Глава 2. Потерянное завтра
19 февраля 2026 г., 20:21
Глава 2. Потерянное завтра
«Ее невежество — моя самая любимая трагикомедия»
Каменщик вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на смуглой коже полосу серой пыли. Стоя на краю только что законченного моста, он обернулся и окинул взглядом своё творение. Нет, их творение. Два месяца. Мост лежал через, казалось бы, бесконечную реку, как крепкая ладонь, протянутая к холму на той стороне. За холмом, говорили, начинались новые земли — более широкие, просторные, с хорошими ресурсами. Он ступил на каменную плиту настила, всё ещё хранившую прохладу ушедшего дня и лёгкий запах каменной пыли и влажного раствора. Мост не скрипнул и не дрогнул — он ответил глухим, утвердительным гулом, что шёл из самой его толщи, как отзвук от удара по колоколу. Не тревожным гулом трещины, а тяжёлым, солидным звуком завершённой работы, каким гудит сама земля, когда по ней идёт здоровенный, неспешный бык. «Прочный», — с удовлетворением подумал тот, — «Простоит сто лет. Двести. Нашим правнукам хватит», — и пошел прочь, на этом его работа закончена. Путь далее к городу он знал наизусть. Каждый вечер, вот уже два месяца, он шёл одной и той же дорогой (которая тому уже изрядно надоела, ибо если рабочих рано утром пусть и отвозили к месту работ, то возвращался уже каждый сам, работу те заканчивали в разное время), отмечая про себя прогресс: тут в понедельник уложили последнюю плиту мостовой, там в среду закончили строить последнюю арку. «Сегодня еще осталось только дождаться специалистов чтоб мост прошел контроль качества, и тогда точно все, на этом строительство будет полностью законченно и его можно официально вводить в эксплуатацию», — думал про себя рабочий пока шел по мосту обратно в город. Главные врата Ниты встречали его тёплым шумом. Створки из векового дуба стояли распахнутыми настежь. На них ещё виднелась свежая резьба пышащего здоровьем солнца с лучами, переходящими в тяжёлые колосья. Часовые — двое крепких парней в простых кожаных доспехах. Один прислонился к столбу, разминая плечо, другой что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя. — Лир! — крикнул рассказчик, заметив его. — Говорят, мост готов? — Как скала, — кивнул Лир, и на его усталом лице расплылась улыбка. — На следующей неделе уже должен обоз с глиной пойти. — Слышал, Бобби новую пекарню у площади затевает, — подмигнул второй стражник. — Может, к открытию скидку каменщикам сделает. Лир лишь фыркнул и прошёл внутрь. Воздух здесь был, как бульон. В нём плавали запахи: дым от очагов, томящееся в горшках мясо с луком и тмином, сладковатый дух только что испечённого хлеба из той самой будущей пекарни. Главная улица расстилалась перед ним тёплой, медового оттенка лентой песчаника. Камни, уже утоптанные тысячами ног, были слегка шершавыми, приятно пружинившими под подошвами. Здесь было людно. Из распахнутых дверей домов лился свет масляных ламп, выплескивались обрывки разговоров, смех, чьё-то пение под нетвердую трель флейты. В одном из окон сидела старуха, чинившая рубаху. Она подняла голову, кивнула Лиру. Он кивнул в ответ. Соседка Марина. У неё внук на мосту со ним работал. Он свернул в сторону сада. Он дышал, цвёл и плодоносил. Вишни стояли в бело-розовой красе, и воздух гудел от трудолюбивого жужжания пчёл что кружили вокруг бархатных тюльпан алели у дорожек из утоптанной земли, посыпанной мелким гравием, который приятно похрустывал. Двое детей, мальчик и девочка, пронеслись мимо Лира с визгом, играя в догонялки. Их смех отдался в нём странной, сладкой щемящей нотой. Он поднял голову и взглянул на цитадель на холме. Это был Акрополь в процессе рождения. Скелеты лесов опутывали стены главного здания, с них доносились последние на сегодня удары молотков, окрики. На самом верху, уже свободный от строительных лесов, сиял на заходящем солнце золотой шпиль будущей обсерватории Буббы. Он выглядел величественно, прямо как обещание, обещание роста, науки, будущего. Усталость накрыла его внезапно, приятной тяжестью. Лир свернул к небольшому кабачку «У Зелёного Дуба», что ютился у подножия холма. Запах пива, жареных каштанов и плотного человеческого тепла встретил его на пороге. — Лир! Мостовик! — крикнул хозяин, толстый, краснолицый человечек. — Как успехи? — Закончил, — просто сказал Лир, опускаясь на грубую деревянную скамью. Её поверхность была отполирована тысячами таких же усталых спин. — Пива. Когда глиняная кружка была поставлена перед ним, он обхватил её ладонями, чувствуя прохладу глины. Пена была густой и белой. Он сделал большой глоток, закрыл глаза. За его спиной кипела жизнь его города: споры об урожае, планы на завтра, шёпот влюблённых в углу. Он просто пил пиво, чувствуя, как усталость потихоньку отступает, и думал о тёплой похлёбке, которую наверняка сварила ему жена.***
Высоко на холме, в окне своего пока не достроенного кабинета, стояла Бобби, только что получившая доклад о завершении строительства моста. Одета медведица была в простую, светлую тунику из льна кремового цвета, свободного кроя, подпоясанная простым тканевым поясом, обуви не было, та ходила босая, а в волосах — пучок, схваченный деревянной шпилькой, откуда выбиваются непослушные пряди. Она смотрела на огоньки, зажигающиеся в окнах, на тёмную ленту реки, на только что законченный мост — тонкую ниточку, связавшую их с новой мечтой. Она улыбалась. Этот город — Нита — был её телом, а его жители — кровью, бегущей по венам. Она чувствовала каждый его вздох. Бобби вылетела из своего кабинета так стремительно, что дверь с гулким стуком ударилась о стену. Комната, которую она покинула, через много лет станет пристанищем Кэтнапа. Но сейчас здесь не было ни мёртвой тишины, ни вида на окаменевший сад. Стены — из тёплого золотистого известняка, ещё хранящего следы зубил. Потолок поддерживали простые деревянные балки, пахнущие смолой. Огромное окно было распахнуто настежь, впуская вечерний воздух, щебет ласточек и запах цветущих вишен. На подоконнике сохли пучки мяты. У стены стоял грубый топчан, застеленный шерстяным одеялом. На полу валялась забытая детская деревянная лошадка. На столе, заваленном свитками, в глиняной плошке горел маленький огонёк — просто для уюта. Бобби пронеслась по коридору. Пол был выложен грубыми плитами песчаника, кое-где между ними пробивалась сухая трава. Стены с изысканными гобеленами, сделанные на заказ у Крафти. Лестница вниз — широкая, пологая, залитая светом из бойниц. Бобби перепрыгивала через две ступеньки, едва не сбив писца с охапкой табличек. Замок дышал. Где-то внизу стучали молотки — заканчивали отделку зала собраний. Где-то наверху пели девушки-швеи. Пахло известкой, деревом, людским потом и едой из строительской столовой во внутреннем дворе. Во дворе бродили куры. Дверь в подвал, служивший Буббе лабораторией, библиотекой и убежищем до тех пор, пока не достроят его башню с обсерваторией, распахнулась с таким грохотом, что с каменной полки посыпалась пыль. Бубба вздрогнул и чуть не уронил в чашку с чаем кисть, которой аккуратно подрисовывал значок на только что обожжённой карте. В проёме стояла Бобби. Она запыхалась, на её щеках играл румянец, а в широко распахнутых глазах плясали искорки такого неукротимого восторга, что даже воздух в затхлом подвале словно зарядился её энергией. — Бубба! Ты только представь! — выпалила она, даже не поздоровавшись, и влетела в комнату, едва не зацепив стойку с образцами каких-то горных пород. — Мост готов! Вот прям совсем готов! Бубба медленно поставил кисть, аккуратно отодвинул чашку и, повернувшись, поднял на неё взгляд. Его собственные глаза, обычно погружённые в созерцание карт или схем, сейчас выражали привычную смесь восхищения её заразительностью и лёгкого учёного раздражения от вторжения. Тот был в практичном комбинезоне серых, скорее даже землистых тонов, с множеством нашитых карманов разного размера, оттопыренных от инструментов. На локтях и коленях — кожаные заплатки. На всей одежде тут и там всякие пятна — от глины, чернил, окислов металла. — Бобби… ну что же здесь удивительного, — произнёс он, голос его был спокоен и чуть хрипл от долгого молчания. — Расчётные сроки предполагали завершение работ как раз на этой неделе, плюс-минус трое суток на непогоду. Я рад, что она не внесла корректив. — Да брось! Это не «ничего удивительного», а прекрасно! — Бобби подпрыгнула на месте и хлопнула в ладоши. Звук был громким и радостным, как выстрел пробки от бутылки вина. — Ты понимаешь, что это значит? За холмом целая новая земля! Мы можем… мы можем всё! Здесь на этом острове мы были так ограниченны… но это теперь в прошлом! Она подбежала к его столу и, не глядя, сгребла в сторону несколько свитков, чтобы сесть на край. Бубба сделал едва заметное движение, словно желая остановить её, но передумал. — «Всё» — понятие растяжимое, — сказал он, откидываясь на спинку своего грубого деревянного стула. Он переплел пальцы на животе, приняв вид терпеливого лектора. — Для начала следует провести разведку. Геодезическую съёмку. Анализ почв. Изучение гидрографии, если там есть водоёмы. Не говоря уже о потенциальной биологической опасности — неизвестная флора, возможные хищники… — Ой, перестань! — Бобби отмахнулась, как от назойливой мухи. Её взгляд упал на только что дополненную карту. — Вот, смотри! — Она ткнула пальцем в чистый лист пергамента за пределами нарисованной границы холма. — Здесь ничего нет. А завтра здесь будет… ну… не знаю что, но вот завтра как раз и узнаем! А потом там мы расширим поля! Построим новые мастерские! Может, найдём новый источник глины, и у Крафти будет ещё больше материала для её статуй! Она говорила стремительно, её слова опережали мысли, выстраивая в воздухе дворцы из будущего. Бубба слушал, и поначалу его лицо сохраняло каменную учёную маску. Но постепенно, под неудержимым напором её мечтаний, углы его губ дрогнули. Не в улыбку — в едва уловимую трещину интереса. Его собственный ум, дисциплинированный и методичный, уже начал перерабатывать её энтузиазм в конкретные задачи. — Так, новый источник глины был бы действительно эффективен… столько пользы будет, — медленно проговорил он, и его взгляд тоже устремился на пустой участок карты, но видел он уже не пустоту, а сетку разметки для пробных шурфов (Шурф — вертикальная (редко наклонная) горная выработка квадратного, круглого или прямоугольного сечения, небольшой глубины). — И, если рельеф позволит, можно проложить оросительный канал с восточного склона. Это повысило бы урожайность на старых полях на пятнадцать, а то и двадцать процентов. И это все лишь начальные идеи, глядишь дальше — больше. — Видишь! — воскликнула Бобби, как будто он только что согласился немедленно танцевать на столе. — Ты уже придумал! Завтра! Завтра с первым светом мы соберём группу! Ты, я, пара лучших землемеров… О, и обязательно возьмём Гаррета с его собакой, она чует воду! — Завтра… — Бубба задумался, его взгляд снова стал рассеянным, внутренним. Он уже мысленно собирал рюкзак: молоток геолога, компас, верёвку, образцы мешочков, блокнот с жёстким переплётом. — Да. Завтра рано. Нужно будет взять паёк на два дня. На случай, если местность окажется сложной. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. В её глазах он видел нерасчётливую, горячую радость открытия, в то время как в его — холодный, ясный азарт исследователя, перед которым раскинулась новая страница великой Книги Мира. Они говорили на разных языках, но в этот момент их желания, как две реки, сливались в одном потоке. — Значит, договорились? — спросила Бобби, и её голос вдруг стал тише, доверительнее. Она протянула к нему руку, не для рукопожатия, а просто, ладонью вверх — жест, полный ожидания и товарищества. Бубба посмотрел на её руку. На ладони виднелась свежая царапина — вероятно, от той же стойки у входа. Он вздохнул. Глубокий, шумный вздох человека, который осознаёт, что его безупречный план на завтра (каталогизация образцов кварца) летит в тартарары, но его это не столько огорчает, сколько даже заводит. Он не принял её руку. Вместо этого он резко встал, отчего стул жалобно завизжал. — Договорились, — отчеканил он. — Но при двух условиях. Первое: мы идём по моему маршруту и следуем моим указаниям по технике безопасности. Второе: ты не кричишь «смотри, цветочек!» и не бежишь в чащу, пока я не проверю местность на устойчивость. Бобби рассмеялась, и этот смех звонко отозвался в каменных стенах подвала. — Идёт! — Она всё же хлопнула его по плечу, отчего он слегка пошатнулся. — Я пойду скажу Крафти, чтобы она готовила нам торжественный ужин на послезавтра! С открытием новых земель! И она вылетела из лаборатории так же стремительно, как и влетела, оставив за собой шлейф беспокойного воздуха и ощущение надвигающегося приключения. Бубба стоял несколько секунд, глядя на захлопнувшуюся дверь. Потом медленно, почти ритуально, повернулся к столу. Он взял тонкую кисть, обмакнул её в тушь и на чистом поле карты, за холмом, вывел не цифры и не условные знаки, а одно короткое слово, больше похожее на клятву или заклинание: «Завтра.» А потом уже деловито принялся собирать рюкзак. Тихое предвкушение щекотало его где-то под рёбрами, это странное и забытое чувство. Чувство, которое бывало только в детстве, когда перед тобой лежала новая, непрочтенная книга, полная тайн. Бобби влетела в мастерскую Крафти, как порыв ветра — пахнущий свободой и предвкушением. Здесь, на солнечной стороне холма, в комнате с тремя огромными окнами, выходящими на восток, юг и запад, время текло иначе. Оно не отсчитывало часы ударами колокола — оно струилось вместе с красками по холстам, застывало вместе с глиной на гончарном круге, таяло вместе с воском, которым Крафти покрывала готовые работы. Сама хозяйка сидела спиной к двери, склонившись над длинным дубовым столом, заваленным эскизами, образцами тканей, баночками с пигментами и пучками сухих трав для изготовления кистей. Её волосы, собранные в небрежный пучок, торчали в разные стороны, а из пучка, словно диковинные цветы, торчали три кисточки разного калибра. На ней было светло-серое платье с рукавами, закатанными до локтей, и белый холщовый передник, который давно уже перестал быть белым, превратившись в палитру всех цветов, какие только существовали в Ните. Ультрамарин соседствовал с охрой, киноварь — с жжёной костью, и всё это покрывал тонкий слой гипсовой пыли, как инеем. — Крафти! — Бобби с разбегу плюхнулась на лавку у стены, едва не опрокинув стопку свежевыделанных кожаных лоскутов. — Ты не поверишь! Мост готов! Совсем! Завтра мы идём за холм! Крафти не обернулась. Её тонкая кисть продолжала выводить на небольшом куске холста, натянутого на подрамник, затейливый узор из виноградных лоз и колосьев — эскиз для росписи нового амбара. — Я слышала, — отозвалась она, и в её голосе, мягком и чуть отстранённом, не было и тени удивления. — тот рабочий, Лир кажется, заходил утром за свечами для мостовиков. Сказал, последний пролёт сегодня уложат. Бобби на мгновение сдулась, лишившись эффекта неожиданности, но тут же воспряла с новой силой: — Ну и что! Одно дело — знать, другое — точно знать! Ты понимаешь, что это значит? Мы впервые за пять лет выйдем за границу! Там целый мир, Крафти! Совершенно новый, неисследованный, наш! — М-мм, — рассеянно откликнулась Крафти. Она чуть отстранилась от холста, прищурилась, оценивая линию, и добавила к лозе ещё один завиток. — Мир… Он везде мир, Бобби. И здесь, и там. — Ну как ты можешь быть такой спокойной! — Бобби вскочила и подошла к столу, заглядывая подруге через плечо. — Посмотри! — Она широким жестом обвела мастерскую. — Всё, что ты здесь делаешь, — красиво, да, это прекрасно! Но это всё внутри. А там, — она ткнула пальцем в сторону окна, выходящего на запад, туда, где за холмом садилось солнце, — там мы сможем создать что-то новое! Построить новые дома, разбить новые сады, и ты распишешь их так, что люди будут приезжать из других селений только чтобы посмотреть! Крафти, наконец, опустила кисть. Медленно, с лёгкой улыбкой, которая делала её лицо почти прозрачным от доброты, она повернулась к Бобби. — Ты так говоришь, будто я собираюсь остаться здесь и плесневеть, — мягко сказала она. — Я рада за вас. Правда. Иди, исследуй, открывай. Приноси мне камни необычных цветов, если найдёшь. Или кору деревьев, каких мы тут не видели. Или просто землю — я из неё сделаю краску для новой фрески в твоём кабинете. Она взяла со стола кусочек угля и на чистом клочке пергамента быстро набросала несколько линий. Получился схематичный, но угадываемый холм, две фигурки на его вершине (одна с ушами, другая с рогом) и солнце, встающее у них над головами. — Вот, — она протянула рисунок Бобби. — Мой тебе заказ. Нарисуешь мне завтра то, что увидишь. Чтобы я могла это представить. Бобби взяла рисунок, посмотрела на него, и её глаза вдруг стали влажными. Не от грусти — от какой-то острой, щемящей нежности к этой удивительной подруге, которая умела превращать даже отсутствие события в искусство. — Обещаю, — тихо сказала она. — Я нарисую тебе всё. Каждый камень, каждую травинку. А ты… — Она оглянулась на заваленный работой стол. — А ты только не засиживайся допоздна, а то я то уж знаю тебя. Завтра я хочу, чтобы ты пошла с нами на окраину утром и проводила нас. Я принесу тебе первый цветок с той стороны. Крафти улыбнулась той самой улыбкой, за которую люди ее так полюбили. — Хорошо. Я приду. Она снова повернулась к своему эскизу, взяла кисть, но на мгновение замерла. — Бобби, — позвала она, не оборачиваясь. — М? — Будьте осторожны там, ладно? Вопрос повис в воздухе, лёгкий, почти невесомый. Бобби рассмеялась: — С Буббой? Да он каждый камушек по три раза понюхает, прежде чем на него наступить. Мы вернёмся целыми и невредимыми. И с новым миром в кармане! Она чмокнула подругу в щёку (на губах остался привкус льняного масла и охры) и выбежала, оставив дверь открытой. Крафти покачала головой, всё ещё улыбаясь. В раскрытую дверь влетел вечерний воздух, пахнущий пылью, цветущими вишнями и дымом очагов. Она вдохнула его глубоко, как будто пробуя на вкус, и на секунду закрыла глаза. Потом открыла их, снова посмотрела на свой эскиз — и вдруг, без видимой причины, кончик её кисти дрогнул. На идеально выведенной линии появилась едва заметная клякса, маленькая чёрная точка, похожая на зрачок. Крафти нахмурилась, обмакнула тряпицу в скипидар и стёрла её. И продолжила рисовать, уже забыв об этом мгновении.***
Утро выдалось ясным и тёплым. Солнце только поднялось над холмами, когда у главных ворот Ниты собралась небольшая группа с упакованными вещами в рюкзаки в нескольких повозках. Бобби пританцовывала на месте, не в силах устоять спокойно. На ней была лёгкая дорожная туника, подпоясанная кожаным ремешком, а за плечами болтался небольшой мешок с припасами. Рядом топтались двое землемеров с измерительными шестами и свёртками пергамента, а чуть поодаль сидел Гаррет — коренастый мужик лет сорока, лениво почёсывающий за ухом свою рыжую лохматую собаку. Пёс зевал, свесив язык, и всем своим видом показывал, что в такую рань нормальные собаки ещё спят. Бубба появился последним. Он нёс на плече огромный рюкзак, из которого торчали концы свёрнутых карт, молоток геолога, какие-то мешочки, верёвки и даже небольшая лопата. На поясе у него болталось не меньше десятка разных инструментов и фляжек. Выглядел он так, будто собрался в годичную экспедицию, а не на однодневную вылазку на ближайший холм. — Ты уверен, что нам не понадобится третья лошадь? — улыбнулась Бобби сначала оглядев его экипировку, а потом помогла загрузить его в одну из повозок. Бубба поправил лямку и серьёзно ответил: — Лучше перестраховаться. Мы не знаем, с чем столкнёмся. Крафти стояла чуть в стороне, у самой арки ворот. Солнечный свет золотил её и без того блестящие волосы, из которых, как всегда, торчали кисточки. На ней было то же светлое платье, поверх которого она накинула шерстяную шаль — утро всё-таки было прохладным. В руках она держала небольшой свёрток. — Я попросила поваров как только те проснутся сделать для меня заказ. Это лепёшки с сыром и сушеными специями, — сказала она, протягивая свёрток Бобби. — Чтобы вы не питались одними мечтами о новых землях пока ехали. Тут на всю вашу бригаду хватит. Бобби чмокнула её в щёку: — Ты наше сокровище! Мы вернёмся к закату. Пригляди тут за всем, ладно? Крафти кивнула и улыбнулась той самой мягкой, немного отсутствующей улыбкой, которая делала её похожей на персонажей её же фресок. — Идите уже. А то солнце поднимется выше, и будет жарко. Бобби махнула рукой, и маленький отряд двинулся через мост — тот самый, новый, каменный, ещё пахнущий раствором. Крафти смотрела им вслед, пока фигурки не стали совсем маленькими, а потом скрылись где-то там за горизонтом. Она постояла ещё немного, слушая утреннюю тишину, нарушаемую только птицами и далёким стуком молотков из города. Потом вздохнула, поправила шаль и пошла обратно — начинался её собственный, тихий день.***
День тянулся медленно, как это всегда бывает, когда ждёшь вечера. Крафти работала в мастерской, но работа не клеилась. Эскиз для нового амбара был почти закончен, и она ловила себя на том, что то и дело поглядывает в окно на запад, туда, где сейчас бродили её друзья. Она представляла, как Бобби бегает от камня к камню, тыча пальцем во всё подряд, а Бубба с важным видом зарисовывает каждый бугорок и что-то бормочет себе под нос, редко прерываясь чтобы лишний раз напомнить Бобби об остарожности. Ближе к полудню она отложила кисти и спустилась вниз, на кухню, где во всю хлопотали повара. Запах жареного лука и тмина щипал ноздри. — Вечером будет пир, — напомнила она старшему повару, грузному мужчине с красным лицом. — Те, кто ходил на холм, вернутся с новостями. Надо встретить их как следует. А зная Бобби, нужно будет подготовить достаточно еды, чтоб хватило на целый фестиваль, да закусок разных побольше. — Всё будет, госпожа Харита, — кивнул тот, вытирая руки о засаленный фартук. — Рыба запечённая, каша с маслом, пиво свежее, сидр яблочный. И пироги, тоже с яблоками, как вы просили, это все уже готово, к вечеру больше будет. — Хорошо, — улыбнулась Крафти. — Я зайду позже, попробую. Она поднялась обратно, но в мастерскую не пошла. Вспомнила, что Бубба просил новые листы пергамента и чернила — его запасы в лаборатории почти иссякли, а после сегодняшней вылазки ему наверняка захочется всё зарисовать и записать. Она завернула в кладовую, взяла стопку чистого пергамента — плотного, хорошо выделанного, — и небольшой глиняный кувшинчик с тушью. Захватила пару новых перьев, на всякий случай. Путь к лаборатории Буббы лежал через двор, потом вниз по лестнице, мимо строительных лесов и дальше, в ту часть замка, где было тише и темнее. Здесь уже не пахло едой и известкой — только сыроватым камнем и старой бумагой. Здесь тихо — за это Бубба так любит это место. Крафти спускалась медленно, придерживая одной рукой стопку пергамента, а другой — кувшинчик с тушью. Лестница была узкой, и она смотрела под ноги, чтобы не оступиться. Поэтому она заметила их сразу. На сыром полу, у самого входа в лабораторию, прямо у её ног, там, где каменная кладка давала небольшую нишу, лежало нечто. Сначала Крафти подумала, что это просто кусок породы, который, скорее, выпал из стены — такое иногда случалось в недостроенных частях замка. Но приглядевшись, поняла: нет. Это были кристаллы. Несколько тонких, острых, как иглы, образований торчали из камня, будто проросли сквозь него. Цвета в них не было — только чёрная, маслянистая глубина, которая не отражала свет от масляной лампы на стене, а словно втягивала его в себя, гасила. Крафти сделала шаг ближе, прищурилась. Кристаллы были странными — гладкими, но свет не отражали, а внутри как будто был некий силуэт, некая мельчайшая рябь, узор, который невозможно было разглядеть, но от которого начинало рябить в глазах. Она протянула было руку, чтобы коснуться, но в последний момент отдёрнула. Нет, это был не страх. Просто странное ощущение, какое бывает, когда стоишь на краю высокой скалы и смотришь вниз — тело само знает, что этого делать не надо. Крафти постояла ещё несколько секунд, рассматривая кристаллы. Она не знала, что это. Не знала, откуда они взялись. Не знала, плохо это или хорошо. Но знала одно: Бубба должен это увидеть. Естественно она понимала что Бубба этого еще не заметил, иначе он такой бы шум поднял, какой может только слон в посудной лавке… Крафти осторожно обошла нишу, стараясь не задеть странные ростки, прошла вглубь лаборатории, поставила пергамент и чернила на стол, развернулась и быстро, почти бегом, вышла обратно.***
Вечер опускался на Ниту мягко, как одеяло. Солнце уже касалось края холмов, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, когда Крафти вышла к главным воротам. Она стояла у арки, кутаясь в шаль — вечерний ветерок был прохладным, — и вглядывалась в сторону моста. Рядом уже начали собираться любопытные: дети, пара старух, несколько мастеровых, которые пораньше закончили работу. Слух о вылазке разнёсся быстро, и всем хотелось первыми узнать, что там, за холмом. — Идут! — закричал вдруг мальчишка, взобравшийся на столб у ворот. Крафти прищурилась. Да, по мосту двигались фигуры. Пять, как и утром. Все целые. Когда отряд приблизился, она увидела, что Бобби улыбается во весь рот, размахивая какой-то веткой с незнакомыми красными ягодами, а она сама была с ног до головы в какой-то грязи — признак хорошо проведенного времени. Бубба сидел чуть в стороне от нее, сосредоточенно глядя в пергамент и что-то бормоча — видимо, уже составлял в уме отчёт. Собака Гаррета устало растеклась в деревянном сиденье, опустив за край повозки морду и свесив язык, но вид у неё был довольный. Бобби подбежала первой и буквально налетела на Крафти, обнимая её вместе с шалью. — Там! Там такие места! Ты бы видела! — затараторила она, тыча веткой ей в лицо. — Смотри, ягоды! Мы пробовали, их можно есть! А ещё там ручей, и глина, и поляна, вся в цветах! Точно, ты бы знала какие там цветы! Теперь мы сможем все! Мы расширим Ниту… Нет, построим новый город! Крафти, ты представляешь?! Представляешь, да? — радовалась та как маленький ребенок, которому только что подарили новую игрушку. Крафти улыбнулась, принимая объятия и ягоды одновременно. — Представляю. Я же вас знаю. Бубба подошёл, устало, но с довольным блеском в глазах. — Данные предварительные, но обнадёживающие, — сказал он, хотя голос его звучал утомлённо. — Завтра начну систематизацию. — Бубба, — Крафти чуть наклонилась к нему, понизив голос. — Там, внизу, в твоей лаборатории. Я видела кое-что странное. Он нахмурился: — Странное? Что именно? — Какие-то кристаллы. Чёрные. Торчат прямо из камня на полу. Я такие раньше не видела. Они были… действительно странными. может мне конечно показалось, но они будто бы не отражали свет, хотя поверхность гладкая, тень не отбрасывали. Бубба замер. Его взгляд, только что усталый и рассеянный, вдруг стал острым, как у охотничьей собаки, учуявшей след. — Чёрные кристаллы, — медленно повторил он. — На полу. Ты трогала их? — Нет, побоялась. Он выдохнул. Коротко кивнул. — Хорошо. Я посмотрю. Сейчас. Он уже развернулся, чтобы идти, но Крафти поймала его за рукав: — Бубба, ты устал. Может, завтра? Он покачал головой: — А вдруг это что-то серьезное? Не волнуйся. Я просто посмотрю. И он быстро зашагал в сторону замка, оставив женщин у ворот. Бобби проводила его взглядом, потом перевела глаза на Крафти: — Что там? — Не знаю, — честно ответила та. — Но думаю, он разберётся. Вечерний воздух был тёплым и мягким. Птицы пели. Где-то в городе уже зажигали первые огни, готовясь к обещанному пиру. Крафти стояла у ворот, глядя вслед уходящему Буббе, и вдруг поймала себя на том, что ей зябко. Хотя ветра не было.***
Площадь гудела. Весь город высыпался наружу — казалось, в Ните не осталось ни одного человека, кто решил бы провести этот вечер дома. Столы сдвинули в длинные ряды, на них громоздились миски с дымящейся кашей, блюда с запечённой рыбой, пироги с яблоками и творогом, кувшины с молодым вином, пенным пивом, сидром и другое. Факелы, воткнутые в специальные держатели по периметру площади, отбрасывали тёплый, танцующий свет на лица, на стены домов, на довольную, жующую, смеющуюся толпу. В центре всего этого кружилась Бобби. Она была везде одновременно. Вот она присела на корточки перед детьми, рассказывающими ей о найденном жуке; вот уже стоит, обняв за плечи пожилую женщину, которая что-то горячо шепчет ей на ухо; вот хохочет над шуткой каменщиков, запрокинув голову так, что видно её шею, перепачканную вишнёвым соком. Её туника, простая светлая льняная, уже успела покрыться пятнами — от вина, от жира, от детских рук, — но ей было всё равно. Это была её стихия. Быть среди них, быть их сердцем. — Бобби! Бобби, иди сюда! — кричали из толпы. — Сейчас, сейчас! — откликалась она и ныряла в новую компанию, оставляя за собой шлейх смеха. Крафти держалась чуть в стороне, у столов с едой. Она не любила шумные сборища, но любила быть полезной. Подносила новые блюда, подливала масло в факелы, которые начинали гаснуть, поправляла съехавшие скатерти. Кто-то из детей дёрнул её за подол, прося добавки пирога, она улыбнулась, отрезала кусок и погладила по макушке. В свете огня её волосы казались перламутровыми, а глаза — тёплыми, как у матери, следящей за большим семейным праздником. Из кузницы доносились звуки простенькой флейты и бубна — музыканты нашлись сами собой, и теперь вокруг них уже топтались первые смельчаки, пытаясь изобразить танец. Бобби, заметив это, рванула туда и через минуту уже отплясывала в центре круга, неуклюже, зато самозабвенно, заставляя всех вокруг смеяться и хлопать. Это был миг чистого счастья. Мир был правильным, будущее — светлым, а новые земли за холмом обещали только больше хлеба, больше глины, больше жизни.***
Он появился незаметно. Бубба вышел из тени, отсекаемой стеной одного из домов, и остановился на краю площади, всматриваясь в толпу. Его лицо было бледным — бледнее обычного, — а глаза лихорадочно блестели. На нём была та же одежда, что и утром, но теперь она казалась помятой, а на рукаве темнело пятно, похожее на сажу. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на танцующую Бобби. Крафти заметила его первой. Что-то в его неподвижности показалось ей неладным — слишком напряжённая спина, слишком прямой взгляд для человека, который должен радоваться успешной вылазке. Она поставила на стол кувшин и сделала шаг в его сторону, но Бубба уже двинулся — быстрым, целенаправленным шагом — прямо в гущу праздника. Он обошёл танцующих, не глядя на них, не отвечая на приветствия, и через минуту оказался рядом с Бобби. Тронул её за плечо. Она обернулась, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, счастливая: — Бубба! Ты где пропадал? Иди сюда, там пироги твои любимые, и… — Бобби, нам нужно поговорить, — перебил он. Голос его был тих, но в нём звучала такая сталь, что улыбка на её лице на мгновение застыла. — Сейчас. Она моргнула, не понимая: — Что случилось? Ты такой серьёзный, будто город горит. Иди, расслабься, мы… — Сейчас, — повторил он и, взяв её за локоть, повёл прочь из круга света, к краю площади, где было тише и темнее. Бобби, спотыкаясь, пошла за ним. Несколько человек обернулись, но Крафти уже оказалась рядом, заслоняя их собой, мягко улыбаясь и разводя руками: «Всё в порядке, всё хорошо, продолжайте». Когда они отошли достаточно далеко, чтобы голоса праздника звучали приглушённо, Бубба остановился и развернулся к ней. В свете дальних факелов его лицо казалось высеченным из камня. — Я был в лаборатории, — начал он без предисловий. — Спустился сразу после вашего возвращения. Те кристаллы, о которых говорила Крафти… они распространяются. Бобби нахмурилась: — В смысле — распространяются? — В прямом. За несколько часов их стало больше. Они растут. Прорастают сквозь камень, будто это не стена, а земля. — Он провёл рукой по лицу, как будто бы стирая невидимую паутину. — Я пытался взять образец. Мои инструменты… они ломаются, Бобби. Зубило погнулось, молоток раскололся. А когда я случайно задел один из кристаллов пальцем… Он замолчал, сжав челюсть. — Что? — тихо спросила Бобби. — Больно, — выдохнул он. — Не просто больно. Как будто бьют током прямо в кость. До сих пор рука ноет. Она посмотрела на его правую руку — и впервые заметила, что пальцы слегка подрагивают. — Бубба… — начала она, но он перебил: — Это не просто «странно», Бобби. Это может быть опасно. Мы не знаем, откуда они взялись, как растут, что будет дальше. Их нужно исследовать. Немедленно. Убрать, если получится, а пока изолировать. Я прошу тебя — выдели мне людей, ресурсы. Прямо сейчас. Она слушала его, и лицо её постепенно менялось. Удивление сменилось озабоченностью, озабоченность — лёгкой досадой. Она оглянулась на площадь, где гремел праздник, где люди смеялись и ели, и пили за здоровье новых земель. — Бубба, — мягко сказала она, кладя руку ему на плечо. — Я понимаю твою тревогу. Правда. Но посмотри вокруг: люди счастливы. Сегодня большой день, мы открыли новые земли, у нас будет больше еды, больше места. А твои кристаллы… ну, они же просто лежат там, да? Никого не трогают. Если их немного, это может подождать один вечер. — Бобби, ты не понимаешь! — Он дёрнулся, пытаясь стряхнуть её руку, но она держала крепко, глядя ему в глаза с той тёплой, успокаивающей улыбкой, от которой у всех вокруг становилось легко на душе. — Это может быть… — Бобби? Голос за спиной заставил их обоих обернуться. Крафти стояла в двух шагах, прижимая к груди чистую скатерть. Её лицо, только что спокойное, теперь выражало тревогу. — Я увидела, как вы ушли, и… что-то случилось? Бубба, ты бледный. Он выдохнул, сбрасывая руку Бобби, и повернулся к ней: — Кристаллы, о которых ты говорила. Я их осмотрел. Они опасны. — Опасны? — Крафти перевела взгляд с него на Бобби. — Чем? — Я не знаю точно, — признал он, это далось ему тяжело. — Я не знаю, откуда они, из чего состоят, почему растут. Но я знаю, что инструменты при попытке их сдвинуть ломаются. А прикосновение к ним вызывает сильную боль. — Он поднял дрожащую руку. — Посмотри. Просто задел — и до сих пор судороги не проходят, хоть боль почти утихла. Крафти смотрела на его пальцы, и её лицо становилось всё более встревоженным. — Это… это правда плохо, — тихо сказала она. — Если они растут, если их нельзя убрать… — Вот именно! — подхватил Бубба, снова поворачиваясь к Бобби. — Ты слышишь? Это не просто «странно». Это реальная угроза. Бобби вздохнула. Она перевела взгляд с встревоженного лица Буббы на испуганное — Крафти. Потом снова на площадь, где смех и музыка звучали так беззаботно. — Бубба, — сказала она, и голос её вдруг изменился. Стал глубже, мягче, будто тёплая волна накрыла холодный камень. Она шагнула к нему. Ближе. Ещё ближе. Подняла руку и коснулась его щеки — нежно, почти интимно, так, как касаются только самых близких, самых любимых. — Посмотри на меня, — тихо сказала она. Бубба поднял глаза. В её взгляде было что-то, от чего его мысли, только что лихорадочно мечущиеся, вдруг начали замедляться. Успокаиваться. Таять. Гаснуть где-то там, в небытие. — Я знаю, что ты умный, — продолжала она всё тем же мягким, обволакивающим голосом. — Я знаю, что ты видишь то, чего не видят другие. Но посмотри вокруг. Люди счастливы. Мы открыли новые земли. Всё идёт хорошо. Твои кристаллы… ну что они могут за один вечер сделать? Они просто камни. Маленькие, чёрные камни в стене. Ты справишься с ними. Ты всегда со всем справляешься. — Я… — начал Бубба, но голос его запнулся. Глаза его подёрнулись лёгкой дымкой. Напряжение, только что собиравшее его тело в тугой узел, вдруг схлынуло, оставив после себя странную, сонную пустоту. Он моргнул раз, другой — и вдруг кивнул. — Да, — сказал он, голос его звучал ровно, без тени прежней тревоги. — Ты права. Это подождёт. Завтра разберусь. Он повернулся и медленно, как во сне, пошёл прочь в сторону замка, к своей лаборатории. Его шаги были ровными, но какими-то… механическими. Бобби проводила его взглядом, улыбнулась и обернулась к Крафти. — Всё хорошо, — сказала она легко. — Он просто устал. Переработал. Завтра всё будет в порядке. Крафти стояла, не в силах пошевелиться. Она видела. Всё видела. Как изменился взгляд Буббы в тот момент, когда Бобби коснулась его щеки. Как дрожь в его руке прекратилась не потому, что боль ушла, а потому, что он перестал её чувствовать. Как его глаза стали пустыми — не отсутствующими, а именно пустыми, будто кто-то выключил внутри него свет. И голос Бобби. Этот мягкий, тёплый, обволакивающий голос… Крафти слышала его тысячи раз. Но сейчас в нём звучало что-то иное. Что-то, от чего по спине побежали мурашки, хотя вечер был тёплым. — Крафти? — Бобби смотрела на неё, всё ещё улыбаясь. — Ты чего застыла? Идём, там пироги остывают. Крафти открыла рот, чтобы сказать… что-то? Что она только что увидела? Что Бобби сделала что-то странное? Что Бубба ушёл как… как не совсем Бубба? Но слова не шли. Она сглотнула, заставила себя кивнуть и улыбнуться в ответ. — Да… да, идём. Просто… задумалась. Бобби взяла её за руку и потянула обратно, к свету, к музыке и к смеху. Крафти шла за ней, чувствуя, как ладонь подруги — тёплая, живая, обычная — сжимает её пальцы. Всё было как всегда. Но когда они вошли в круг света, когда снова зазвучали голоса и запахло пирогами, Крафти бросила быстрый взгляд через плечо — туда, в темноту, где скрылся Бубба. Ей стало холодно. Праздник продолжался. Бобби снова смеялась, танцевала, обнималась. А Крафти стояла у стола, сжимая в руках край скатерти, и думала о том, что сегодня вечером, впервые в жизни, ей страшно находиться рядом с подругой, и страшно не за себя. За Буббу.***
Никто не знает, когда именно это началось. Может быть, в тот самый миг, когда последний факел на площади погас и город погрузился в сон. Может быть, чуть раньше — когда Бубба, сидя в своей лаборатории с пустыми глазами, механически перебирал инструменты, не помня, зачем они ему. Может быть, чуть позже — когда луна поднялась над холмом и залила улицы мертвенно-бледным светом. Никто не знает, когда именно это началось. Никому тогда до времени не было дела. Это случилось в 3:47. Тишина была первой, кто умер. Её сменил звук. Тонкий, высокий, похожий на звон тысяч крошечных колокольчиков, родившийся где-то глубоко под землёй, в подвалах, в фундаментах домов. Он рос, множился, проникал сквозь стены, сквозь сны, сквозь плоть. А потом стены начали трещать.***
Каменщик Грэг проснулся от того, что его жена закричала. Он не понял сначала — спросонья показалось, что ей снится кошмар. Он повернулся, хотел обнять, успокоить, но увидел. Из стены, прямо за её спиной, из того самого угла, где они в прошлом году повесили пучок сухих трав от дурного глаза, росли кристаллы. Они пробивали камень, как трава пробивает землю — легко, естественно, будто так и надо. Чёрные, маслянистые, острые. Один из них уже коснулся её волос. — Тише, тише, — забормотал Грэг, хватая жену за руку и дёргая к себе. — Просто камни, просто… Она упала на него, и он почувствовал, как её тело дернулось. Раз. Два. Потом обмякло. Он отстранился, чтобы посмотреть в лицо, и закричал сам. Из её глазниц росли кристаллы. Тонкие, чёрные, острые, как иглы дикобраза. Они проросли сквозь глазные яблоки, сквозь череп, сквозь мозг — и теперь тянулись к нему, к его лицу, будто искали новый дом. Он отшвырнул тело, вскочил, побежал к двери. Кристаллы уже лезли из пола, пробивая доски, впиваясь ему в пятки. Он вывалился на улицу босиком, в одной рубахе, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме животного ужаса. Улица горела чёрным. Фонари, зажжённые на ночь, всё ещё горели, но их свет тонул в маслянистой черноте, покрывавшей стены домов. Кристаллы росли везде. Из мостовой. Из стен. Из крыш. Они оплетали город, как корни гигантского дерева, как щупальца, как живая, ненасытная плоть. Грэг побежал к площади, спотыкаясь о тела. Тела были везде. Соседка Марина лежала на пороге своего дома, и из её раскрытого рта рос целый куст чёрных игл, прорвавший щёки, горло, грудь. Двое детей, мальчик и девочка, те самые, что вчера бегали в саду, висели на стене собственного дома, пригвождённые к ней кристаллами, проросшими сквозь спины и вырвавшимися наружу из животов. Грэг бежал и кричал, не слыша собственного крика.***
Бубба проснулся от боли. Рука, та самая, которой он вчера коснулся кристалла, горела огнём. Он сидел на своём стуле в лаборатории, сжимая запястье, и понял: что-то не так. Тишина была неправильной. Слишком плотной. Слишком густой. А потом он услышал звон. Тысячи крошечных колокольчиков, родившийся прямо под ним, под полом, под фундаментом. Он вскочил, зажёг лампу — и замер. Кристаллы росли из стен его лаборатории. Они оплели стеллажи с образцами, проросли сквозь книги и карты, уничтожая, пожирая, превращая все в чёрную, маслянистую массу. — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет… Побежал наверх, наружу.***
Нита была адом. Бубба выскочил во внутренний двор и остановился, не в силах поверить глазам. Кристаллы росли везде — из мостовой, из фонтана, из стен домов. Люди выбегали из дверей, крича, падая, умирая. Кто-то уже не бежал — лежал неподвижно, и из их тел росли всё новые и новые чёрные побеги. Он увидел кузнеца Кори — огромного, сильного мужика, который вчера отплясывал на празднике так, что земля дрожала. Сейчас он стоял на коленях у ворот в замок, и из его спины, прорвав кожу и мышцы, росли три огромных кристалла, заливая спину чёрной, неестественно блестящей жижей. Кори мычал, пытался ползти, но кристаллы тянули его назад, вниз, в землю. — Кори! — закричал Бубба, рванув к нему. Он схватил кузнеца за руку, дёрнул — и рука осталась у него в ладони. Отдельно от тела. Кори закричал — один короткий, захлёбывающийся крик — и рухнул лицом в камень. Из его обрубка, мгновенно, как змеи, поползли новые чёрные побеги. Бубба выронил руку и отшатнулся. — БУББА! Голос Бобби вырвал его из ступора. Она бежала к нему из замка, перепрыгивая через тела, уворачиваясь от кристаллов, которые тянулись к ней, будто живые. На ней была только длинная ночная рубашка, босая, с растрёпанными волосами, с безумными глазами. — Что это?! — закричала она, хватая его за плечи. — Бубба, что это?! — Кристаллы! — заорал он в ответ, тряся её. — Те самые, о которых я говорил! Они растут! Они убивают всех! Надо выводить людей, Бобби, надо бежать из города, сейчас же! Она смотрела на него, и в её глазах плескался ужас, смешанный с чем-то ещё — с неверием, с отрицанием, с надеждой, что это просто кошмар. — Но как… мы не можем… там же дети, старики… — Мы выведем, кого сможем! — перебил он. — Беги к воротам! Собирай всех, кого встретишь! Я пойду в замок, выведу Крафти… Она не дала ему договорить. Просто кивнула, сжала его руку на секунду — и побежала, растворившись в дыму и криках.***
Гаррет, тот самый, с собакой, проснулся от того, что его пёс завыл. Не просто завыл — завыл так, как воют только перед смертью. Гаррет вскочил, схватил топор, который всегда держал у изголовья, и выбежал во двор. Его собака, рыжая лохматая дворняга, лежала у конуры. Из неё росли кристаллы. Из пасти, из глаз, из ушей. Она ещё дышала, ещё скулила, глядя на хозяина мокрыми, полными боли глазами. Гаррет замахнулся топором, чтобы перерубить эти чёрные гадости, освободить пса, помочь — и не успел. Что-то ударило его в спину. Он упал лицом в грязь и почувствовал, как в тело входит что-то острое, холодное, живое. Он перевернулся, пытаясь увидеть, что это. Над ним стояло оно. Человек. Нет, уже не человек — то, что раньше было человеком. Грэг, каменщик, сосед. Но из его тела, из каждой поры, из каждого отверстия росли кристаллы. Они торчали из глаз, изо рта, из ушей, пробивали кожу на руках и ногах, делая его похожим на чудовищного дикобраза. Он двигался — дёргано, неестественно, как марионетка, — и тянул к Гаррету руки, с которых, вместо пальцев, свисали длинные чёрные иглы. Гаррет закричал и рубанул топором. Лезвие вошло в грудь Грэга — и застряло. Кристаллы, проросшие сквозь тело, держали его, как корни. Грэг даже не остановился. Он наклонился, и его чёрные пальцы-иглы коснулись лица Гаррета. Гаррет успел увидеть, как кристаллы входят ему в глаза. А потом темнота стала вечной.***
Бобби бежала по улице, выкрикивая имена, колотя в двери, вытаскивая людей из домов. — Бегите к воротам! Не останавливайтесь! Не прикасайтесь к стенам! Люди выбегали — в чём спали, босиком, с детьми на руках. Кто-то падал сразу, сражённый кристаллами, проросшими прямо из порога. Кто-то бежал дальше, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Она увидел старуху Марину — живую, стоящую на крыльце с безумными глазами. — Марина, бегите! — закричала она, хватая её за руку. Она повернулась к ней и увидела, что из её ушей уже торчат тонкие чёрные нити. Марина улыбнулась — страшной, пустой улыбкой — и прошептала: — Они идут… Они уже здесь… Они всегда были здесь… А потом из её горла, разрывая кожу, хлынул чёрный поток кристаллов, забрызгав ей лицо ледяной, обжигающей кровью. Бобби отшатнулась, вытирая глаза полные слез, и побежала дальше.***
Трое мужчин — плотник Ир, пекарь Лу и молодой подмастерье Сет — попытались дать отпор. Они встали у входа на главную улицу, вооружившись кто топором, кто ломом, кто просто тяжёлой дубиной. К ним бежали — нет, не бежали, скорее уж ползли, ковыляли, тащились — десятки тех, кто ещё минуту назад были их соседями, друзьями, родными. — Не подпускайте их! — заорал Ир, размахивая топором. — Рубите! Защищайте! Сдохните сами, но защитите детей и близких! Первый — женщина, жена сапожника, с кристаллами, торчащими из груди, — подошла слишком близко. Ир рубанул её по шее. Голова отлетела, покатилась по мостовой. Но тело не упало. Оно продолжало идти, на ощупь, вслепую, протягивая руки с чёрными пальцами. — Что за… — выдохнул Лу. И не договорил. Из стены рядом с ним, прямо из камня, вырвался пучок кристаллов — острых, длинных, как копья. Они пронзили его насквозь — бок, грудь, горло. Он повис на них, как тряпичная кукла, даже не успев закричать. Сет, молодой, семнадцати лет, бросил дубину и побежал. Его хватило на десять шагов. Кристаллы, устилавшие мостовую, вдруг ожили, дёрнулись, обвили его ноги, повалили на землю. Он закричал — дико, страшно, по-звериному, — когда они начали ввинчиваться в его плоть, в живот, в пах, в глаза. Ир остался один. Он рубил топором, рубил, рубил, пока руки не онемели. Он разрубил десяток этих тварей, но на место каждой приходили две, три, десять новых. Когда кристаллы наконец добрались до него, он стоял на коленях, окружённый, и просто закрыл глаза. Его крик слышали даже у самых ворот.***
Крафти не слышала крика. Она вообще ничего не слышала, кроме звона в ушах, который не прекращался ни на секунду. Она очнулась в своей мастерской. За окном было светло — нет, не светло, это кристаллы светились собственным чёрным, маслянистым светом, пожирая тьму, превращая её в нечто иное. Крафти попыталась встать — не может. Её правая нога была придавлена рухнувшим стеллажом. Она дёрнулась, закричала от боли — замерла. Они были повсюду. Кристаллы росли из стен её мастерской. Они оплели её картины — те самые, которые она писала с такой любовью, — проросли сквозь холсты, превращая мазки в чёрные, гниющие дыры. Они лезли из пола, из потолка, из разбитых окон. Один из них, тонкий, как игла, торчал прямо перед её лицом, медленно, пульсируя, набухая, готовый вот-вот коснуться её щеки. Крафти зажмурилась. — Крафти! Голос Буббы ворвался в звон, разбил его на осколки. Она открыла глаза — он стоял в дверях, с окровавленным лицом, с безумными глазами, с ломом в руках. — Крафти, я здесь! Я вытащу тебя! Он подбежал, попытался сдвинуть стеллаж. Тот не поддавался — слишком тяжёлый, слишком много кристаллов уже проросло сквозь дерево, приварив его к полу. — Бубба, — прошептала она. — Бубба, оставь меня. Беги. Спасайся сам. — Заткнись! — рявкнул он, налегая на лом. — Я тебя не брошу! Стеллаж дрогнул. Кристаллы, державшие его, заскрипели, затрещали. Бубба закричал — от напряжения, от страха, от ярости — и рванул. Стеллаж поддался. Крафти, закричав от боли, выдернула ногу — и увидела, что из раны на голени, из глубокой рваной раны, уже начинают расти тонкие чёрные нити. — Нет! — заорала она, хватая его за руку. — Бубба! Бубба посмотрел. И побледнел так, что стал белее мела. — Ничего, — сказал он, и голос его дрожал. — Ничего, мы уберем, мы… — Он схватил её на руки, прижимая к груди. — Держись! Только держись! Он побежал. Он бежал по коридорам замка, перепрыгивая через трещины в полу, через тела, через кристаллы, которые лезли отовсюду. Крафти висела у него на руках, чувствуя, как чёрные нити ползут по её ноге выше, выше, к колену, к бедру. Ей было не больно. Это было страшнее боли — тепло. Странное, приятное тепло, разливающееся по телу, убаюкивающее, обещающее покой. — Не смей засыпать! — кричал Бубба, тряся её. — Не смей! Он выбежал из замка, из двора — и остановился. Площадь была завалена телами. Кристаллы росли из каждого — из глаз, изо ртов, из животов, превращая людей в чудовищные скульптуры, в сад смерти. Над городом стоял чёрный, маслянистый туман, пожирающий свет факелов, пожирающий воздух, пожирающий саму надежду. Кристальные монстры их заметили. — БУББА! — заорала Бобби от ворот. Она стояла там, окружённая горсткой выживших — может, человек тридцать, не больше, — и махала ему рукой. — Сюда! Беги! Бубба побежал через площадь, через дома, уворачиваясь от нападок нечисти. Ноги подкашивались, лёгкие горели, но он бежал. Прижимая к себе Крафти, чувствуя, как её тело становится всё тяжелее, всё холоднее, как чёрные нити уже добрались до пояса, обвивая талию, ползут выше. — Не смей, — шептал он, задыхаясь. — Не смей, слышишь? Ты будешь жить. Ты будешь жить. Крафти открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде не было боли. Только странное, пустое спокойствие. — Бубба, — прошептала она. — Мне… мне не больно. Не… переживай. Он не ответил. Он просто бежал. Ворота. Наконец-то. Бобби схватила Крафти из его рук, передала каким-то женщинам. Её лицо было залито слезами и чёрной жижей, но глаза горели — горели яростью, отчаянием, жизнью. — Все? — выдохнул Бубба, оглядывая толпу. — Это все, кто остался? — Все, кого мы смогли найти, — ответила Бобби, и голос её дрогнул. — Бубба… там… их так много… Он обернулся. Город горел чёрным пламенем. Кристаллы росли из каждого дома, из каждой щели, оплетая Ниту, как гигантский саван. А из этого савана, из тьмы, из чёрного света, к воротам тянулись они. Те, кто ещё минуту назад были людьми. Те, кто шли теперь медленно, неумолимо, как волна. С пустыми глазницами, из которых росли кристаллы. С разорванными ртами, из которых торчали чёрные иглы. С руками, превратившимися в щупальца чёрного льда. — Запечатывайте ворота! — заорал Бубба. — Быстро! Мужчины налегли на створки. Тяжёлые, дубовые, обитые бронзой, они медленно поползли, закрывая город, закрывая ад, закрывая всё, что они потеряли. В последний момент, в последнюю щель, Бубба увидел лицо. Лицо ребёнка — той самой девочки, что вчера просила у Крафти добавки пирога. Она стояла по ту сторону, в чёрном тумане, и из её глаз, из её рта, из её ушей росли кристаллы. Она не плакала. Она просто смотрела. А потом створки сомкнулись. Тишина. Страшнее звука. На мосту, за пределами города, выжившие стояли на коленях. Кто-то молился. Кто-то выл. Кто-то просто сидел, глядя в одну точку, невидящими глазами. Крафти лежала на земле, и три женщины пытались вырезать с поверхности её ноги чёрные нити, которые уже перестали расти, застыли, превратились в тонкие, как волос, кристаллические прожилки под кожей. Она не кричала. Она смотрела в небо и молчала. Её глаза были открыты, но в них не было ничего. Бобби стояла на краю моста, глядя на город. На свой город. На свою Ниту. Которая теперь была не городом, а надгробием. Бубба подошёл к ней, шатаясь, и встал рядом. Она ничего не говорила, как и он. Только сжала его руку. Её пальцы дрожали. Позади них, за спинами выживших, умер прежний и начинался новый мир. Мир, в котором не было больше дома. Только пепел, только боль, только тишина. Нита умерла. А они остались жить.***
Они шли всю ночь. Никто не знал, куда идут. Просто прочь — от чёрного зарева, от криков, которые всё ещё звенели в ушах, от города, который больше не был домом. Мост остался позади, потом потянулись поля, потом начался лес — редкий, с мягкой травой под ногами, которая казалась кощунственно нормальной после всего, что они видели. Люди шли молча. Дети не плакали — они притихли, прижавшись к взрослым, и только иногда вздрагивали всем телом без всякой причины. Взрослые не разговаривали — берегли силы или просто не могли выдавить из себя ни слова. Бубба нёс Крафти на руках. Она не весила почти ничего — лёгкая, как ребёнок, — но руки уже затекли, а спина горела огнём. Он нёс и нёс, потому что не мог остановиться, потому что если остановится — упадёт, а если упадёт — уже не встанет. Крафти молчала. Её глаза были открыты, она смотрела на проплывающие над головой ветки, на звёзды, на бледнеющее небо — но не видела ничего. Она была здесь, но её не было. Тонкие чёрные прожилки под кожей на ноге, там, где женщины вырезали кристаллические нити, уже подсохли, превратившись в странный, похожий на татуировку узор. Она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала. Бобби шла рядом, иногда касаясь плеча Крафти, проверяя, дышит ли та вообще. Её собственное лицо было серым от усталости и пепла, въевшегося в шерсть. Она не плакала. Слёзы кончились там, на мосту, когда последняя створка ворот захлопнулась за спинами мёртвых. К утру они вышли на поляну. Достаточно большую, чтобы разместить всех. Достаточно далёкую от города, чтобы не видеть чёрного зарева. — Здесь, — хрипло сказал Бубба, опуская Крафти на мягкую траву. — Останавливаемся. Люди начали оседать прямо там, где стояли. Кто-то попытался развести костёр — нашлись сухие ветки, чьи-то умелые руки высекли искру. Огонь занялся не сразу, но занялся — маленький, робкий, совсем не похожий на тот адский свет, что пожирал их дома. Женщины разделили припасы — то немногое, что успели захватить. Несколько лепёшек, кусок вяленого мяса, фляга с водой. Детям отдали почти всё, взрослые жевали то малое что осталось молча, глядя в землю. Крафти лежала на траве, и кто-то подложил ей под голову свёрнутую куртку. Она не ела. Она смотрела в небо и молчала.***
— Это ведь ты. Голос Буббы прозвучал негромко, но в пасмурной утренней тишине поляны его услышали все. Люди замерли, боясь пошевелиться. Бобби, сидевшая у костра, медленно повернула голову. Её глаза, красные от недосыпа и пепла, смотрели на него без выражения. — Что? — Ты виновата, — повторил Бубба. Он стоял в двух шагах от неё, сжав кулаки, и всё его тело дрожало — от усталости, от гнева, от отчаяния. — Я говорил тебе. Я предупреждал. Кристаллы. Они были опасны. А ты… ты отмахнулась. Сказала, что это подождёт. Что люди счастливы. Что праздник важнее. — Бубба… — Нет, не смей! — рявкнул он, и голос его сорвался на крик. Женщины начали закрывать детям уши, уходя с ними чуть подальше. — Не смей сейчас меня успокаивать! Там, вчера, на празднике, я пришёл к тебе! Я сказал: это серьёзно! А ты… ты посмотрела на меня своими глазами, ты коснулась меня, и я… как я мог тебя послушать! Я просто пошёл и лёг спать, как дурак! А город! А люди! Люди гибли! А я спал, потому что ты… Он не договорил. Захлебнулся словами, сжал челюсть. Бобби встала. Медленно, очень медленно. Подошла к нему вплотную. — Ты думаешь, я не знаю? — спросила она тихо. — Ты думаешь, я не чувствую? Я тоже там была. Я тоже видела, как они умирали. Грэг. Марина. Дети. Те двое, что в саду… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я не знала, Бубба. Я не знала, что это так страшно. Я думала… я думала, это просто камни. — Ты должна была слушать! — закричал он, и слёзы, наконец, брызнули из его глаз. — Ты должна была доверять мне! Я же не враг тебе, я… я пытался спасти всех, а ты… ты меня… ты меня просто в очередной раз проигнорировала, да даже не меня, ты проигнорировала всю ту опасность! Понимаешь? Ты… Замолчал на секунду, затем продолжил: — Что ты сделала? КАК я вообще тебя послушал, а? Ладно ты, но как Я мог так просто взять и успокоиться, проигнорировать реальную угрозу! Что тогда произошло? Когда ты меня коснулась? Ты… сломала меня своим взглядом, своим голосом, и я пошёл и лёг спать, пока мой, нет, пока наш город умирал! Бобби отшатнулась, будто он ударил её. — Что? — выдохнула она. — Что ты несёшь? Я тебя не ломала, я просто… я просто хотела, чтобы ты успокоился… — Ты сделала это! — Он ткнул в неё пальцем, и рука его дрожала. — Ты сделала это тогда, и ты делала это раньше, просто мы не замечали! Ты говоришь — и люди слушают. Не потому, что ты права, а потому, что ты… ты как-то… я не знаю, как это назвать! Но это есть! И из-за этого мы здесь! Да если бы ты со мной ничего не сделала, все было бы совсем иначе! Бобби смотрела на него, и в её глазах появлялось что-то новое. Не гнев. Не обида. Страх. — Я… я не… — начала она, но Бубба перебил: — А теперь посмотри на неё! — Он резко обернулся и указал на Крафти, лежащую на траве. — Посмотри! Она жива? Да? А где она? Где Крафти, которую мы знали? Которая смеялась, рисовала, пекла нам пироги? Её нет! Там пустота! И в городе пустота! И людей больше нет! И это тоже из-за тебя! Если бы мы ушли раньше, если бы я не спал, если бы… — Хватит! Голос Бобби прозвучал резко, как пощёчина. Она стояла, сжав кулаки, и вся дрожала. — Хватит, Бубба. Я слышу. Ты прав. Ты во всём прав. Я виновата. Я всё проебала. Но если ты сейчас продолжишь, я… я не знаю, что сделаю. Просто замолчи. Хотя бы на минуту. Он замолчал. Отвернулся, отошёл к краю поляны, сел на поваленное дерево и уткнулся лицом в ладони. Он сам не понимал как позволил себе так накричать на свою подругу, но где-то там тот знал что ей нужно было услышать эти слова. Чтобы она осознала, выучила урок. Бобби стояла, глядя ему в спину. Потом медленно опустилась на траву, обхватила колени руками и закрыла глаза. Никто не подошёл к ним. Люди сидели поодаль, делая вид, что не слышат, но каждый звук отдавался в их измученных душах новой болью. Крафти лежала и смотрела в небо. По её щеке медленно ползла слеза, но лицо оставалось неподвижным, как у статуи.***
Шум начался не сразу. Сначала просто ропот — тихий, как жужжание потревоженных пчёл. Потом громче. Потом отдельные выкрики. Бубба поднял голову. Бобби открыла глаза. Люди — те самые, кого они вывели, кого спасли, — собирались в кучу у костра, и их лица не выражали благодарности. — Это вы! — закричала женщина, та самая, что вчера танцевала с Бобби на празднике. Её лицо было залито слезами, волосы растрепаны, платье порвано. — Вы должны были нас защитить! Вы же герои! Вы обещали! — Тише, Марта, тише… — попытался успокоить её кто-то, но она оттолкнула удерживающую руку. — Нет! — заорала она. — Мой муж там остался! Мои дети! А они… — она ткнула пальцем в Бобби и Буббу, — они сидят и спорят, кто виноват! А должны были нас спасти! Спасти моих детей! Толпа загудела. Кто-то подхватил: — Правда! Почему вы не предупредили? Вы знали про эти кристаллы? — Вы герои или кто? Легенда говорит, вы нас защитите! — Моя мать там! Моя мать! Бубба встал. Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось с трудом. Он подошёл к толпе и остановился в двух шагах, глядя им в лица. — Тишина, — сказал он негромко, но так, что все замолчали. Он обвёл их взглядом — усталым, красным, полным боли. — Вы хотите знать, почему мы не защитили? — спросил он. — Я скажу. Потому что мы не боги. Мы такие же, как вы. Мы тоже спим, едим, боимся. Мы тоже умираем. Я пытался предупредить. Я говорил Бобби… Но кто меня слушал? — Он горько усмехнулся. — Никто. Потому что был праздник. Потому что новые земли. Потому что всё хорошо. — Но вы же герои! — выкрикнул кто-то из толпы. — Легенда говорит… — Да нахер эту вашу легенду! — рявкнул Бубба, и впервые в его голосе прорезалась настоящая, животная ярость. — Легенда — что за сказки! А мы живые люди! Мы не умеем останавливать чёрные кристаллы, которые растут из стен! Мы не умеем воскрешать мёртвых! Мы можем только бежать и пытаться выжить! И мы это сделали! Мы вывели вас! Мы спасли тех, кого смогли! А теперь вы хотите обвинить нас в том, что мы не боги? Толпа притихла. Кто-то опустил глаза, кто-то отвернулся, но в их взглядах всё ещё читалась обида, боль, непонимание. — Мы потеряли столько же, сколько и вы, — тихо добавил Бубба. — Может, больше. Так что не надо… не надо тыкать в нас пальцем. Мы сделали всё, что могли. Он замолчал и отвернулся, собираясь уйти обратно, к своему поваленному дереву. Но не успел. Бобби вышла вперёд. Она шла медленно, но в каждом её шаге чувствовалась такая сила, такая мощь, что люди расступались сами, не понимая, почему. Она остановилась перед толпой. Посмотрела на них — на эти измученные, заплаканные, злые лица. — Вы… — начала она, и голос её был тих, но от него по коже побежали мурашки. — Да как вы смеете? Толпа замерла. — Вы сейчас смеете обвинять нас? — повторила она, и голос её зазвенел, наливаясь силой. — Мы вытаскивали вас из домов, пока они горели! Мы тащили ваших детей на руках! Мы вырезали кристаллы из тел ваших близких! Мы спасали вас, плевав на то, что сами могла сдохнуть! А вы… вы стоите тут и спрашиваете, почему мы не защитили? Она шагнула ближе, и люди отшатнулись. — Мы не боги, — сказала Бобби, и каждое её слово звенело в лесной тишине, как камень упавший в воду. — Но мы сделали то, что никто другой не сделал. Мы вывели вас. Мы спасли вас. И если вы сейчас не замолчите и не начнёте думать, как выживать дальше, — последние слова прозвенели особенно громко, но в следующую секунду голос вдруг стал тихим, почти ласковым, но от этого ещё более страшным, — я пожалею, что вообще это сделала. Она замолчала. В этой тишине произошло что-то странное. Лица людей, только что искажённые гневом и обидой, вдруг разгладились. Глаза потускнели, плечи опустились. Они смотрели на Бобби — в их взглядах не было больше злости. Только пустота. Только покорность. — Мы… мы не хотели, — пробормотал кто-то. — Простите нас, — сказала женщина, та самая Марта, и по её щеке покатилась слеза. — Мы не подумали. — Да, — подхватили другие. — Вы правы. Вы спасли нас. Простите. Они расходились медленно, как во сне, возвращаясь к костру, к своим местам, к своим детям. И ни один больше не поднял головы, не посмотрел на Бобби с прежней злостью. Бобби стояла, глядя им вслед, и вдруг её руки задрожали. — Что… — выдохнула она. — Что это было? Она обернулась к Буббе. Он смотрел на неё — не с гневом, не с обидой. С холодным, изучающим интересом, от которого по спине побежали мурашки. — Ты не знаешь? — спросил он тихо. — Нет! — почти выкрикнула она. — Я просто… я просто сказала им правду. Я не хотела… я не делала ничего особенного! — Ты сделала, — сказал Бубба. — Ты сделала то же, что и со мной вчера. Ты сказала — и они послушали. Не потому, что ты права. А потому, что… ты заставляешь слушать. Насильно. Бобби покачала головой, отступая: — Нет. Этого не может быть. Я не… я не умею такого. — Значит ты не умеешь сознательно, — поправил он. — Но это в тебе есть. Я видел это вчера. Я чувствовал это на себе. А теперь видели все. Она замолчала. Сжала руки в кулаки, потом разжала. Посмотрела на свои ладони — обычные, в царапинах, в грязи, в засохшей крови. — Что со мной? — прошептала она. Бубба подошёл ближе. Опустился на траву рядом с ней, жестом приглашая сесть. — Не знаю, — сказал он устало. — Но нам придётся это выяснить. Потому что если ты можешь так влиять на людей… это либо наш главный козырь, либо наша главная опасность. Бобби села. Долго молчала, глядя на затухающий костёр. — Я не хочу такой силы, — сказала она наконец. — Я не хочу, чтобы люди слушали меня, потому что я их заставляю. Я хочу, чтобы они слушали, потому что я права, потому что они сами готовы слушать. — Я знаю, — тихо ответил Бубба. — Но у нас нет выбора. Мы потеряли всё. Нам нужно строить новое. И если у тебя есть дар, который поможет нам выжить… мы должны его использовать. Аккуратно. Осторожно. Но использовать. Она подняла на него глаза: — Ты не боишься меня? Он помолчал. Потом честно ответил: — Боюсь. Но боюсь не тебя. Боюсь того, что мы не справимся. Сейчас на нас сразу столько взвалилось. Я невольно вспоминаю те времена когда я самый первый здесь очнулся и почти с нуля начал строить цивилизацию. А ты… ты нужна нам. Всем нам. Даже такая. Крафти, лежащая на траве, вдруг пошевелилась. Медленно, очень медленно, она повернула голову в их сторону. Её губы чуть дрогнули, но ни звука не вырвалось. Бобби перехватила её взгляд — пустой, отсутствующий, — и сжалась. — Что с ней? — спросила она шёпотом. Бубба покачал головой: — Не знаю. Она не говорит с того момента, как я вытащил её из мастерской. Я боюсь, что та часть её, которая была Крафти… она осталась там. В городе. Бобби закрыла глаза. — Мы должны идти дальше, — сказала она после долгой паузы. — Найти место. Построить новое убежище. Людям нужна крыша над головой, еда, вода. Им нужно… им нужно во что-то верить. — Ты предлагаешь стать тем, во что они будут верить? — спросил Бубба. Она долго молчала. Потом открыла глаза и посмотрела на него — и в этом взгляде не было больше прежней мягкости. Только сталь. — Я предлагаю сделать всё, чтобы они выжили. А как это будет называться… разберёмся потом. Они верят в легенду? Хорошо, подыграем. Бубба кивнул. Устало, но согласно. — Тогда нам нужно идти на восток, — сказал он. — Я помню, там есть холмы. Пещеры. Можно укрыться на первое время. А потом посмотрим. — Потом построим город, — закончила за него Бобби. — Новый. Который не упадёт. Они сидели у костра, глядя на догорающие угли, и за их спинами медленно поднимался рассвет, распогодилось, небо стало чистым. Первый рассвет нового мира. Ниты больше не было. Но были они. Были выжившие. Была надежда. И была тайна, которую им только предстояло разгадать.
