ИМАГО

Апартаменты Бориса. Спустя неделю после начала болезни. Тишина. Не та, что давила, а та, что наступила после бури. Семь дней. Неделя кошмаров, лихорадки, боли и этой странной, извращенной заботы. Лекарства, мази и, главное, вынужденный покой сделали свое дело. На седьмой день Авра смогла сесть самостоятельно. Тело все еще ныло - и от старых синяков, и от глубокой, мышечной слабости, которую не брали даже мази. Но это была управляемая боль. Фон. Часть новой нормальности. Она сидела на краю кровати в легкой шелковой сорочке - самом скромном и «приличном» предмете из всего, что водилось в гардеробной Бориса. В руке - тюбик с той самой заживляющей мазью. Ее движения были машинальными, лишенными всякой эмоции. Она наносила прохладную субстанцию на желтеющие синяки на бедрах и ногах, как будто красила забор или полировала мебель. Это была просто еще одна обязательная процедура в ее новом существовании. Работа. Закончив, она медленно поднялась. Ноги подкосились, но выдержали. Она сделала несколько неуверенных шагов к тумбочке, где стояла открытая аптечка. Нужно было убрать тюбик. И тут ее взгляд, доселе пустой и скользящий по поверхностям, зацепился. Не за бинты, не за шприцы. За небольшую, но узнаваемую картонную упаковку, засунутую в дальний угол. Знакомый логотип. Название, выжженное в памяти не болью, а совсем другими ощущениями. Оксикодон. Воздух словно вырвался из ее легких. Медленно, как из проколотого шара. Мысль, яркая и болезненная, пронзила туман апатии: То, с чего началось ее падение. Всплыли обрывки: лестница в «Вердикте», резкая боль в колене, поход в травмпункт, аптечный рецепт на неделю. Но на этом все не закончилось. Напротив. Это было началом. Сладкое, теплое забвение, которое несли таблетки, стало убежищем от реальности, от тоски по Карлу, от чувства вины, от душащей опеки Сэма. Полгода она сидела на них, пока в один «прекрасный» день Сэм не нашел спрятанную упаковку. Его лицо, полное гнева, разочарования и страха. Их ссора. Ее побег. Потом Фред. Добрый, усталый Фред, врач-педиатр, который подобрал ее, как раненого зверька. Он не сдал ее в больницу, когда она умоляла не делать этого во время ломки. Он терпел ее крики, ее отчаяние, выхаживал почти две страшные недели, как родную дочь… А потом… потом он тоже стал запрещать. Узнав, куда она собирается вернуться, чтобы заработать на жизнь. «Как Сэм», — подумала она тогда. И испугалась. Испугалась новой клетки, новых ограничений. А потому сбежала. Какая ирония. Мысль была горькой, как полынь. Она бежала от запретов, от душной заботы, в поисках какой-то призрачной свободы. И прибежала сюда. В эту самую роскошную, самую прочную золотую клетку, какой только можно было представить. Теперь ее ограничивали не запреты брата или врача, а наручники, боль и абсолютная воля другого человека. Просто чертовски грубая шутка судьбы. Она стояла, сжав в одной руке тюбик с мазью, а другой - опираясь о тумбочку. Взгляд был прикован к упаковке. Внутри, она знала, могут быть таблетки. Ключ от двери, ведущей не наружу, а внутрь. Внутрь той тихой, безмятежной пустоты, где нет ни боли, ни стыда, ни памяти, ни этого всепроникающего чувства потери. Глубокий, беззвучный вздох вырвался из ее груди. В нем не было надежды. Не было даже особого желания. Была лишь усталая, окончательная мысль. Хуже уже не будет. Ее рука медленно потянулась вперед. Пальцы обхватили картонную упаковку. Она была легкой. Почти невесомой. Легче, чем тюбик с мазью. Авра вытащила ее, не глядя на содержимое, и зажала в кулаке, спрятав в складках сорочки. Потом так же медленно, машинально убрала тюбик в аптечку и закрыла крышку. Она вернулась на кровать, легла, устремив взгляд вверх. Под ладошкой, прижатой к животу, лежала маленькая, твердая коробочка. Конечно, она не видела в этом обещания спасения или инструмента для бегства. Просто еще один способ существования в том аду, который стал ее реальностью. Способ, который был ей знаком и который уже однажды чуть не погубил ее. Она вытащила одну таблетку, не глядя, все еще лежа на кровати, уставившись в потолок. Мысли текли медленно, вязко, как густой сироп. Если приму... Всплыли образы: блаженная, теплая волна, омывающая сознание. Страх, вжимающий ногти в ладони, растворялся. Стыд, жгучий и всепоглощающий, превращался в далекий, неважный шум. Боль, и физическая, и та, что сидела глубоко внутри, утихала, сменяясь приятной тяжестью и безразличием. Это могло бы стать утешением, почти побегом… Но тогда я потеряю себя. Другие картины, острые и отвратительные: дом Фреда. Дрожащие руки, ледяной пот, судороги, выворачивающие тело наизнанку. Чудовищная боль ломки, перед которой меркли даже синяки от Бориса. И сквозь весь этот ужас - усталое, но терпеливое лицо Фреда. Его руки, подающие воду. Его тихий голос, уговаривающий перетерпеть. Его забота, которая в тот момент казалась такой же душной клеткой, как и все остальное, но которая была… чистой. Не требовательной. Просто человеческой. Принять таблетку - это плюнуть на все его усилия. На те две недели агонии, через которые он провел ее, чтобы вернуть ей контроль. Предать не только его, но и ту маленькую, отчаянную часть себя, что когда-то все-таки захотела выбраться. И стать чем? Очередной послушной пустышкой в коллекции ублюдка Бориса. Таблетка не освободит. Она лишь передаст ключи от ее наручей, и он получит не просто сломленное тело, а абсолютно пустой, управляемый сосуд. Мысль о Борисе, о его холодных, оценивающих глазах, о его руках, творящих над ней все эти мерзости, пронеслась как ледяной поток. Нет. Только не ему. Черта с два она позволит забрать последнее, что у нее осталось - даже если этим последним было лишь жалкое, разбитое сознание.

***

Она не знала, сколько прошло времени - час или два. В комнате не было часов. Но внезапно тишину разорвал знакомый, тяжелый стук ботинок по паркету. Борис. Вернулся. Паника, острая и чистая, ударила по ней, вытеснив все размышления. Авра резко вскочила с кровати. Движения были резкими, порывистыми. Она сунула упаковку обратно в угол аптечки, захлопнула крышку. А таблетку, все еще зажатую в кулаке, в паническом импульсе швырнула в темный угол комнаты, за тяжелую штору. На всякий случай. Неосознанный жест белки, прячущей орех. Она едва успела отпрыгнуть от тумбочки и застыть посреди комнаты, когда дверь в спальню распахнулась. Борис стоял на пороге. Его взгляд, обычно такой собранный и расчетливый, сейчас был мутным, плавающим. От него пахло дорогим коньяком, сигарами и чем-то еще - сытой, разгоряченной агрессией. Он смотрел на нее, стоящую в тонкой шелковой сорочке, освещенную мягким светом лампы. И в его взгляде не было привычной холодной оценки. Была грубая, неприкрытая похотливость пьяного хищника, увидевшего легкую добычу. Борис медленно, чуть покачиваясь, приблизился к ней. Сначала его рука, тяжелая и горячая, легла ей на голову, грубо погладив мокрые от нервного пота волосы. Скорее пародия на нежность, чем реальный жест. А потом пальцы внезапно впились в пряди у макушки, сжали их в тугой пучок и резко притянули ее к себе. Она вскрикнула от неожиданности и боли, ее лицо оказалось в сантиметрах от его, от которого исходил душок, пропахший хмелем и табаком. Глубоко, с откровенным сладострастием он вдохнул запах ее кожи и шампуня. — Ну что, моя маленькая гусеница… — прохрипел он, густо и мутно. — Кажется, уже достаточно окрепла для нового урока. Да? Авра побледнела, как полотно. Весь ее план, вся ее жалкая решимость рассыпались в прах перед этой грубой, пьяной силой. Ее глаза, широко распахнутые от ужаса, забегали по комнате - к двери (заперта), к окну (глухое, бронированное), к аптечке (где лежало пустое теперь обещание забвения). Спасения не было. Борис, все еще держа ее за волосы так, что она стояла на цыпочках, прижатая к нему, пустил в ход другую руку. Его ладонь скользнула по ее боку сквозь тонкий шелк сорочки, потом вниз, по бедру, сжимая и ощупывая. — Вот тут… — он тыкнул пальцем в район груди, — было. Помнишь? А вот тут… — рука переместилась на внутреннюю сторону бедра, — тоже проходили. И тут… — палец уперся в низ живота, заставив все тело содрогнуться, — о, тут особенно основательно. Он говорил с пьяной, циничной откровенностью, будто перечислял достопримечательности на карте завоеванной территории. Каждое слово, каждое прикосновение было иглой, вонзающейся в еще не зажившие раны памяти. И тут его мутный взгляд остановился на ее лице. На засохших, потрескавшихся от лихорадки губах. Что-то щелкнуло в его разгоряченном сознании. Глаза загорелись новой, опасной искрой. — О! — воскликнул он, и его лицо расплылось в похотливой улыбке. Свободной рукой он провел большим пальцем по ее губам, грубо раздвигая их. — Есть у меня идейка. Отличная даже. Тебе понравится… или нет. Но это не важно. Борис не стал церемониться. Алкоголь и похотливое возбуждение сделали его движения еще более грубыми и прямолинейными. Он, все еще держа Авру за волосы, практически протащил ее к кровати. Сам тяжело опустился на край, и его пальцы неуверенно расстегнули ремень, скинув брюки. — Ну что, моя чистая… не такая уж и чистая теперь, да? — усмехнулся он, его пьяный взгляд блуждал по ее дрожащей фигуре. — Но есть места, которые еще… не тронуты. Надо исправить этот недочет. Он устроился на краю, слегка откинувшись назад, и жестко притянул ее голову к себе, движимый возбуждением. Второй рукой он грубо обхватил ее челюсть, пальцы впились в щеки, заставляя рот приоткрыться. — И слушай сюда, гусеница, — голос стал низким, хриплым и абсолютно четким, несмотря на хмель. В нем звучала сталь. — Забудь про зубы. Поняла? Если хоть один раз почувствую… я тебе всю дурь из головы выбью. Вместе с зубами. Будешь потом через трубочку питаться. Ясно? Угроза - не пустая. В его глазах, помутневших от алкоголя, горела абсолютная, неконтролируемая жестокость. Он был способен на это. Она это знала. Авра стояла на коленях перед кроватью, зажатая в его тисках. Слезы, которые она пыталась сдержать, наконец вырвались наружу, беззвучными потоками потекли по ее бледным щекам, сталкиваясь с его пальцами. Она не могла даже зажмуриться - его хватка не позволяла опустить веки полностью. Слабо, почти незаметно она кивнула. Жест был таким крошечным, но он означал полную капитуляцию. Она медленно, с трясущимся от рыданий подбородком, позволила ему направить свою голову, и ее взгляд, полный бездонного ужаса и покорности, упал на то, что ей теперь предстояло взять в рот. Последний бастион ее личного, интимного пространства. Ее губы, все еще сухие и потрескавшиеся, коснулись горячей, чужой кожи. Мир сузился до этого отвратительного ощущения, до его тяжелого дыхания над головой, до вкуса соли собственных слез и горького предвкушения нового, глубинного унижения. Урок начинался. Борис не давал ей ни секунды на подготовку. Его руки, крепкие и властные, сжали ее голову за волосы, задавая жесткий, неумолимый ритм. Он двигал ею, как марионеткой, глумясь над самой идеей ее согласия или участия. Это был чистый акт доминирования, грубый и примитивный. Авра пыталась отключиться. Она пыталась думать о чем-то другом - о звуке дождя за окном, о запахе хвои в том далеком лесу, о смехе Карла. Но ее сознание намертво приковывало к реальности ее собственное тело. Давящее ощущение в горле, щекочущий рвотный рефлекс, соленый вкус слез, смешанный с чужим, отвратительным вкусом. И этот ритм. Монотонный, навязчивый, стирающий все остальные мысли. В какой-то момент ее тело взбунтовалось. Тошнота, которую она с трудом сдерживала, подкатила к горлу резкой, горячей волной. Инстинкт самосохранения, сильнее воли и страха, заставил ее упереться ладонями в его колени. Слабый, бессильный толчок. Попытка отстраниться хотя бы на сантиметр, чтобы глотнуть воздуха, чтобы не захлебнуться. Этот крошечный акт неповиновения, привел Бориса в ярость. Его пьяное удовлетворение сменилось вспышкой гнева. — Ах ты, — прошипел он, и его хватка стала железной. Он отпустил одну руку, только чтобы тут же схватить ее за волосы у виска. Слезы брызнули из ее глаз от новой боли. А затем, с силой, не оставляющей места для попытки извернется, он протолкнул ее голову вперед, глубже, чем прежде, до самого предела. Движения стали еще более резкими, короткими, животными. Он достигал того, что ему было нужно, используя ее рот как инструмент для удовольствия, полностью игнорируя ее задыхающиеся всхлипы, подавленные, булькающие звуки, и слезы, стекающие по его пальцам. И вот он наступил. Финальный, сокрушительный толчок, после которого его тело напряглось, а хватка на ее голове стала абсолютно недвижимой, запечатывая ее в последней, удушающей волне. Ее стоны и мычания, попытки отодвинуться - все это потонуло в его низком, хриплом рыке удовлетворения. Он держал ее так еще несколько секунд, пока судороги наслаждения наконец не прошли. А потом, с мерзким, влажным звуком, оттолкнул от себя. Авра откатилась назад, свалившись на пол, давясь и захлебываясь, пока ее тело сотрясали спазмы кашля и беззвучных рыданий. Она чувствовала, как по ее горлу стекает что-то липкое и горькое, смешиваясь со слезами и слюной. Воздух обжигал разодранные ткани. Она лежала, свернувшись калачиком на холодном полу, трясясь, не в силах даже подняться, в то время как Борис, тяжело дыша, поправив наскоро одежду, глядя на нее сверху вниз с выражением усталого, пьяного довольствия. Урок был усвоен.