ИМАГО

Апартаменты Бориса. Утро. Авра проснулась не от тишины, а от резкого, режущего света, ворвавшегося в спальню. Она зажмурилась, ее лицо исказила гримаса боли - не физической, а от этого внезапного вторжения в хрупкий, болезненный покой. И будто в ответ на ее немую мольбу, свет чуть приглушился, смягчился диммером до тусклого свечения. Когда глаза привыкли, она застыла. Над ней, у кровати, возвышалась фигура. Сначала - просто темный силуэт на фоне светящегося дверного проема. Потом детали стали проступать: широкая спина, знакомый контур плеч, наклон головы. Борис. Холодный, животный ужас, знакомый и всесокрушающий, ударил по ее ослабленному сознанию. Сердце рванулось в грудной клетке, дико и бессильно. Слезы, казалось, уже готовы были хлынуть потоком, смешавшись с потом слабости. Что он еще хочет? Разве он не забрал все? Разве не растоптал окончательно? Мысли метались в панике. Но вместо ожидаемого грубого движения, вес на кровати лишь сместился. Он сел на край. Не наваливаясь сверху, а просто опустившись рядом. — Тихо. Не дергайся. Капельницу свалишь, — прозвучал его голос. Не резкий, не угрожающий. Почти… устало-заботливый. Капельница? В ее воспаленном сознании проскользнула мысль, которую пытливые глаза тут же попытались проверить - и да, в самом деле, от ее предплечья тянулась тоненькая ниточка к прозрачному мешочку на металлической стойке рядом. Вернув осторожный и непонимающий взгляд, она различила в руке Бориса продолговатый тюбик. Прежде чем страх успел перерасти в новый виток паники, легкое одеяло, прикрывавшее ее горячее от лихорадки тело, осторожно отодвинули в сторону. Прохладный воздух коснулся кожи, и она инстинктивно попыталась сжаться сильнее. Борис вздохнул - звук был странным, почти как наслаждение, но не жадное, а… оценивающее. Он увидел ее попытку защиты: тонкая рука бессильно пыталась прикрыть подогнутые колени. — Какая прелесть, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучала та же странная смесь насмешки и чего-то иного. Он не стал отдирать ее руку силой. Просто аккуратно взял ее запястье - твердым, но не грубым движением - и отодвинул в сторону, обнажая то, что она пыталась скрыть. Из ее пересохшего горла вырвалось слабое, беззвучное хныканье. — Тссс, — прошептал он в ответ, наклоняясь ближе. Его дыхание пахло мятой и дорогим кофе. — Больно не будет. Может, щипать только. Он произнес это с такой спокойной, почти профессиональной уверенностью, будто был чертовски заботливым доктором, а не причиной всех ее травм. Авра, бредящая от температуры и слабости, почти ничего не могла поделать. Ее воля была распылена, тело - тяжелым, чужим грузом. Она могла только наблюдать сквозь полуприкрытые веки и тихо хныкать, жмурясь, когда его рука приблизилась. И вот она коснулась. Не кожа к коже, а прохладная, вязкая субстанция из тюбика. Она легла на синяки на ее бедрах, на ссадины на ногах. Авра вздрогнула, ожидая острой боли, но почувствовала лишь легкое, холодное покалывание, а затем - смягчающее тепло, которое мазь приносила с собой. Осмелившись, она чуть приоткрыла глаза. Картина была сюрреалистичной. Ее насильник сидел, склонившись над ней, с сосредоточенным, почти отстраненным выражением лица. Его пальцы, обычно такие грубые и требовательные, сейчас двигались методично и аккуратно, распределяя мазь по поврежденной коже. Как художник, аккуратно наносящий финальные штрихи на холст, который сам же и изрезал. Он обрабатывал бедра, потом ноги, его движения были лишены какой-либо чувственности - это была чистая, техническая работа. Закончив с этим, он поднял взгляд. Его ладонь, влажная от мази, легла на ее колено, не сжимая, а просто фиксируя. — Можно? — спросил он. Голос был тихим, но в нем вибрировала явная, циничная издевка. Он спрашивал разрешения там, где его никогда не было и быть не могло. Авра не ответила. Она просто зажмурилась, отвернула голову к стене и издала новый, сдавленный всхлип. Это была не речь, а жест. Жест полной капитуляции. Она знала, что он сделает это в любом случае. Так зачем тратить остатки сил на сопротивление? Как по сигналу, его ладонь обхватила ее колено и мягко, но неумолимо отодвинуло ногу в сторону, разводя их, открывая доступ к самым интимным, самым израненным местам. Воздух снова коснулся воспаленной кожи, заставив ее содрогнуться. — Ну что ты такая неженка, — выдохнул он с ироничной, почти уставшей усмешкой. И снова прикосновение. Холодная мазь коснулась сначала там, где боль была особенно глубокой и жгучей, а потом и снаружи, на растерзанной, чувствительной плоти. Больно не было. Только этот пронзительный холод, смешанный со щипанием, и его клинические движения, которые были почти так же унизительны, как и само насилие. Он не лечил ее. Он приводил в порядок свою собственность. И в этом спокойном, почти заботливом садизме заключалась новая, еще более изощренная пытка - где палач надевал маску целителя.

***

После обработки она инстинктивно свернулась в прежний калачик, но теперь не в легком одеяле, а утонула в толстом, пуховом покрывале, которое он набросил на нее. Из груды ткани и пуха выглядывало только бледное лицо с пустым, отсутствующим выражением. Картина была одновременно жалкой и абсурдно комичной. Борис, откинувшись в кресле с чашкой черного кофе и папкой отчетов на коленях, наблюдал за этим зрелищем. В голову лезли разные ассоциации. Сосиска в тесте? Нет. Слишком грубо. Гусеница. Да, больше всего она походила на гусеницу. Нелепую, беспомощную, закуклившуюся в своем собственном страхе и боли. Гусеницу, из которой он, как искусный и нетерпеливый селекционер, планировал вывести чудесную, послушную бабочку. Бабочку для своей личной коллекции. И будто прочитав его мысли, Авра, все еще устремляя пустой взгляд в стену мимо него, по-детски, почти незаметно надула щеки и нахмурила брови. Или это казалось из-за жара и отечности? Сложно было понять. Но этот немой, инфантильный протест в ее неподвижности почему-то развеселил его. Взглянув на часы, Борис перевел взгляд обратно на «гусеницу» и привстал. Девочка тут же сжалась еще сильнее, брови сомкнулись в одну напряженную полоску, а щеки надулись так, что казалось, вот-вот лопнут. Защитный механизм, лишенный всякой эффективности. — Давай, — скомандовал он с деловитым безразличием, протягивая руку. Не сказать, что его не забавляла эта новая роль - почти отцовская забота, смешанная с абсолютной властью. Но он старался держать лицо. Имидж, как-никак. Хозяин, следивший за здоровьем ценного имущества. Авра, сжав губы в тонкую ниточку, зашевелилась внутри своего пухового кокона. Под покрывалом задвигались конечности, слышались легкие шорохи, пока наконец из жарких объятий ткани не показалась тонкая рука, сжимающая старомодный ртутный градусник. Она протянула его, не глядя. Борис взял градусник, поднося к свету. Ртутный столбик застыл на отметке 100.1 ℉. Он никогда не доверял новомодным электронным штучкам. В этом, как и во многом другом, он был старомоден. Даже «уроки» предпочитал проводить лично, тщательно проверяя каждый новый «товар». Хотя с этой… проверка явно вышла за рамки обычного контроля. — Ну что, идешь на поправку, — констатировал он, и в его голосе вновь прозвучала та самая, издевательская забота. Он сделал паузу, наслаждаясь ее напряженной неподвижностью. — Ну, не хмурься. Могло быть и хуже. Например, я бы мог позвать Жака. Ты знала, что французы измеряют температуру ректально? Девочка в коконе сжалась так, что покрывало зашевелилось. Губы сжались еще крепче, а взгляд, по-прежнему устремленный в стену, стал еще более сосредоточенным и «пилящим», словно она пыталась просверлить в ней дыру, чтобы сквозь нее провалиться и исчезнуть. Игнорировать. Это было ее единственное оружие. Борис усмехнулся про себя. Ладно, хватит на сегодня. — О-кей, — сказал он уже более обыденно. — Попрошу Ирен сделать тебе укол, а потом принести еды. Будь умницей. Он потрепал покрывало в районе ее макушку - жест, балансирующий на грани между фамильярностью и ободрением. Потом повернулся и вышел из спальни, оставив ее одну в пуховой крепости, но с леденящим осознанием: ее кошмар не закончился. Он просто сменил декорации. Теперь он был одет в маску заботы, а ее роль из жертвы насилия превратилась в роль пациента, чье выздоровление полностью зависело от милости палача. И эта новая роль, возможно, была даже хуже прежней.

***

Сон, в который Авра погрузилась после холодного прикосновения иглы Ирен и коротких, безразличных слов, был глубоким и беспросветным, как черная вода. Он не приносил покоя - лишь временное небытие, в котором она тонула, словно это было единственным спасением. Резкий, оглушительный звук хлопнувшей двери вырвал ее из этой бездны, как крюк. Сердце рвануло в груди, забившись в паническом, знакомом ритме. Она не сразу поняла, что происходит. Сознание, отяжелевшее от сна и лекарств, медленно всплывало. Темнота в комнате была неполной - из проема кабинета лился слабый свет, выхватывая из мрака очертания мебели. И запах. Резкий, терпкий - дорогой коньяк, смешанный с вечерним потом и чего-то еще… раздражением. — Так и знал, — прозвучал голос. Низкий, хрипловатый от выпитого, полный неподдельной, едкой досады. Голос Бориса. Авра замерла под своим пуховым коконом, стараясь даже не дышать. Мозг, еще вязкий от сна, лихорадочно просыпался, настраиваясь на опасность. Он вернулся. Он не в духе. Шаги, тяжелые, неуверенные, но целенаправленные приблизились к кровати. Свет из кабинета упал на тумбочку, и она увидела то, что старалась не видеть все эти часы: белую фарфоровую тарелку, а на ней - холодную серую массу овсяной каши. Ложка лежала рядом, безупречно чистая. Ирен пыталась - подносила ложку к губам, говорила что-то ровным, настойчивым тоном. Но Авра лишь мотала головой, слабо и беспомощно, уткнувшись лицом в подушку, пока та, наконец, не вздохнула и не оставила больную в покое. Сон казался важнее. Борису так не казалась. Нетронутая тарелка считалась знаком. Маленький, но дерзкий акт саботажа в его собственном, тщательно выстроенном микрокосме. Его «гусеница», за которой он так заботливо ухаживал, отказывалась принимать его щедрость и еду. Отказывалась расти и крепчать для него. Это било по контролю и планам. И по его эго. Тень нависла над ней. Он стоял, глядя на тарелку, потом его взгляд медленно переполз на ее лицо, едва вылезающее из-под одеяла. Она притворялась спящей, зажмурившись, но ресницы предательски дрожали. — Просыпайся, — его голос прозвучал прямо над ней, от него пахло алкогольным перегаром. — И что это тут у нас? Голодовка объявлена? Он взял тарелку, с отвращением покрутил ее в руках. Холодная каша булькнула жалкой массой. — Я тут кровь из носу стараюсь, забочусь о ней, — он говорил с преувеличенной, театральной обидой, в которой сквозила настоящая злость. — А в ответ, что? Даже поесть нормально не можешь? Вот она, благодарность? Авра не шевелилась. Молилась, чтобы он просто ушел. Чтобы оставил ее в темноте и тишине. Но его рука, тяжелая и горячая, легла ей на лоб, грубо откидывая со лба влажные пряди волос. — Температура вроде выше не стала. Значит, не в болезни дело. В характере. — Он поставил тарелку обратно с таким стуком, что она вздрогнула. — Ну что ж. Раз моя маленькая пациентка такая капризная, придется доктору взять дело в свои руки. Он развернулся и скрылся в светлой полосе дверного проема. Авра приоткрыла один глаз, надеясь, что он ушел. Но нет - через мгновение Борис вернулся. В одной руке - новая, дымящаяся тарелка. Пахло уже не холодной овсянкой, а чем-то мясным, наваристым. Бульоном. Борис сел на край кровати, поставил тарелку себе на колени и зачерпнул ложкой немного бульона. — Открывай, — скомандовал он коротко, поднося ложку к ее сжатым губам. Авра зажмурилась крепче, стараясь отвернуть голову. Нет. Не сейчас. Не его руки. — Авра, — его голос потерял театральные нотки, обретя стальной оттенок. — Я не буду просить дважды. Ты будешь есть. Я так сказал. Ты нужна мне живая и в форме. Поняла? Она поняла. Она всегда понимала. Но тело, слабое и больное, воспротивилось. Сама мысль о еде, о необходимости глотать, о его близости, о его руке… ее сейчас просто стошнит. Не физически если - так душевно. Он видел этот немой протест в ее напряженной спине, в сжатых челюстях. Раздражение в нем закипало. Он отставил ложку, его рука резко впилась в ее подбородок, грубо повернув ее лицо к себе. Пальцы вдавились в щеки, заставляя губы разомкнуться. — Я устал, — прошипел он, и его дыхание, густое от коньяка, обволокло ее лицо. — Устал от твоих истерик, от твоей слабости, от всей этой… кукольной болезни. Ты будешь есть. Сейчас. Или я волью это в тебя, как в собаку через воронку. Выбирай. Его глаза в полумраке блестели холодной, нетерпеливой жестокостью. Это была не метафора. Он был способен на это. Выбора, как всегда, не было. Слезы, горячие и беспомощные, выступили у нее на глазах и покатились по вискам, впитываясь в волосы. Она слабо, почти незаметно кивнула. Борис отпустил ее подбородок, но не отстал. Он снова взял ложку, теперь уже без церемоний. Просто поднес ее к ее губам, и Авра, содрогаясь, открыла рот. Теплый, жирный бульон разлился по языку. Она сделала глоток, чуть не давясь, но ее «опекун» был неумолим. — Еще, — приказывал он, зачерпывая новую порцию. Она ела. Механически, с отвращением, со слезами, стекающими в бульон в тарелке. Так, под его неотрывным, тяжелым взглядом, под тихие всхлипы, которые она уже не могла сдержать, тарелка медленно опустела. Когда последняя ложка была проглочена, он отставил ее, удовлетворенно хмыкнув. — Вот видишь? Не так уж и страшно, — произнес он, и в его голосе снова появилось то фальшивое, садистски-заботливое звучание, когда он вытер уголком простыни ее влажные губы. — Теперь спи. Набирайся сил. Он встал, взял пустую тарелку и ушел, оставив дверь в кабинет приоткрытой. Свет резал глаза. Авра лежала, чувствуя, как бульон тяжелым комком лежит в ее сжавшемся желудке. Она была не просто пленницей. Она была питомцем. Очень капризным и хрупким питомцем, чей хозяин был вынужден кормить с ложки - что бесконечно раздражало его и… забавляло.

***

На пятый день термометр, наконец, показал нормальную температуру. Артур, снимая капельницу и проводя беглый осмотр, сухо констатировал улучшения. «Чудо, — добавил он без тени восторга в голосе, — если бы воспаление разыгралось по-настоящему, она бы не выдержала. Задушили в зачатке». Но его сухие, черствые губы тут же сжались, когда он добавил: «Организму нанесен серьезный ущерб. Слабость будет долгой. Ей нужен полный покой. Еще как минимум неделю. Никаких нагрузок». Борис слушал, кивая с видом человека, вникающего в важные детали. Но слова о «покое» и «неделе» прошли мимо ушей, как вода через сито. Он услышал только главное: температура в норме. Чудо. Его маленький, хрупкий проект выжил. И теперь, когда непосредственная угроза потери актива миновала, на смену раздражению пришло другое чувство - холодное, властное предвкушение. Как только Артур удалился, Борис вернулся в спальню. Его взгляд, внимательный и оценивающий, скользнул по фигурке, все еще укутанной в одеяло. Он заметил, как слабо и неуверенно она двигается, пытаясь перевернуться. Каждое движение давалось ей с трудом, отзываясь глухой ломотой в ослабленных мышцах. Болезнь отступила, но оставила после себя выжженную, болезненную пустыню. И тут в голове Бориса родилась идея. Ясная, простая и, как ему казалось, прекрасная в своей заботе. От ломоты в мышцах всегда помогает горячая ванна. Что может быть лучше для восстановления? А что может быть лучше самой ванны, чем разделить ее вдвоем? Совместить приятное с полезным. Продолжить «уход» на новом уровне. Показать ей, что его власть теперь проявляется не только в боли, но и в такой вот, извращенно-заботливой близости. Авра тем временем существовала в полубреду. Она была тенью себя прежней, безвольным, апатичным существом, для которого мир потерял смысл и границы. Слабость была таким же абсолютным правителем ее реальности, как и Борис. Сопротивляться? Она почти забыла, что это такое. Тело не слушалось, силы растворились в лихорадочном тумане и не возвращались обратно. Да и… зачем? Если честно, в той пустоте, что зияла внутри, не осталось даже смысла для сопротивления. Все потеряло значение. Она была пустой оболочкой, и если эту оболочку решено было переместить в ванну, значит, так тому и быть. Поэтому, когда Борис подошел к кровати, не говоря ни слова, и начал разворачивать ее из одеяла, она лишь слабо, по-детски хныкнула от внезапного холода. Но не отпрянула. Не зажмурилась в ужасе. Ее взгляд был туманным, устремленным в никуда. Он взял ее на руки - легкую, как пушинку - и понес в ванную комнату, где уже лениво поднимался пар из почти наполненного огромного джакузи. Она безвольно обвисла в его руках, голова упала ему на плечо, а глаза смотрели в сторону, не видя ни роскоши мрамора, ни его довольного лица. — Расслабься, — прошептал он ей на ухо густым от предвкушения голосом, пока нес ее в ванную. — Горячая вода поможет. Снимет ломоту. Авра безвольно обвисла в его объятиях. Каждое движение отдавалось в ее теле глухой, разлитой болью, и мысль о сопротивлении даже не возникала. Она просто терпела, уставившись в пространство пустым, отрешенным взглядом. В ванной он посадил ее на край джакузи, где уже клубился густой пар. Затем, не торопясь, снял с ее хрупкого тела остатки простыней, обнажая его. Его взгляд медленно скользнул по синякам, которые уже начали желтеть, по белесым шрамам на спине, по тонким, слишком выступающим косточкам. Он рассматривал свое «творение» с холодным, удовлетворенным вниманием художника, оценивающего работу после реставрации. — Вот так, — пробормотал он, беря ее за руку и помогая повернуться к воде. — Аккуратно. Она машинально подчинилась, едва осознавая происходящее. Едва ее бледная нога коснулась поверхности горячей воды, она инстинктивно дернулась - от неожиданности и, возможно, от слишком резкого контраста температур. Борис мягко, но твердо удерживал ее. И в этот самый момент за его спиной, в дверном проеме ванной, которая была приоткрыта, возникла фигура. Артур вернулся. В руках он держал упаковку лекарств и набор для инъекций, обеспокоенный тем, что пациентка страдала от спазмов. Его бесстрастное лицо, увидев сцену, исказилось. Сначала - шоком. Потом - вспышкой ледяной, профессиональной ярости. Голос Артура, обычно тихий и безразличный, вырвался наружу резким, хриплым окриком, пробившим гул воды и потоп мыслей в голове Бориса: — Что вы делаете?! Остановитесь немедленно! Звук был таким неожиданным и полным неприкрытого ужаса и гнева, что даже Борис на секунду замер, обернувшись. — Артур, друг мой, чего вопишь? — Борис обернулся, его лицо выражало лишь непринужденное недоумение, будто его отвлекли от невинного занятия. Он все еще крепко держал Авру за руку, не давая ей упасть, но и не выпуская. — Помогаю девушке принять ванну. Врач же сказал - ломота в мышцах. Горячая вода поможет. Но Артур не отступал. Его обычно бесстрастное лицо стало суровым и мрачным, как скала. В глазах, обычно пустых, горел холодный огонь. Он сделал шаг вперед, его голос прозвучал низко, серьезно и не терпящим возражений: — Это не помощь, а самоубийственная манипуляция. У нее ослаблен организм. Резкий перегрев вызовет коллапс сосудисто-сердечной системы. Кроме того, горячая вода усилит воспаление в тканях, которые еще не зажили. Вы хотите добить ее? Слова врача, высказанные с леденящей прямотой, повисли в воздухе. Борис скривил губы в гримасе раздражения и почти закатил глаза, как подросток, которому читают нотации. Но в его позе появилась напряженность. Утилизация актива была не в его планах. Не сейчас. — Ладно, ладно, — проворчал он, наконец отпуская руку Авры, которая тут же бессильно упала к ее боку. Девочка сидела на краю джакузи, дрожа от холода и слабости, не понимая сути спора, но чувствуя напряжение. — Так что, по-твоему, делать? Сидеть и смотреть, как она мучается? Артур, не сводя с Бориса строгого взгляда, поставил на раковину принесенные вещи. — Если хотите помочь - помогите ей лечь обратно в постель. Мышцы ослабли за время болезни, их сводит судорога. — Он уже доставал из упаковки шприц и ампулу, его движения были быстрыми и точными. — Ей нужен спазмолитик. И покой. Никаких экспериментов с резкими температурами. Борис посмотрел на Авру, которая сидела, сгорбившись, пытаясь хоть как-то прикрыться руками. Раздражение в нем боролось с прагматизмом. Рисковать и вправду «добить» свой едва оживший трофей ему не особо хотелось. — Слышала, гусеница? — обратился он к Авре, и в его словах снова зазвучала та самая, фальшиво-заботливая нота. — Доктор против ванны. Придется обойтись подушкой и уколом. Неблагодарная ты. Он взял ее под руки, на этот раз уже без прежней нежности, а с деловитой резкостью, и помог подняться. Артур, отвернувшись, чтобы дать им минимальную приватность, уже набирая в шприц лекарство. Сцена приняла абсурдно-клинический оборот: насильник, исполняющий роль санитара, под руководством угрюмого подпольного врача, пытался сохранить жизнь своей жертве, которую сам же и довел до состояния полуживой куклы. И в центре всего этого - потерянная, безвольная девочка, для которой даже поход в ванну грозился стать смертельной ошибкой.

***

Это было ужасно. Не в драматическом, а в глубинном, физиологическом смысле. Возвращение в постель, укутанной в халат, который уже не казался ни теплым, ни безопасным, принесло не облегчение, а лишь ясность боли. Боль была везде: глухая, ноющая ломота в костях и мышцах, острые, скручивающие спазмы, которые сменялись ползучей странной пустотой после укола. Руки, которые перемещали ее, поправляли одеяло, были грубыми и функциональными. Они не были руками врача-самаритянина Фреда - не несли в себе той усталой, но искренней доброты. Эти руки «спасали» ее с той же холодной эффективностью, с какой механик ремонтирует сложный агрегат, чтобы он мог выполнять свою функцию дальше. Спасали для чего? Чтобы Борис мог продолжать свои «уроки»? Чтобы она могла и дальше танцевать на сцене «Олимпа»? Чтобы просто существовать в качестве этой хрупкой, испорченной единицы? Авра уже ничего не чувствовала. Вернее, она прилагала титанические усилия, чтобы не чувствовать. Боль, стыд, унижение, страх - все это она пыталась загнать в самый дальний, самый темный угол своего сознания и придавить тяжелой плитой апатии. Все потеряло смысл. Ее побег, ее страх перед долгом, ее злость на Сэма, даже воспоминания о Карле - все это казалось теперь сценами из чужой, наивной и далекой жизни. Здесь, в этой постели, под присмотром врача-наемника и своего мучителя, не было места смыслам. Было только существование. Физическое, мучительное, унизительное.