ее, сдавленное и прерывистое. Его. Глубокое, немного хриплое, как у человека, который пробежал долгий путь. — Уходи… — ее собственный голос прозвучал чуждо, тонко и дрожаще, будто его вытягивали из самой глубины, где все было разбито. — Прошу тебя. Уходи. — Гермиона… — его голос. Он был хриплым. И, черт возьми, он тоже дрожал. В нем слышалась та же потерянность, что и в ее. Она сидела на краю кровати, спиной к двери, к нему, уставившись в свои колени, затянутые алым шелком. Она чувствовала его взгляд на своей открытой спине. Он помнил каждое касание. Каждый поцелуй, каждую линию, каждый мурашек под его пальцами. И сейчас эта память физически жгла кожу. Драко стоял, не решаясь сделать шаг. Он чувствовал, как к горлу подступает горячий, тугой ком, а зрение застилает предательская мутная пелена. Он видел, как ее плечи слегка вздрагивают. Он видел ее отражение в темном окне — сидящую сгорбленную фигурку в ослепительно-красном, которое было теперь не оружием, а саваном их общего счастья. И тут, глядя на эту спину, на эту немую агонию, он понял. Не умом — он и раньше знал. А всем существом. Он любит ее. Никого, никогда и ничто он так не любил. Не как трофей, не как искупление, не как удобную иллюзию. Ее. Упрямую, яростную, умную, ранимую, сияющую Гермиону Грейнджер. Это осознание ударило его с силой обвала. Любовь — это не обладание. Это вот эта боль, рвущая сердце на части при виде ее страданий. Это желание в тысячу раз сильнее, чем просто подойти и прикоснуться. Но это и понимание, что сейчас ее нужно не трогать. Что ее боль важнее его желания. И этот последний, эгоистичный мальчик внутри него, который хотел брать и владеть, наконец, навсегда заснул. Он не подошел. Он просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как любовь к ней разрывает его изнутри, потому что она важнее любого его чувства. — Гермиона. Дай мне все объяснить, — его голос сорвался на надтреснутый шепот. Послышались всхлипы. От кого? От нее? От него? Он уже не понимал. В отражении окна он увидел, как она мотает головой, слепой жест отчаяния. Она так сильно любит. И ей так невыносимо больно. От этой мысли его собственное сердце сжалось. Он сделал шаг. Не потому, что его тело требовало близости. А потому что его разум, его новая, странная, мучительная любовь требовала защитить ее. Даже если от самого себя. Даже если это значило просто быть рядом в ее боли, не требуя ничего. Гермиона почувствовала его приближение и встала. Механически. Повернулась к нему. Между ними оставалось несколько футов пустоты. Физической пустоты, которая звенела от невысказанного. Она хотела ближе. Она отчаянно хотела броситься вперед, уткнуться лицом в его грудь и рыдать, пока не кончатся все слезы. Но она знала. Знание билось в висках, как набат: это не закончится хорошо. Она снова сделает ему больно. Он снова — пусть, даже не желая — сделает больно ей. Она смотрела на него. На своего светлого мальчика. На его брови, чуть сдвинутые к переносице от внутреннего напряжения. На его мокрые, блестящие глаза. На губы, плотно сжатые, чтобы не выдать дрожи. Она стояла спиной к огромному окну, в котором отражалась вся комната и он — темный силуэт на фоне света из-под двери. — Не делай мне еще больнее, — выдохнула она. Это была не просьба. Это была молитва. — Никогда, Гермиона. Слышишь меня? — его голос окреп, в нем зазвучала та самая сталь, что была в нем всегда, но теперь она была направлена не против нее, а против всего мира, что мог ей угрожать. — Я никогда бы не сделал и не сделаю тебе больно. Ты должна мне довериться. Я не могу тебе сказать. — Он видел, как ее глаза наполняются слезами, но она не отводила взгляд, впиваясь в него с мучительной силой. — Это очень опасно. Я не могу тебе сказать… Гермиона, пожалуйста. Гермиона. Я все объясню. Но позже. Доверься мне. Ее губы задрожали, и она закусила нижнюю, чтобы остановить их. — Как я могу тебе доверять, если ты мне даже того не сказал? Драко… пожалуйста… Она хотела крикнуть, чтобы он ушел и никогда не возвращался. Но слова застряли в горле, потому что… потому что она любила его. Она любила. Любила. Любила его. И от этого осознания, вырвавшегося, наконец, на свободу, слез стало только больше, они потекли по ее щекам беззвучными, горячими ручьями. Драко смотрел на нее, и его собственное лицо исказила гримаса боли. — Это неправда. Пожалуйста. Поверь мне. И тогда она сделала шаг. Сначала медленно, неуверенно, как бы спрашивая разрешения. А потом просто упала вперед, положив голову ему на плечо. И с ней случилось то, что не случалось с тех пор, как она рыдала на руках у Гарри после гибели Сириуса. Настоящая, глухая, выворачивающая истерика. Сотрясающие все тело рыдания, слезы, которые заливали его рубашку, сдавленные, хриплые звуки, вырывавшиеся из самой глубины души. Драко замер на секунду, потрясенный. Потом, медленно, осторожно, будто прикасаясь к хрустальной вазе, он поднял руки. Без капли страсти, без скрытого желания. Просто чтобы обнять. Одна рука легла ей на спину, между лопаток, ощущая дрожь каждого мускула. Другой он притянул ее голову ближе к своему плечу, запустив пальцы в ее кудри. Так они и стояли: посреди комнаты, в полумраке, в центре бури боли, непонимания и чего-то хрупкого, что только что родилось в этом мучительном единении. Ей было плохо и больно. Ему было плохо и больно. И оба теперь знали — друг без друга им будет только хуже. — Прости меня, Гермиона, — прошептал он в ее волосы, и его голос снова дрогнул. Он чувствовал, как по его собственной щеке скатывается предательская, соленая капля, и видел это в темном отражении окна. — Прости. Прости. Прости меня. Она не отвечала словами. Она просто задыхалась и плакала, обвивая его талию руками так крепко, как будто он был единственным живым человеком на планете. Она не хотела отпускать. Не могла. Без него было пусто, холодно и страшно. Она жадно втягивала его запах — тот самый, парижский, родной, смешанный теперь с английским вечером и ее слезами. Он дышал ей в ухо, его дыхание было неровным, теплым. Они были в унисоне. Страшном, болезненном, раздирающем. И в то же время — полном любви. Они любили друг друга. Отчаянно, безнадежно, преодолевая пропасти прошлого и страхи будущего. Но в этом море слез и объятий, каждый все еще боялся спросить: а что думает другой? Действительно ли эта любовь — общая? Или это лишь отражение их собственных, одиноких сердец в зеркале боли друг друга?