Все дороги ведут в Париж

31 июля 2000 года Слезы на ее щеках были горячими, солеными, живыми. Они текли по коже, оставляя влажные, блестящие дорожки в свете, пробивавшемся из-под двери. Драко стоял, чувствуя, как каждое ее рыдание отдается в его собственной груди глухой, разрывающей болью, и его рука, лежавшая у нее на спине, ощущала мелкую дрожь, пробегавшую по ее телу. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Пять? Вечность. Его разум, обычно такой острый и расчетливый, был парализован этой простой, животной правдой: она плачет. Из-за него. Или из-за них. Или из-за всего этого проклятого, перекрученного мира, в котором даже самая чистая вещь — эта вот дрожь в ее плечах, этот запах ее волос, смешанный с дорогими духами и горем — была отравлена ядом прошлого и тенями настоящего. Он медленно, будто преодолевая невероятное сопротивление, оторвался от нее ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. В этом была такая уязвимая, такая невыносимая красота, что у него снова перехватило дыхание. Его рука сама поднялась, большой палец потянулся к ее щеке, чтобы смахнуть одну из бесконечных, соленых капель. Кожа под его пальцем была горячей, шелковистой, живой. Прикосновение было едва ощутимым, но Гермиона вздрогнула, как от удара током: ее глаза, полные слез, широко раскрылись, уставившись на него с немым вопросом, в котором смешались боль, надежда и что-то дикое, испуганное. И он отдернул руку, резко, как будто обжегся. Потому что это было слишком. В этом простом жесте было что-то от той нормальности, которой у них никогда не будет. От той простой, человеческой нежности, на которую он не имел права. Не пока между ними висела эта невысказанная, уродливая правда о Голдштейн, которую он не мог озвучить, не подвергая Гермиону еще большей опасности. Его собственное лицо стало маской. Не холодной и насмешливой, как раньше. А пустой, выжженной. В его серых глазах погас тот краткий всплеск мягкости, сменившись привычной, леденящей сдержанностью. Он сделал шаг назад, разрывая круг их объятий, между ними снова стал холодным и разреженным. — Нам нужно спуститься, — сказал он. Голос был ровным, безжизненным, словно выточенным изо льда. — Они заметят твое отсутствие. Особенно… Гарри. Он вернулся к формальности. К дистанции. Как будто только что не держал ее, разрывающуюся от боли, в своих руках. Как будто его собственные плечи не были мокрыми от ее слез, а рубашка — пропитанной ее горем. Гермиона стояла, обхватив себя руками, как будто ей было холодно. Дрожь не прекращалась. Она смотрела на него, и в ее глазах медленно угасал последний отсвет надежды, сменяясь новой, еще более глубокой пустотой. Он снова отдалился и построил стену, и на этот раз она была выше и крепче, потому что построена была не из гордости или ненависти, а из этой ледяной, самоубийственной решимости защитить ее, даже от самого себя. Она ничего не сказала, просто кивнула, механически провела тыльной стороной ладони по щекам, смазывая остатки слез и макияжа. Гермиона повернулась к зеркалу, висевшему над туалетным столиком, ее отражение было жалким: заплаканные глаза, размытая помада, волосы, растрепанные от его пальцев. Она взяла палочку, сделала несколько точных, отточенных движений: следы слез исчезли, волосы улеглись, губы вновь обрели четкий алый контур. Маска «успешной Гермионы Грейнджер» была надета за считанные секунды. Но внутри маски ничего не изменилось: там все так же бушевала буря. Драко уже ушел, и Гермиона громко выдохнула, стараясь собрать все оставшиеся силы в кулак. Шум вечеринки, заглушенный дверью, обрушился на них с новой силой. Смех, музыка, гул голосов.

***

Остаток вечера прошел в каком-то сюрреалистическом, болезненном ритуале. Гермиона вернулась в зал, улыбаясь, отвечая на шутки, делая вид, что поглощена праздником. Она танцевала с Тео, который почему-то выглядел грустнее, чем до этого, потом с Джорджем, смеялась над очередной выходкой Теда, который теперь пытался научить гоблина Гнока танцевать твист. Она была душой компании, и все это время ее кожа, ее нервы, самое нутро — были настроены на одну-единственную частоту. На него. Драко Малфой не растворился в толпе. Он был здесь. Но он существовал в каком-то параллельном пространстве. Он разговаривал с Блейзом у бара — низко, серьезно, время от времени кивая. Обменялся парой формальных фраз с Кингсли. Даже выпил с Роном по бокалу виски, и их разговор, судя по всему, не закончился потасовкой, что уже было чудом. Он был вежлив, собран, даже временами остроумен... но он был пустым. И он ни разу не посмотрел на нее. Она видела, как его глаза скользят по ней, когда она проходила мимо, и тут же отводятся в сторону. Он избегал даже случайного соприкосновения. Если они оказывались в одной части комнаты, он медленно, но неуклонно смещался в другую. Это было пыткой. Более изощренной, чем любая ссора. Потому что в ссоре была энергия, была ярость, было хоть какое-то проявление чувств. А здесь было… ничего. Он был здесь, плотью и кровью, в том же воздухе, который она вдыхала, но он был дальше, чем когда находился в Париже. Один раз их пути все же пересеклись неизбежно — у выхода из заколдованного сада, где столпились гости, прощаясь с ранними уходившими, они оказались плечом к плечу в узком проеме двери. Его рука на мгновение почти коснулась ее оголенной спины. Она почувствовала исходящий от него холод, дрожь, которую он подавлял всем телом. Попрощавшись со всеми, Драко подошел к Гермионе, аккуратно, боясь разбить, положил ледяные руки ей на талию и, опустив голову, вдохнул ее аромат последний раз. Ей хотелось крикнуть, схватить его за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть на нее, увидеть в его глазах хоть что-то, кроме этой ледяной пустыни, и поцеловать. Поцеловать его мягкие губы, по которым она так соскучилась. Однако Грейнджер только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и улыбнулась следующему гостю на прощание. Музыка стихла, гирлянды потускнели, волшебное небо в зале медленно растворилось, обнажив знакомый потолок гостиной Поттеров. Гости постепенно расходились, унося с собой остатки веселья и легкую усталость. Гермиона помогала Джинни собирать разбросанные бокалы, автоматически отвечая на ее болтовню. Гермиона замерла с подносом в руках, уставившись на пустое место у камина. Внутри что-то окончательно и бесповоротно надломилось. — Гермиона? — Джинни коснулась ее плеча. — Ты в порядке? Ты белая как полотно. — Устала, — солгала она, заставляя себя улыбнуться. — Очень долгий день. И очень… насыщенный. Джинни посмотрела на нее с тем проницательным, сестринским пониманием, которое всегда ее немного пугало, но ничего не сказала. Просто обняла за плечи. — Иди спать. Завтра разберемся со всеми этими осколками. И… со всем остальным.

***

Утро 1 августа встретило ее холодным, чистым светом. Фенрир, свернувшись клубком на подушке, храпел едва слышно. Гермиона лежала, глядя в потолок, и чувствовала странную, восковую пустоту. Слез больше не было. Была только решимость. Та самая, что двигала ею в самые трудные времена: нужно делать следующий шаг. Даже если не знаешь, куда он ведет. Она собрала свои немногочисленные вещи, свернула в сумку красное платье (теперь оно казалось ей окровавленным знаменем проигранной битвы) и спустилась на кухню. Гарри уже был там. Он сидел за столом с кружкой кофе, его взгляд был серьезным, сосредоточенным. Увидев ее, он поднялся. — Уезжаешь? — спросил он просто. — Да. Работа ждет. — Улыбнулась Гермиона. Он кивнул, подошел и обнял ее крепко, по-братски. Потом наклонился к самому ее уху, и его шепот был таким тихим, что она скорее почувствовала его губами движение воздуха, чем расслышала слова: — Мы приедем к тебе скоро. В Париж. Я возьму еще Рона и Парвати. Джинни пока не знает. Потом сделаешь вид, что тоже не знала. Он отстранился, и в его зеленых глазах она прочитала все: обещание поддержки, готовность ввязаться в ее драму, даже не зная всех деталей, и ту самую, нерушимую преданность. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувшей благодарности. В дверях кухни появилась Джинни, еще сонная, в том же халате. Ее лицо стало печальным. — Ты уезжаешь? Так скоро? — Работа, — повторила Гермиона, обнимая ее. — Но я скоро вернусь. Или вы приедете. Обещаю. Они стояли втроем в уютной, залитой утренним солнцем кухне — островок родного хаоса и любви среди бушующего моря ее личной катастрофы. Гермиона в последний раз вдохнула запах кофе, жасмина из сада и домашнего уюта.  — Гермиона… — Тихо начал Гарри. — Мы с Джинни тебя любим. Я очень люблю. — Не надо, Поттер! Я сейчас буду плакать так, словно она уезжает и больше мы не увидимся! — Джинни шлепнула мужа по плечу и еще раз обняла подругу. Гермиона прикусила аметистовое кольцо и закрыла глаза.

***

Париж встретил ее серым, промозглым утром. Небо было затянуто плотной пеленой облаков, с которых время от времени моросил холодный, назойливый дождь. Она материализовалась в центре своей гостиной, и первое, что ударило в нос, — это запах. Запах одиночества. Он был повсюду: в неподвижном, застоявшемся воздухе, в пыли, осевшей на поверхности журнального столика, который она не успела протереть перед отъездом, в чуть затхлом запахе из кухни, где в мусорном ведре, наверное, остались те самые выброшенные ландыши. И поверх всего этого — призрачный, едва уловимый шлейф его парфюма. Сандал, карамель, холодный камень. Как тень. Как насмешка. Она медленно сняла туфли и прошлась босиком по паркету. Квартира была тихой. В ней было слышно биение ее собственного сердца. Гермиона подошла к окну, выглянула на серые крыши Парижа, на мокрые от дождя мостовые. Этот город, который всего несколько дней назад казался ей сценой для новой жизни, теперь выглядел чужой, отстраненной декорацией. Красивой, но бездушной. И тут ее взгляд упал на консоль у входной двери. На темном дереве, рядом с ключами и рассыпанной почтой, стояла ваза. А в ней… Белые розы. Огромные, совершенные, с бархатистыми, еще не до конца раскрывшимися лепестками: их было не меньше семи дюжин. Они стояли, наполняя пространство вокруг себя тонким, холодным, почти болезненно чистым ароматом. Она знала от кого это так же точно, как знала биение собственного сердца. Гермиона только стояла и смотрела на них, чувствуя, как в груди снова начинает сжиматься ледяной ком. Эти розы были молчаливым воплощением всего, что было между ними: прекрасного, хрупкого, полного скрытых шипов и совершенно непонятного. Она резко отвернулась, не в силах смотреть на них дольше. Нужно было заняться делом. Она прошла в кабинет, включила терминал, погрузилась в рабочие отчеты. Отвечала на письма от Марселя, Артура, Луизы. Читала сводки, делала пометки, планировала следующие шаги для проекта «Мост». Ее пальцы летали над клавишами, мозг цеплялся за знакомые алгоритмы, как утопающий за соломинку. Работа не приносила облегчения, но она давала иллюзию контроля. Иллюзию, что что-то в этом мире все еще подчиняется законам логики и причинно-следственных связей. Часы пролетели незаметно. Серое утро сменилось таким же серым днем, а потом начало сгущаться в ранние, дождливые сумерки. Она не выходила из квартиры. Не ела. Просто работала, пока глаза не начали слипаться от усталости, а в висках застучала тупая боль. Наконец, она оторвалась от экрана: тишина в квартире стала невыносимой. Она подошла к окну, дождь усилился, теперь он стучал по стеклу частыми, настойчивыми каплями, а город зажигал огни, которые расплывались в мокрой мгле желтыми размытыми пятнами. И вдруг, без всякой логической связи, перед ее внутренним взором встала его квартира. Та самая, с видом на Сену, с холодным, безупречным интерьером, который она когда-то считала бездушным, а потом… потом он стал просто другим. Стал его пространством. Местом, где он варил кофе, где они спорили о книгах, где он смеялся тем своим редким смехом. Она накинула первое попавшееся пальто поверх домашней одежды, не стала брать зонт, и вышла на улицу. Холодный дождь сразу хлестнул ей в лицо, пробирая до костей, Гермиона шла быстро, почти бежала по скользким брусчатым мостовым, не обращая внимания на лужи и редких прохожих, жмущихся под зонтами. Сердце бешено колотилось, не от скорости, а от того дикого, иррационального порыва, что гнал ее вперед. Вот его дом. Темный, монолитный фасад с редкими освещенными окнами.  Та самая дверь. Она замерла на секунду, переводя дух. Потом подняла руку и постучала. Сначала тихо, почти робко. Потом громче, настойчивее. Стук эхом разносился по пустой лестничной клетке. Ничего. Тишина. — Драко, — прошептала она, прижавшись лбом к холодному материалу. Ее голос прозвучал хрипло, чужим. — Открой, пожалуйста. Молчание. Она попробовала ручку. Дверь была заперта. Почти не думая, она выхватила палочку. — Алохомора. Золотистый луч ударил в замочную скважину, рассыпался искрами и погас, не оказав никакого эффекта. Дверь была защищена. Он явно не хотел незваных гостей. Особенно таких, как она. Отчаяние, холодное и липкое, поползло из живота к горлу. Она вытащила свой маггловский мобильный телефон, на котором за время отсутствия скопилось несколько пропущенных вызовов (видимо, в Англии не было сети). Быстро пролистала контакты, нашла имя. «Пэнси, ты не знаешь где Драко? Он мне нужен. Очень. Ответь как можно скорее» Ее пальцы дрожали, когда она набирала сообщение. Она прислонилась спиной к стене напротив его двери, съехала по ней на холодный каменный пол. Дождь за окном лестничной клетки выл теперь по-настоящему, а Гермиона сидела, обхватив колени, и смотрела на неприступную дверь, за которой была тьма и пустота. Или он, просто не желающий ее видеть. Мысли понеслись по накатанной колее отчаяния. Может, с ним что-то случилось? Он сказал, что что-то опасно. Он сказал, что не может говорить. Но как ей жить с этим? Как дышать, зная, что он где-то рядом, но отделен от нее стеной секретов и этой дурацкой, самоубийственной решимости «защитить»? Она снова взяла телефон. Ответа от Пэнси нет. Написала Тео: «Ты не в курсе, где Пэнси? И… Драко?» Сообщение отправилось, но ответа тоже не было. Сплошная, оглушительная тишина со всех сторон.

***

Она не знала, сколько просидела так на холодном полу. Ноги затекли, пальцы закоченели. Наконец, с трудом поднявшись, она в последний раз посмотрела на его дверь — немую, глухую, равнодушную — и побрела обратно. Дождь хлестал ее уже без всякой жалости, промочив насквозь пальто и волосы. Она почти не чувствовала холода. Внутри было еще холоднее. Их аромат теперь казался ей удушающим, сладковато-гнилостным. Она сбросила мокрое пальто на пол, прошла в гостиную и повалилась на диван. Отчаяние, которое она сдерживала весь день, всю эту долгую, бессмысленную прогулку, наконец вырвалось наружу: не слезами, а просто тяжелой, давящей пустотой. Она лежала и чувствовала, как тишина квартиры сжимается вокруг нее, как саван. Ее рука потянулась к палочке почти сама собой. Взмах. Тихий щелчок, и в углу комнаты ожил проигрыватель. Тот самый, винтажный, который они купили вместе. Он был ее прихотью, его подарком, их общим маленьким безумием. Из динамиков полилась музыка. Медленная, тягучая, пронизанная какой-то наркотической меланхолией. Узнаваемый голос, гитарный перебор.  Flawless by The Neighbourhood.  Идеально. Без изъяна. Жестокий. Слова врезались в сознание, как раскаленные иглы. Он был жестоким. Своим молчанием. Своим уходом. Он был без изъяна в своем умении причинять боль, прикрываясь благородными мотивами. А она… она была глупой. Изъян в самой своей основе — вера в то, что враг может стать домом. Что лед может согреть. Что тихий мальчик с расчетливыми глазами в дверях когда-нибудь перестанет считать. Музыка заполняла комнату, обволакивая ее, становясь саундтреком к ее внутреннему краху. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как голос поет о нужде, о несовершенстве, о желании быть разрушенным кем-то идеальным в своей жестокости. И тут раздался стук. Сердце у нее в груди остановилось на долгую, мучительную секунду. Потом забилось с такой силой, что, казалось, вырвется наружу. Она медленно поднялась с дивана. Ноги были ватными. Она подошла к двери, не включая свет в прихожей. Через глазок ничего не было видно — темно. Но она чувствовала. Чувствовала присутствие по ту сторону дерева. Тяжелое, живое, дышащее. Ее рука дрогнула, потянулась к замку.

***

Стук в дверь все еще отдавался в костях, в такт бешено колотящемуся сердцу. Гермиона стояла в темной прихожей, пальцы сжимая холодную металлическую ручку, а в ушах гудело от музыки и собственного страха. Ей казалось, что за этой дверью может быть кто угодно. Или никто. Призрак ее собственных надежд, постучавший в неподходящее время. Она медленно, с глухим щелчком, повернула замок и потянула дверь на себя. В проеме, залитый слабым светом из коридора, стоял невысокий, стройный силуэт. Не тот, высокий и светловолосый, чей образ она носила в себе все эти часы. Этот был темнее, с более мягкими, округлыми чертами. Дождевые капли блестели в его темных, вьющихся волосах, стекали по щекам, которые в полумраке казались неестественно бледными. Большие, выразительные глаза, обычно такие ироничные и насмешливые, сейчас были широко раскрыты, влажными и полными такой бездонной, сырой боли, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. — Тео? — ее голос сорвался на шепот, хриплый от неожиданности и нахлынувшего беспокойства. — Как ты здесь? Где Пэнси? Теодор Нотт не ответил. Он просто стоял, сгорбившись, в своем идеально сшитом, но теперь промокшем насквозь темно-синем пальто, и смотрел на нее тем взглядом, который видел не ее, а что-то внутри себя, какую-то собственную, невыносимую картину. Потом он шагнул через порог. Не как гость, а как человек, ищущий укрытия от урагана. И обнял ее. Объятие было не таким, как у Драко — не властным, не поглощающим, не сжигающим. Оно было отчаянным. Он прижался к ней всем телом, его руки сжали ее спину с такой силой, будто она была единственной опорой во все рушащемся мире. Он дрожал — мелкой, непрекращающейся дрожью, которая шла из самой глубины. И в этом объятии не было ни капли флирта, ни намека на что-то большее. Была лишь голодная, детская потребность в человеческом тепле, в подтверждении того, что он не один в этой вселенской пустоте. Гермиона, ошеломленная, на секунду застыла. Потом ее руки сами поднялись и обхватили его в ответ. Она опустила голову ему на плечо, почувствовав запах мокрой шерсти, дорогого парфюма и чего-то горького, отчаянного. Она громко выдохнула ему в плечо, и этот выдох был похож на стон — и за него, и за себя. Они стояли так, посреди прихожей, в свете одинокой лампы, под аккомпанемент тихо играющей из гостиной музыки. Два сломленных человека, нашедших друг в друге временную пристань. Наконец Тео ослабил хватку, но не отпустил ее полностью. Он отстранился ровно настолько, чтобы взять ее за руку. Его пальцы были ледяными. — Прости, — прошептал он, его голос был непривычно тихим, без привычной язвительной нотки. — Я не знал, куда идти, но я знал, что есть ты, Мион. Он позволил ей провести себя в гостиную, к дивану, и опустился на него с видом человека, чьи ноги больше не хотят его держать. Гермиона села рядом, не выпуская его руки. — Что случилось, Тео? Где Пэнси? Он закрыл глаза, его длинные, темные ресницы легли на бледные щеки влажными веерами. Когда он снова открыл их, в них стояли слезы. — Мы… снова. На дне рождения Поттера. Все было хорошо. Потом… я сказал что-то не то. Опять. — Он провел рукой по лицу, смахивая капли дождя и предательскую влагу с ресниц. — Она посмотрела на меня так, как будто я… как будто я не тот человек, за которого она меня принимала. Или как раз тот, кем я всегда был. Холодный ублюдок, который боится собственной тени. Он говорил отрывисто, с паузами, будто каждое слово причиняло физическую боль. — Она ушла. Не с криком, не со сценой. Просто… ушла. Потом прислала сову. — Его голос дрогнул. — «Я так не могу больше, Тео. Мне жаль». И все. Все, Гермиона. После всего… после всех этих месяцев, этих дурацких качелей… она просто отпустила трос. Он умолк, уставившись в пространство перед собой, но Гермиона видела, что он ее не видит. Он видел Пэнси. Ее взгляд, полный разочарования. Ее уходящую спину. Пустоту в их квартире, которая теперь ждала его одного. — Я люблю ее, — выдохнул он, и эти слова прозвучали не как признание, а как приговор. Как диагноз неизлечимой болезни. — Я чертовски, до безумия, до боли люблю ее. И я все испортил. Снова. Как всегда. Я не умею… я не умею быть тем, кто ей нужен. Я не умею давать то будущее, которого она хочет. Я застреваю в настоящем, потому что прошлое — это кошмар, а будущее… будущее страшнее. Слезы, наконец, потекли по его щекам — тихо, без рыданий. Он даже не пытался их скрыть. Просто сидел, сгорбленный, и плакал, держа Гермиону за руку, как утопающий соломинку. И пока он говорил, изливая свою боль, пока его слова о любви и неспособности висели в воздухе, тяжелые и горькие, мысли Гермионы вихрем пронеслись в другом направлении. Она смотрела на его сгорбленные плечи, на его мокрые от слез ресницы, и видела не Тео Нотта, загадочного слизеринца, а мальчика, который однажды, много лет назад, робко присоединился к ней, Джинни и Пэнси в Хогсмиде. Того мальчика с большими глазами и пухлыми губами, который смотрел на Пэнси так, будто она была единственным светом в его сером, строгом мире. И она думала о Драко. — Я люблю ее, — сказал Тео. «Я люблю его», — эхом отозвалось в ее душе. — Я все испортил. «Я, наверное, тоже все испортила». — Я не умею быть тем, кто ей нужен. «А кто мне нужен? Тот, кто думал о моей смерти как о тактическом просчете? Или тот, кто покупал мне виниловые пластинки и знал, как я люблю кофе?» Тео говорил о страхе будущего, о грузе прошлого. И каждое его слово находило отклик в ее собственном сердце. Только ее груз был другим. Ее страх был конкретнее. Не абстрактный «не умею любить», а ужасающее «а что, если вся его любовь была ложью, построенной на песке того самого, леденящего расчета?». Но сквозь этот страх, сквозь боль, сквозь непонимание, пробивалось одно простое, яростное, неопровержимое чувство. То самое, которое заставило ее бежать под дождем к его дому. Она внезапно заговорила, перебив его тихий монолог, и ее голос прозвучал в полутемной комнате удивительно четко и твердо. — Знаешь, Тео… мне плевать. Он вздрогнул и поднял на нее заплаканные глаза, не понимая. — Мне плевать, — повторила она, глядя не на него, а куда-то в пространство за его плечом, где в окне отражались огни Парижа. — Плевать на то, о чем он думал тогда. В той проклятой гостиной. Плевать на его расчет, на его страх, на гнилые, циничные мысли семнадцатилетнего мальчишки, которого загнали в угол. — Ее голос дрогнул, но не от слез, а от нахлынувшей, яростной решимости. — Мне нужен он сейчас. Тот, кто есть. Тот, кто покупал мне дурацкие виниловые пластинки на блошином рынке и ворчал, что они занимают место. Кто варил кофе в старой маггловской кофеварке и боролся с ней, как с живым существом. Кто знал, что я кладу малину в овсянку, и оставлял смешные записки на холодильнике. Кто слушал мое ворчание над книгами, а потом цитировал мои же аргументы неделю спустя. Мне нужен этот человек. Тот, чьи руки знают каждую родинку на моей спине. Тот, чье молчание иногда говорит громче любых слов. Вот этот. А не призрак из прошлого… — она чуть не сорвалась, но поймала себя,  Она выдохнула, чувствуя, как камень, давивший на грудь все эти дни, чуть сдвинулся. Признаться в этом вслух, даже не ему, а скорее самой себе, в присутствии другого страдающего человека, было освобождением. Тео смотрел на нее, его слезы высохли, а в глазах появилось что-то вроде понимания. Горького, болезненного, но понимания. — Он тебе это сказал? Про… расчет? — осторожно спросил Тео. Гермиона покачала головой. — Нет. Это… длинная история. Но суть в том, что я поверила в худшую версию его. И выгнала его. А теперь… теперь он где-то там, — она махнула рукой в сторону окна, — строит вокруг себя крепость из молчания, чтобы «защитить» меня. От чего-то страшного, о чем не может говорить. И я не знаю, как до него достучаться. Я не знаю, что важнее: правда о том, что было тогда, или правда о том, что есть сейчас. Они сидели в тишине, нарушаемой только тихим шипением иглы на закончившейся пластинке. Двое бывших однокурсников, два сердца, разбитых о разные, но одинаково острые камни любви. — Он дурак, — наконец сказал Тео, и в его голосе снова появился слабый отблеск привычного сарказма. — Если он прячется, вместо того чтобы бороться за тебя. Мы все дураки, — добавил он тише. — Боимся будущего, цепляемся за прошлое и убиваем настоящее своими же руками. Он вздохнул и потянулся. — Гермиона… я не могу туда. В нашу с Пэнси квартиру. Она везде. Ее запах, ее вещи… эта проклятая тишина, которая теперь заполнит все. — Он посмотрел на нее умоляюще, по-детски беспомощно. — Можно я… останусь здесь? На ночь? На диване. Просто… чтобы не быть одному. Она видела его боль. Настоящую, оголенную. Ту самую, которую он так мастерски скрывал за маской холодного равнодушия все эти годы. И в этой боли она узнавала отголоски своей собственной. — Конечно, — мягко сказала она. — Оставайся. Но не на диване. В спальне. Кровать большая. Он хотел было возразить, но она покачала головой. — Мы оба взрослые люди, Тео. И нам обоим сегодня нужен не секс, а просто… чтобы рядом кто-то был. Чтобы знать, что ты не один в этой темноте. Он кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Они поднялись в спальню, не включая яркого света. Они, не раздеваясь, легли на большую кровать. Не вместе. Каждый на своем краю. Спиной друг к другу. Но это не было неловко. Это было договоренностью. Тихим соглашением двух раненых душ, которые нашли друг в друге не любовника, а союзника в битве с одиночеством. Пространство между их спинами было не дистанцией, а мостом. Мостом понимания. Гермиона лежала, уставившись в темноту, и слушала его ровное, постепенно замедляющееся дыхание. Она думала о Драко. Где он сейчас? Что делает? Спит ли? Или, как и она, смотрит в потолок, раздираемый теми же сомнениями и той же болью? Она думала о его руке, отдернутой от ее щеки. О его ледяном голосе. О его решении уйти в тень, чтобы «защитить». И ее собственная решимость, выкристаллизовавшаяся в разговоре с Тео, крепла с каждой минутой. «Мне нужен он сейчас», — повторила она про себя. И добавила мысленно, уже обращаясь к тому, невидимому, где бы он ни был: «И я найду тебя. Вытащу из этой твоей проклятой тени, даже если мне придется разобрать ее по кирпичику. Потому что без тебя мне так же плохо, как и с тобой. Но с тобой… с тобой есть шанс. А без тебя — только эта пустота». Рядом Тео тихо вздохнул во сне, его дыхание стало глубоким и ровным. Гермиона закрыла глаза, позволив усталости наконец накрыть себя с головой. В последний миг перед сном ей показалось, что она чувствует в комнате легкое движение воздуха, едва уловимый запах карамели и сандала. Но, скорее всего, это была просто игра воображения. Или надежды. Темнота сомкнулась над ними, мягко укутав двух одиноких людей, нашедших на одну ночь тихую гавань в бушующем море своих личных катастроф. Завтра будет новый день. И новые битвы. Но пока что они были не одни. И в этой хрупкой, немой солидарности была своя, горькая правда и свое, тихое утешение.