За горизонтом: Иная реальность

      

Глава 3. Кусай запретный плод!

«В ней сокрыт и ответ, и запрет»

      Он перестал считать дни где-то на второй неделе. Сначала Кэтнап пытался — ставил палочки на подоконнике, как делают заключенные в ожидании освобождения. Но очень быстро понял, что ждать здесь нечего. Нита не менялась. Вечная ночь за окном, вечная тишина в коридорах, вечное время 3:47 на всех часах города. Палочки он стер. Смысла в них не было.       Теперь дни измерялись иначе: утро, обход, отчет, письмо от Бобби, вечер, дневник, сон. И снова — утро, обход, отчет, письмо, вечер, дневник, сон. Круг, который стал его вселенной.

УТРО

      Он просыпался всегда в одно и то же время — внутренние часы работали безотказно. В комнате было немного темно, но для его кошачьих глаз это не имело значения. Он садился на край кровати, несколько секунд смотрел в одну точку, собирая себя по кускам, потом вставал.       Умывание занимало минуту — вода в кувшине была ледяной, но он привык. Завтрак — лепешка, вчерашняя, чуть черствая, и вода.       Потом одежда. Комбинезон, плащ, сапоги. Клинок в ножны (тот самый, простенький, что дали в первый день). Кулон на шее — тяжелый, холодный.       Выход.

ОБХОД

      Главная улица встречала его той же тишиной, что и месяц назад. Черный мрамор, пустые окна, приоткрытые двери. Он знал здесь каждый камень, каждую трещину, каждую тень.       Первый маршрут — ворота. Проверить, не появились ли следы. Их никогда не было, но Бобби требовала.       — «Ежедневный обход периметра. Фиксировать любые изменения».       Изменений не было. Нита стояла мертвой, как в день его прибытия.       Второй маршрут — жилые кварталы. Он проходил мимо домов, где когда-то жили люди, и старался не заглядывать в окна. В первые дни он заглядывал — и видел внутри застывшую жизнь: стол с миской, в которой еще лежали окаменевшие остатки еды, кровать с одеялом, детские игрушки на полу. Это было невыносимо. Теперь он смотрел только на дорогу.       Но иногда, когда никто не видел (а кто мог его здесь видеть?), он останавливался и доставал дневник. Записывал коротко:       «День семнадцатый. Проходил мимо дома с голубой дверью. В окне — детская кроватка. Там до сих пор лежит игрушечный заяц. Интересно, кому он принадлежал?»       Прятал дневник обратно под плащ и шел дальше.       Третий маршрут — сад. Окаменевшие деревья, стеклянные цветы, перламутровые дорожки. Самое красивое место в мертвом городе. И самое страшное. Здесь тишина чувствовалась физически — как холод, как давление, как чужая ладонь на горле. Он садился на край застывшего фонтана ровно на пять минут. Смотрел на мраморные ветви, на замершие навечно листья. И думал. Думал о том, что этот город был живым, что здесь смеялись дети, что здесь любили, ссорились, мечтали. А теперь — только он, фиолетовый кот, и тишина.       Когда-то, на пятый день, он поймал себя на том, что разговаривает с деревьями. Не вслух — мысленно. Рассказывает им о своей прошлой жизни, о приюте, о Прототипе. Деревья молчат. Хорошие слушатели.       ... «День двадцать третий. Сегодня рассказал дереву у фонтана о Теодоре. О том, каково это — быть игрушкой в руках того, кого считаешь богом. Дерево не ответило. Но мне показалось, что оно слушало».       Потом — цитадель. Внутренний двор, лестницы, коридоры. Он проверял каждый этаж, каждую дверь. Никто не входил. Никто не выходил. Нита хранила свои тайны.

ОТЧЕТ

      К полудню он возвращался в свою комнату. Доставал пергамент, перьевую ручку, чернила. Писал коротко, сухо, по делу. Никакой лирики, только факты.       «День сорок четвертый. Обход выполнен. Восточные ворота — без изменений. Жилые кварталы — без изменений. Сад — без изменений. Угроз не обнаружено. Припасов осталось на три дня. Хранитель Ниты».       Сегодня он дописал и замер, глядя на пустую строчку внизу. Раньше он позволял себе добавлять маленькие наблюдения — о неестественном шуме, о тенях, которые видит краем глаза. Бобби никогда не отвечала на них, но он знал, что она читает.       Сегодня он хотел спросить. Спросить о том, что его действительно мучило. Но передумал. Вместо этого свернул пергамент, завязал красной ниткой и убрал в специальный футляр для писем. Потом открыл дневник.       «День сорок четвертый. Сегодня опять хотел спросить ее о Ните. О том, что здесь случилось. Почему она молчит? Мы же союзники. Она называет меня "хранителем". Но хранитель имеет право знать, что он охраняет. Или нет?»       Захлопнул дневник, спрятал под подушку. Взял футляр с отчетом и вышел.

ПИСЬМО БОББИ

      Курьер ждал у ворот. Маленький человечек с усталым лицом и вечно слезящимися глазами — видимо, дорога давалась ему тяжело. Звали его Тим.       — Господин Нюк! — обрадовался он, завидев Кэтнапа. — А я уж думал, сегодня опоздаете. Ветра сильные, лошадь еле идет.       Кэтнап кивнул, протянул футляр с отчетом. Тим принял его, бережно убрал в сумку и протянул Кэтнапу два предмета: сложенную газету и плотный конверт из хорошей бумаги, запечатанный сургучной печатью с оттиском сердца.       — Держите.       Кэтнап взял конверт, повертел в руках. Печать была целой. Он спрятал письмо и газету под плащ, кивнул на прощание и пошел обратно.       В цитадели, в своей комнате, он сел за стол, зажег свечу и аккуратно сломал печать. Письмо было написано тем же твердым, размашистым почерком, что и всегда. Но сегодня строки другие. Не холодные, не приказные. Почти... теплые.       «Кэтнап,       Спасибо за отчет. Читаю каждый день — это единственное, что напоминает мне, что в Ните еще есть жизнь. Даже такая странная.       Ты спрашивал про библиотеку в прошлом письме. Про стуки, шумы. Я не знаю, что это. В Ните много всего, чего я не знаю. Если станет опасно — уходи. Если непонятно — наблюдай. Если страшно — пиши. Я не обещаю, что отвечу на все вопросы, но я прочитаю.       У нас тут дожди. Странные, теплые, совсем не похожие на те, что были в Ните. Люди радуются — урожай будет хороший. Я сижу в своей башне, смотрю на капли на стекле и думаю: интересно, а в Ните идет дождь? Наверное, нет. Там ведь вечная ночь, вечно одна погода.       Береги себя. И не забывай есть. Твои отчеты становятся короче, когда ты голоден — я замечаю.       Бобби.       P.S. В газете сегодня интересная статья о птицах, которые прилетели с юга. Прочитай. Там красиво их описывают».       Кэтнап перечитал письмо дважды. Потом третий раз, медленнее.       Он не знал, что чувствовать. Тепло? Недоверие? Странную смесь того и другого?       «Она волнуется, что я голоден, — записал он в дневнике в тот вечер. — Пишет про дождь и птиц. Как будто мы... как будто мы друзья. Или она просто очень хорошая актриса. Но если это игра — зачем? Чего ей от меня нужно? Я сижу в мертвом городе и пишу отчеты. Какая ей с этого выгода?       Может, она действительно... нет. Нельзя доверять. Прототип поначалу тоже был добр ко мне».       Он закрыл дневник, задул свечу и долго лежал в темноте, глядя в потолок.

ВЕЧЕР

      Каждый вечер, после того как отчет был отправлен, наступало самое тяжелое время.       В первые дни он пытался исследовать город. Заходил в дома, листал окаменевшие книги, рассматривал вещи. Было жутко, но интересно. Потом интерес прошел. Осталась только пустота.       Он пробовал читать — в одной из комнат нашел несколько уцелевших свитков. Философия, история, поэзия. Слова казались мертвыми, как и все вокруг. Он закрывал книгу через пару страниц. Он пробовал рисовать — углем на стенах. Получалось плохо, но хотя бы занимало время. На стене в дальней комнате появился корявый рисунок: солнце, дерево, три фигурки. Он сам не знал, зачем это нарисовал. Он пробовал медитировать — сидел в позе лотоса, пытался очистить разум. Не получалось. Мысли лезли, как тараканы.       Чаще всего он просто сидел у окна, смотрел на вечную ночь и писал.

ДНЕВНИК (ЗАПИСИ РАЗНЫХ ДНЕЙ)

      «День девятый. Сегодня нашел детскую. Там были игрушки. Много. Я просидел там час, просто глядя на них. Интересно, у меня когда-нибудь были игрушки? Я не помню. Мало что помню из приюта. Потом была только фабрика. И Прототип».       «День пятнадцатый. Бобби сегодня написала: "Иногда я мечтаю о твоей тишине". Глупая. Она не знает, что тишина бывает разной. Ее тишина — это покой. Моя — словно крик, который никто не слышит».       «День двадцать второй. Приснился сон. Впервые за долгое время. Мне снилось, что я снова в приюте, но вместо Прототипа там была Бобби. Она сидела на троне из роз и смотрела на меня. Я спросил: "Ты тоже меня убьешь?" Она засмеялась и сказала: "Нет". Проснулся и долго не мог понять, странный это сон или страшный».       «День двадцать восьмой. Сегодня в газете написали, что в Кендро построили новый фонтан. В честь "героев". Наверное, в честь Бобби. Или Пигги. Интересно, а про меня там пишут? Про "Нюка"? Наверное, пишут всякие сказки для детей».       «День тридцать пятый. Бобби сегодня спросила, не скучно ли мне. Я ответил: "Нет. У меня есть ты и твои письма". Она, наверное, подумала, что это шутка. А это не шутка. Это правда. Ее письма — единственное, что напоминает мне, что я еще жив. Что где-то есть кто-то, кто помнит обо мне. Даже если я ей не верю. Даже если она мне не верит».       «День сорок первый. Сегодня порыв ветра сбросил камень со стены. Я чуть не закричал. Сердце колотилось сильно. Потом сидел и смеялся над собой. Я — убийца, которого боялся весь приют. А теперь я сам боюсь камней».       «День сорок четвертый. Завтра пойду в библиотеку. Решил. Хватит прятаться. Бобби не отвечает на мои вопросы — значит, ответы нужно искать самому. Что может случиться? Я уже мертв. По крайней мере, один раз уже умирал. А может и два, не помню как тогда стал плюшевым монстром».       

СЕГОДНЯ. ПЕРЕД БИБЛИОТЕКОЙ

      Кэтнап постоял еще минуту, глядя на библиотеку. В руке он сжимал сегодняшнее письмо от Бобби — короткое, но теплое, как и все последние.       «Кэтнап,       Сегодня во сне видела Ниту. Не такую, как сейчас, — живую. Там был праздник, люди танцевали на площади, и кто-то играл на флейте. Я проснулась и долго не могла понять, где я.       Странно, правда? Я не была там более сотни лет, а она мне снится. Наверное, это значит, что часть меня там навсегда осталась.       Береги ее, ладно? Город. Даже мертвый.       Бобби».       Он убрал письмо под плащ, рядом с дневником. Медленно, будто тело сопротивлялось решению, развернулся и пошел не к цитадели, а в совершенно другую сторону. Впервые за сорок пять дней он нарушил рутину.       Он поднимался по каменным ступеням, с каждым шагом сердце билось все чаще. Не от страха — от предчувствия.       Массивное здание из темного камня, с высокими витражными окнами, в которых даже в вечной ночи угадывались когда-то яркие краски. Двери — тяжелые, дубовые, — были приоткрыты. Как и все двери в Ните.       Он толкнул створку. Она поддалась без звука. Внутри было темно, но для его глаз этого хватало. Он вошел. Запах ударил в нос сразу — старый пергамент, пыль, воск и еще что-то неуловимое, похожее на сухие цветы. Воздух был плотным, почти осязаемым.       Перед ним расстилался огромный зал. Стеллажи уходили вверх на несколько этажей, теряясь в темноте. Между ними вились узкие лестницы, некоторые каменные, некоторые деревянные, скрипучие. Свет проникал сквозь витражи — тусклый, призрачный, окрашенный в синие и фиолетовые тона. На полу мозаика. Когда-то она изображала сцену из жизни города: люди, дома, деревья. Теперь от нее остались только осколки, но кое-где еще угадывались фрагменты.       Библиотека встретила его тишиной. Не той, к которой он привык на улицах Ниты, — давящей, вязкой, почти осязаемой. Здесь тишина была другой: уважительной, что ли. Будто сам воздух знал, что здесь хранятся знания, и не смел их тревожить.       Кэтнап сделал несколько шагов внутрь и остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Высокие сводчатые потолки терялись где-то в темноте. Стеллажи уходили вглубь бесконечными рядами, в их геометрическом порядке чувствовалась какая-то древняя, пугающая гармония. Он достал из-под плаща маленькую масляную лампу — предусмотрительно захватил из цитадели — и зажег. Слабый свет выхватил из темноты ближайшие полки.       Книги. Тысячи книг. Свитки в кожаных и деревянных футлярах. Стопки пергамента, перевязанные лентами. Все это пахло временем — не тленом, не сыростью, а именно временем. Так пахнут вещи, которые существовали всегда и будут существовать вечно.       «День сорок пятый, продолжение, — мысленно начал он формулировать будущую запись в дневнике. — Я в библиотеке. Здесь пахнет. Ну, книгами»       Он двинулся вдоль стеллажей, водя лампой из стороны в сторону, читая названия на корешках. Философские трактаты. Поэтические сборники. Исторические хроники. Руководства по земледелию. Кулинарные книги. Детские сказки.       Детские сказки. Он остановился, провел пальцем по корешкам. "Сказки Ниты для маленьких". "Приключения храброго поросенка". "Как солнце научилось вставать".       Кэтнап усмехнулся. Вытащил одну наугад, пролистнул. Картинки — яркие, цветные, совсем не тронутые временем. Зайцы, белки, смешные птицы. Истории о дружбе, о доброте, о том, что все будет хорошо. «Они верили в это, — подумал он. — Они правда верили, что все будет хорошо»       Он поставил книгу на место и пошел дальше. Чем глубже он заходил, тем серьезнее становились книги. Философия сменялась метафизикой. Метафизика — теологией. Теология — чем-то, для чего у Кэтнапа не было названия. Трактаты о природе времени. Исследования сновидений. Теории о множественности миров. На некоторых корешках стояли символы, которых он никогда не видел. Не буквы, не иероглифы — что-то среднее. От одного взгляда на них начинала болеть голова. «Здесь есть ответы, — подумал он. — На все вопросы, которые я никогда не догадывался задать».       Внезапно где-то в глубине библиотеки раздался звук. Кэтнап замер. Прислушался. Тишина. Потом снова — легкий шорох, будто ветер перелистнул страницу. Но ветра здесь не было. Нита не знала ветра. Только вечную, неподвижную ночь. Он двинулся на звук.       Через три ряда стеллажей, в маленьком закутке, где пол был устлан толстым слоем пыли, он увидел то, что искал.       Свиток. Он лежал на полу, будто только что упал с полки. Рядом — еще несколько, рассыпавшихся веером. Кэтнап поднял лампу выше, осмотрел стеллаж. На верхней полке зияла пустота — именно оттуда, судя по всему, и упал этот свиток. «Почему сейчас? — мелькнула мысль. — Почему именно сегодня?» Он опустился на корточки, поднял свиток. Тонкая кожа, пожелтевшая от времени, перетянутая выцветшей лентой. Ни названия, ни пометок. Только маленькая печать на ленте — полумесяц в окружении звезд.       Кэтнап развязал ленту, развернул свиток. И замер.       Это была Легенда.       Он читал строку за строкой, и с каждым словом внутри него что-то происходило. Холодок пробегал по спине, сменялся жаром, потом снова холодом.       «В час, когда тень поглотит рассвет,       И рухнут опоры ушедших лет,       Явится Зло — не зверь и не дух,       А бездна, что гложет сам Времени слух.              Оно придет без крика, без пламени,       Стирая границы, ломая имена,       Превратит города в молчаливые тени,       Где даже память — лишь пепел и пена.              Но не навеки воцарится мрак:       Восемь сердец разожгут свой знак.       Каждый — искра, каждый — ключ,       К силе, что спит в глубине.              Эрос — любовь, что не знает преград,       Сквозь тьму проведет, не даст отступить назад.              Кронос — время, что зреет в зерне,       Возродит то, что сгинуло в тлене.              Харита — красота, что ранит и лечит,       Взорвет хаос узором, сплетет новый вечер.              Кой — разум, что светит сквозь тучи,       Найдет путь, где другие увидят лишь кручи.              Зефир — ветер, что носит весть,       Соединит разорванное вместе.              Уран — небо, что держит свод,       Укроет тех, кто идти не готов.              Гемер — день, что гонит ночь,       Разбудит спящих, даст силы прочь.              Нюк — ночь, что хранит секрет,       В ней сокрыт и ответ, и запрет.              Когда все восемь встанут плечом к плечу,       Их свет разобьет непроглядную тьму.       Не мечом, не кровью, не грозной ратью —       Единством душ, что стали и закатом, и зарей.              Но помни: если один оступится,       Если страх или гнев в сердце ворвется,       Бездна вздохнет — и мир обернется       Вечным молчанием, где нет никого.              Так гласит Закон, так звучит завет:       Только вместе — спасенье, только вместе — свет.»              Зло... Бездна...       «Эрос — любовь, что не знает преград...» — Бобби. Красная медведица, которая правит Кендро. Которая отправила его сюда. Которая пишет ему письма о дожде и птицах.       «Кронос — время, что зреет в зерне...» — Пигги. Розовая свинка, которая боялась его. Которая приказала его арестовать. Тогда стража назвала ее Кронос.       «Харита — красота, что ранит и лечит...» — Крафти, очевидно. Самая искусная среди восьмерых.       «Кой — разум, что светит сквозь тучи...» — Бубба. Тот самый, с лампочкой на груди.       «Зефир — ветер, что носит весть...» и «Уран — небо, что держит свод...» — тут Кэтнап не мог определиться, где Кикен, а где Хоппи.       «Гемер — день, что гонит ночь...» — ну если день, то Догдей. Тот, кого он пытал. Тот, кто должен ненавидеть его больше всех.       «Нюк — ночь, что хранит секрет,       В ней сокрыт и ответ, и запрет».       Нюк. Ночь. Это он.       Кэтнап перечитал эти строки трижды. Потом еще раз. Пальцы дрожали, и свиток чуть подрагивал в свете лампы.       «Когда все восемь встанут плечом к плечу,       Их свет разобьет непроглядную тьму...»       Восемь. Эрос, Кронос, Харита, Кой, Зефир, Уран, Гемер, Нюк.       Восемь сердец.       Восемь героев.       И он — один из них.       «Не мечом, не кровью, не грозной ратью —       Единством душ...»       — Единством душ, — прошептал он вслух, голос его прозвучал глухо в тишине библиотеки.       Он опустил свиток и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. «Я — Нюк. Ночь. Хранитель секретов. — Мысли ворочались тяжело, как камни. — Я — тот, кто убил их. И я же — тот, кто должен стоять с ними плечом к плечу. Это безумие. Это не может быть правдой».       Он вспомнил лицо Бобби во время допроса. Ее спокойствие. Ее уверенность. Она знала. Она все знала с самого начала.       «Поэтому она не убила меня. Поэтому отправила меня сюда. Потому что легенда — это правда. И я нужен им. Нужен, чтобы победить Зло. Я видел как она с помощью легенды управляла людьми, буквальна выставляла ложь за правду. Но она не делала это беспричинно, теперь я вижу... ведь Нита тоже когда-то жила, да? Я им действительно нужен».       Он горько усмехнулся.       — Зло, которым я сам когда-то был. А может, и есть до сих пор... сам не знаю.       Он свернул свиток, аккуратно перевязал лентой и положил рядом с собой. Потом поднялся и подошел к стеллажу, откуда упал свиток. На полке, рядом с пустотой, стояли другие книги — более новые, более понятные.       Он взял первую попавшуюся. "История Ниты. Том первый: От основания до расцвета".       Открыл. Провалился в чтение.       «Город Нита был основан в первый год после Исхода. Первые поселенцы, ведомые тремя...»       Он читал жадно, проглатывая страницу за страницей. Узнавал описания улиц, по которым ходил каждый день. Узнавал здания, мимо которых проходил. Узнавал имена — Лир, Грэг, Марина, — и понимал, что эти люди действительно существовали. Что они строили этот город своими руками. Что они любили, мечтали, надеялись.       А потом он дошел до последней главы последнего тома — "Первое Пришествие".       «В ночь, когда город праздновал открытие новых земель, из глубин, из-под фундаментов, из самой плоти камня пришла Тьма. Она росла, как грибница, прорастая сквозь стены, сквозь тела, сквозь души. Люди превращались в чудовищ, дома — в гробницы, улицы — в реки черной крови. К утру Нита перестала существовать. Из десяти тысяч жителей выжило менее сотни. Город, который строили поколения, погиб за одну ночь». (вкратце)       Кэтнап захлопнул книгу. Сердце колотилось где-то в горле. Скупые слезы покатились по щекам, ему было не безразлично — он и представить не мог что прошлое здесь было такое трагичное.       «Десять тысяч, — стучало в голове. — Десять тысяч человек. И менее сотни выживших. Бобби, Бубба, Крафти... Они были там. Они видели это. Они потеряли всех».       И вдруг, среди ужаса и боли, всплыла другая мысль: «Откуда здесь эта книга?»       Он замер. «Если Нита погибла в ту ночь... если все, кто мог писать историю, погибли или бежали... откуда здесь эта книга? Кто ее написал? Кто принес? Кто расставил все по полкам?»       Он медленно поднял голову и оглядел бесконечные ряды стеллажей. Тысячи книг. Тысячи свитков. Вся история Ниты, вся культура, все знание — сохраненное, упорядоченное.       «Кто-то был здесь после катастрофы. Кто-то собирал это все. Кто-то приносил книги из других мест, из других городов. Кто-то...» Он не договорил мысль.       Потому что в этот момент где-то в глубине библиотеки снова раздался звук. На этот раз громче. Ближе. Шаги. Кэтнап резко обернулся, выхватывая нож. Лампа качнулась, тени заметались по стенам.       Тишина. Никого. Только стеллажи, книги и тьма. Он постоял минуту, вслушиваясь в тишину. Сердце колотилось где-то в ушах. Потом медленно, очень медленно, убрал нож.       «Нервы, — подумал он. — Просто нервы. Здесь никого нет. Здесь никогда никого не было». Но рука, прятавшая нож обратно в ножны, дрожала.       Он посмотрел на свиток с легендой, на книгу истории, на бесконечные ряды стеллажей. «Здесь есть ответы, — подумал он». И, сам того не замечая, он полез под плащ за дневником.       «День сорок пятый. Библиотека.       Я нашел Легенду. Ту самую, о которой все говорят. Я — Нюк. Ночь. Один из восьми.       Я нашел историю Ниты. Десять тысяч мертвых за одну ночь. Бобби была там. Бубба и Крафти тоже.       Я нашел вопрос, на который нет ответа: кто собрал все эти книги? Кто принес их сюда после катастрофы?       Мне страшно. Потому что здесь кто-то есть. Я не видел его, не слышал, но я чувствую. Чувствую взгляд. Холодный, изучающий, как у ученого над муравейником.       Завтра я вернусь. Потому что ответы нужны мне больше, чем страх.       И да, Бобби... если ты это читаешь (знаю, что нет. Пишу здесь ибо боюсь не напишу тебе ни в одном из следующих писем): твоя Нита была прекрасна. Я видел ее на картинках в книгах. Ты имела право не изливать мне свою душу. И ты имеешь право молчать об этом.       Я не буду спрашивать больше.»       Он спрятал дневник, поднял лампу и медленно, оглядываясь на каждом шагу, пошел к выходу. За его спиной, в самой глубине библиотеки, где не доставал свет его лампы, что-то шевельнулось. Тень отделилась от стены, скользнула между стеллажами и исчезла.       Она наблюдала.       Кэтнап шел к выходу, сжимая в одной руке потухшую лампу, другой придерживая под плащом дневник и свиток с легендой. Шаги гулко отдавались в тишине. Слишком гулко. Слишком одиноко.       Он почти дошел до дверей.       Двери взорвались.       Точнее их вынесло внутрь одним мощным ударом. Тяжелые дубовые створки слетели с петель, грохнулись о каменный пол, подняв тучи пыли. Кэтнап отшатнулся, закашлялся, заслоняя глаза рукой.       В проеме, в клубах пыли и каменной крошки, стояло оно. Монстр.       Кэтнап только что видел таких — в книгах, в историях о Первом Пришествии. Но вживую... вживую это было в тысячу раз страшнее. Существо было выше человека ростом почти в два раза. Его тело, если это можно было назвать телом, состояло из черных, маслянисто блестящих кристаллов. Они росли друг из друга, переплетались, наслаивались, создавая жуткую, асимметричную фигуру. Ни лица, ни глаз, ни рта — только острые грани и пустота.       Однако оно смотрело. Кэтнап чувствовал этот взгляд кожей — холодный, голодный, неживой. Монстр сделал шаг вперед. Кристаллы на его "ногах" скрежетали по камню — звук был такой, будто кто-то разбивал стекло, медленно, методично, с наслаждением. Кэтнап замер. Нет, не замер — окаменел. Страх сковал тело так, что он не мог пошевелить даже пальцем. Нож выпал из ослабевшей руки, звякнул о пол. «Беги», — кричало сознание. — «Беги, дурак!» Но тело не слушалось. Монстр сделал еще шаг. Еще. Он приближался медленно, будто знал, что жертва никуда не денется. Второй шаг. Третий.       И тут Кэтнап услышал звук сзади. Шорох. Быстрый, шуршащий, как змея по песку. Он обернулся: из бокового прохода, из темноты между стеллажами, выходил второй монстр. Такой же, как первый, только меньше размером и с длинными, похожими на щупальца отростками вместо рук. Они тянулись к Кэтнапу, слепо шаря по воздуху, ища теплое, живое, что-то человеческое. Кэтнап оказался между ними. Первый — со стороны входа. Второй — из глубины библиотеки. Выхода не было.       — Черт, — тихо выдохнул он. — Черт, черт, черт...       Адреналин ударил в кровь, и тело наконец сдвинулось с места. Кэтнап рванул вбок, за ближайший стеллаж, прижимаясь спиной к книгам. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, руки тряслись.       Первый монстр повернул голову (если эту глыбу кристаллов можно было назвать головой) в его сторону. Он слышал. Или чувствовал. Или видел каким-то своим, нечеловеческим способом.       Кэтнап лихорадочно огляделся. Рядом, на нижней полке, лежала стопка толстых книг. Он схватил одну, размахнулся и швырнул в противоположную сторону, в темноту. Книга грохнулась о пол, подпрыгнула, раскрылась веером страниц. Монстр дернулся на звук. Сделал шаг в ту сторону. Потом остановился. «Не сработало», — понял Кэтнап. — «Он умнее, чем кажется». Он схватил еще одну книгу. Еще. Швырял их одну за другой — в разные стороны, подальше, громче. Монстры двигались, поворачивались, но не уходили. Они знали, что жертва где-то здесь.       Кэтнап перевел дыхание, выглянул из-за стеллажа. Первый монстр был уже ближе. Намного ближе. Он обходил стеллаж с одной стороны. Второй — с другой. «Они загоняют меня в угол», — понял Кэтнап. — «мне пизда». Он попятился, но сзади была только стена. Книжный стеллаж упирался в каменную кладку — тупик. Первый монстр показался из-за угла. Кристаллы на его "морде" засветились тусклым, внутренним светом — голодным, нетерпеливым. Кэтнап зажмурился.       «Прото... нет... хоть кто-нибудь... ну хоть раз в жизни...» Он не договорил мысль. В этот момент что-то произошло.       Звук. Свист рассекаемого воздуха. И сразу за ним — звон, хруст, и глухой удар чего-то тяжелого о пол. Кэтнап открыл глаза. Первый монстр разлетался на куски. Черные осколки брызнули во все стороны, застучали по стеллажам, по полу, по книгам. В том месте, где только что была его "голова", стояла она.       Высокая фигура в изумрудном платье. В руке — тонкий, чуть изогнутый клинок, матово-серебристый, не отражающий свет. Лезвие было обнажено, и от него в разные стороны разбегались тени. Она не обернулась. Она уже двигалась дальше — быстрее, чем Кэтнап успевал следить взглядом. Платье взметнулось, открывая длинную ногу в разрезе, и в следующую секунду она уже была у второго монстра.       Удар. Еще один. Третий. Второй монстр, наверное, даже не успел понять, что происходит. Его кристаллическое тело развалилось на части с противным хрустом, осколки посыпались градом, застучали по полу, покатились под стеллажи.       Тишина. Только звон в ушах и тяжелое дыхание Кэтнапа.       Фигура в изумрудном платье остановилась. Медленно, очень медленно, она повернулась к нему. В одной руке все еще был обнаженный клинок. Другой рукой она поправила длинные, прямые волосы цвета воронова крыла с синеватым отливом — жест настолько обыденный, что казался кощунственным после того, что только что произошло. Она сделала шаг к Кэтнапу. Он вжался спиной в стеллаж, не в силах пошевелиться. Нож валялся где-то в трех метрах, но дотянуться до него он бы все равно не смог — руки тряслись слишком сильно.        Та осмотрела на него сверху вниз — глаза с чуть вертикальными зрачками, янтарно-желтые, холодные, изучающие. Не говоря ни слова, она вставила клинок обратно в какую-то палку. Раздался тихий щелчок — теперь в руках у нее была просто элегантная трость со змеиным набалдашником.       — Ты в порядке? — спросила она. Голос был низким, спокойным, с легкой хрипотцой. Как будто она спросила о погоде.       Кэтнап открыл рот. Закрыл. Снова открыл.       — К-кто... — выдавил он наконец. — Кто ты?       Женщина чуть склонила голову набок — жест, от которого по спине побежали мурашки.       — Зовут Монимус, — ответила она. — А ты Кэтнап. Или мне лучше называть тебя Нюком?       Он не ответил. Просто смотрел на нее, не в силах поверить, что эта хрупкая, изящная женщина в вечернем платье только что разнесла двух монстров в щепки за три секунды.       Монимус вздохнула — едва заметно, скорее обозначая жест, чем действительно нуждаясь в воздухе.       — У тебя кровь на щеке, — заметила она. — Поцарапался осколком.       Кэтнап машинально поднес руку к лицу. Пальцы стали липкими. Он действительно порезался, и даже не заметил.       — Что... это было? — спросил он, кивая на осколки кристаллов, усеявшие пол.       — Кристальные твари, — ответила Монимус. — Порождения Коррозии. Приходят на живых. Видно, почуяли тебя.       — Меня?       — Ты живой. Дышишь, сердце бьется, тепло выделяешь. Для них ты — как маяк в ночи. — Она помолчала. — Удивительно, что они не пришли раньше. Видимо, городская тишина их сбивала. А сегодня ты нарушил ее.       Кэтнап вспомнил, как швырял книги, как кричал, как грохотали двери.       — Я не знал.       — Ну вот теперь знаешь. — Монимус обвела взглядом разгромленный вход, выбитые двери, осколки на полу. — Хорошая новость: они редко приходят по двое. Обычно охотятся в одиночку. То, что их было два, значит, что ты либо очень теплый, либо очень шумный. — Она снова посмотрела на него. — Скорее второе.       Он не нашел, что ответить. Тот все еще не мог прийти в себя. Только что он был в шаге от смерти. Только что какие-то твари из кристаллов чуть не разорвали его на части. И только что эта странная женщина спасла ему жизнь.       — Зачем? — спросил он хрипло. — Зачем ты спасла меня?       Монимус приподняла бровь:       — А ты предпочел бы умереть?       — Нет, но... ты могла просто не вмешиваться. Наблюдать дальше. Ты же наблюдала, да? Ты знала, что я здесь.       — Знала.       — И ничего не сказала.       — А должна была? — в ее голосе мелькнула тень иронии. — Ты сам пришел. Сам нашел легенду. Сам начал задавать вопросы. Я только... создала условия.       Кэтнап вспомнил упавший свиток:       — Это ты сбросила его?       — Я.       — Зачем?       — Чтобы ты прочитал. Чтобы узнал. Чтобы перестал быть слепым котенком, который ждет указаний от своей хозяйки.       —Она не моя хозяйка...       — Нет? — Монимус склонила голову к другому плечу. — Ты носишь ее кулон. Ты выполняешь ее приказы. Ты пишешь ей письма каждый день. Ты сам ждешь ее писем. Если это не хозяйка, то кто?       Кэтнап открыл рот, чтобы возразить, но понял, что нечего.       — Что тебе нужно? — спросил он вместо этого. — Ты спасла меня. Ты дала мне легенду. Чего ты хочешь?       Она улыбнулась. Улыбка была странной — не теплой, не холодной, а какой-то... древней.       — Просто хочу, чтобы ты задавал правильные вопросы, — ответила она. — Я хочу, чтобы ты искал ответы. Я хочу, чтобы ты перестал быть пешкой и стал игроком.       — Я не понимаю.       — Пока не понимаешь. — Она сделала шаг ближе. — Но поймешь. Если захочешь.       — И что я должен делать?       — Продолжать то, что начал. Исследовать. Изучать. Спрашивать. А я буду помогать. Иногда.       — Помогать? — Кэтнап усмехнулся. — Ты даже не вышла ко мне, пока меня чуть не убили.       — Я вышла ровно в тот момент, когда была нужна. — В ее голосе не было оправдания, только констатация. — Не раньше, не позже. Идеальный момент.       — Ты проверяла меня...       — Да.       — И?       — Ты справился лучше, чем я ожидала. — Она чуть прищурилась. — Ты пытался отвлечь их, а не просто спрятаться. Ты думал. Для существа, которое всю жизнь было только инструментом, это... обнадеживает.       Кэтнап не знал, радоваться этому или обижаться.       — Ну и что теперь? — спросил он.       — Теперь? — Монимус обвела взглядом разгромленный вход, разбитые двери, осколки кристаллов на полу. — Теперь ты возвращаешься в свою цитадель, пишешь отчет Бобби (она любит твои письма, я знаю) и завтра приходишь снова. Если захочешь.       — А ты?       — А я буду здесь. Как всегда. — Она развернулась и пошла вглубь библиотеки, бесшумно скользя между стеллажами. Платье струилось за ней, как темная вода.       — Подожди! — крикнул Кэтнап. — Ты так и не сказала, кто ты. На самом деле.       Она остановилась. Не оборачиваясь, ответила:       — Я — Монимус. Архивариус. Хранительница знаний. И, возможно, твой единственный союзник в этом мертвом городе.       — Союзник? — переспросил он. — С какой стати?       — С такой, что нам обоим нужна правда. Тебе — чтобы понять, кто ты и как жить дальше. Мне — чтобы... — Она помолчала. — Чтобы однажды рассказать ее тем, кто готов слушать.       Монимус развернулась и снова пошла вглубь библиотеки.       — Подожди! — крикнул Кэтнап.       Она остановилась. Не обернулась, но замерла, давая понять, что слушает.       — По-твоему это все? — выдохнул он, пытаясь выровнять дыхание.       — Я уже сказала достаточно.       — Недостаточно. — Кэтнап сделал шаг вперед, перешагивая через осколки кристаллов. — Ты здесь живешь? В моем городе?       Она медленно повернула голову. Профиль — точеный, острый, с длинной шеей — казался вырезанным из слоновой кости.       — В твоем городе? — переспросила она с легкой насмешкой. — Интересно. Бобби сказала тебе, что ты здесь хозяин, и ты поверил?       — Я... — Кэтнап запнулся. — Я здесь отвечаю за порядок. По ее приказу.       — По ее приказу, — эхом повторила Монимус. — Значит, ты не хозяин. Ты — надсмотрщик. Над мертвым городом.       — Какая разница? — огрызнулся он. — Ты здесь чужая. Ты не должна здесь быть.       — О, правда? — Она развернулась к нему полностью. В свете умирающей лампы ее глаза светились янтарем. — И кто меня выгонит? Ты?       Кэтнап машинально схватился за нож, но его нет. Он уже и забыл что утерял его, теперь лишь замер под ее взглядом.       — Попробуй, — тихо сказала она. — Я не причиню тебе вреда. Но если ты обнажишь клинок — я его заберу. И верну, когда одумаешься.       Он сглотнул. Руки дрожали. Она только что разнесла двух монстров за три секунды. Что она сделает с ним?       — Чего ты хочешь? — спросил он хрипло.       — Я уже сказала. Чтобы ты задавал вопросы. Искал ответы. Стал здесь хоть кем-то наконец.       — А тебе-то что с этого?       Монимус помолчала. Потом сделала шаг к нему — медленный, плавный, как танец.       — Я здесь давно, — сказала она. — Очень давно. Я видела, как этот город строили. Я видела, как он погиб. Я собирала книги, свитки, знания — все, что осталось. И все это время я ждала.       — Чего?       — Того, кто захочет узнать правду. Того, кому можно будет ее рассказать. — Она остановилась в трех шагах. — Ты — первый, кто пришел сюда не за едой, не за оружием, не за властью. Ты пришел за знаниями. Это редкость, которая за все время произошла лишь единожды — сегодня.       Кэтнап не нашел, что ответить.       — Слушай, я предлагаю сделку, — продолжила Монимус. — Ты хочешь защищать этот город? Хорошо. Но ты слаб. Ты не умеешь драться. Ты не знаешь, с чем столкнешься. Я научу тебя.       — Научишь?       — Я научу тебя владеть оружием. Я научу тебя понимать этот мир. Я буду давать тебе информацию — ту, что хранится здесь. — Она обвела рукой стеллажи. — А взамен...       — Что?       — Ты не будешь мне мешать. Я останусь здесь. Буду делать то, что делала всегда — собирать знания, наблюдать, ждать. Ты не будешь докладывать Бобби, что я здесь угроза. Ты не будешь пытаться выгнать меня. Ты просто позволишь мне быть.       Кэтнап нахмурился.       — А ты что, угроза?       — Я? — Она улыбнулась странно, почти печально. — Я — самая безопасная вещь в этом городе. Потому что я не хочу власти, не хочу убивать, не хочу править. Я хочу только одного: чтобы знание не умерло. Чтобы, когда все закончится, у кого-то остались ответы.       — Когда все закончится? — переспросил он. — Что значит «когда все закончится»?       — Это долгая история. — Она покачала головой. — Придешь завтра — расскажу. Немного.       — А если я не приду?       — Придешь. — В ее голосе не было сомнения. — Потому что ты хочешь. И потому что без меня ты не выживешь здесь. Сегодняшняя ночь это доказала.       Кэтнап промолчал — она была права.       — Допустим, я согласен, — сказал он наконец. — Но если ты сделаешь что-то, что навредит Ните... или Бобби... я...       — Что? — перебила Монимус мягко. — Убьешь меня? Ты даже нож не смог поднять за весь наш разговор. Хоть раз атаковал бы...       Он сжал челюсть.       — Я научусь.       — Это хороший ответ. — Она кивнула.       Она развернулась и теперь точно ушла в темноту.       — Завтра, Кэтнап, — донеслось уже из глубины. — Приходи, когда выспишься. А может, я сама приду.       Кэтнап хотел огрызнуться, но ее уже не было. Только тишина, разбитые двери, осколки кристаллов и тысяча книг, хранящих ответы. Он постоял минуту, пытаясь успокоить сердце. Потом подобрал с пола свою жалкую лампу, нож, вытер со лба холодный пот и пошел к выходу.       «Союз, — думал он, перешагивая через обломки. — Я заключил союз с тем, о ком даже не знаю, кто она. И это лучший выбор, который у меня был»       У самых дверей он остановился, достал дневник и написал коротко, почти не глядя на страницу:       «День сорок пятый. Библиотека. Монстры. И она. Монимус. Мы договорились. Она учит меня — я не мешаю. Другого выхода не было. Или она, или смерть. Бобби... прости. Я расскажу тебе, наверное...»       Спрятал дневник, вышел. Нита встретила его вечной ночью и тишиной. Все было как всегда, но ничего уже не будет как прежде.

***

      Цитадель Ниты.       Кэтнап вернулся в цитадель, когда вечная ночь Ниты стояла в самом зените. Луна висела неподвижно, заливая мертвый город серебряным светом. Тени были длинными, острыми, как лезвия.       Он поднялся по лестнице, прошел по коридору, толкнул дверь своей комнаты. Внутри было темно и холодно — как всегда. Он зажег новую лампу, поставил на стол и сел. Руки дрожали. Не от страха — от перенапряжения. От того, что адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и противную слабость в мышцах.       Он сидел неподвижно, глядя на огонек лампы, и пытался осознать, что произошло. Монстры. Настоящие монстры. Они хотели его убить. Они почти убили его. И она. Монимус.       «Я научу тебя. Я буду давать тебе информацию. А ты не будешь мне мешать»       Он провел рукой по лицу. Пальцы все еще пахли пылью и почему-то сухими цветами — тем самым запахом, который остался на ее платье, когда она прошла мимо. «Кто ты такая?» — подумал он в сотый раз. — «Откуда ты знаешь про меня? Про Бобби? Про все?» Ответов не было.       Он посмотрел на стол. Там лежал чистый лист пергамента, перьевая ручка, чернильница. Он должен написать отчет Бобби. Каждый день — обязательно. Он взял перо, обмакнул в чернила. Остановился. «Что ей писать?»       «Дорогая Бобби, сегодня меня чуть не сожрали монстры, но потом появилась странная женщина в зеленом платье, которая разнесла их в щепки, а теперь мы с ней договорились, что она будет меня учить, а я не буду тебе о ней рассказывать. Как дела?»       Он усмехнулся. Бобби бы не оценила. Отложил перо, достал из-под плаща дневник — тот самый, в черной кожаной обложке. Писать в дневнике было легче. Здесь не нужно было врать. Здесь можно было просто быть собой.       «День сорок четвертый. Ночь. Только что вернулся из библиотеки.       Я не знаю, с чего начать. Наверное, с главного: я был в шаге от смерти. В библиотеку пришли монстры. Кристальные твари. Двое. Они загнали меня в угол, и, если бы не она — меня бы уже не было.       Ее зовут Монимус. Она появилась из темноты и убила обоих за пару секунд. Я даже не успел испугаться — просто стоял и смотрел, как кристаллы разлетаются осколками.       Она странная. Очень странная. Глаза — с такими зрачками, почти как у змеи. Платье — длинное, зеленое, как старая медь. Говорит тихо, но так, что мурашки по коже. И она знает обо мне все. Про то, что я был орудием. Про письма Бобби. Я спросил, кто она. Она сказала: «Архивариус. Хранительница знаний». И все.       Мы договорились. Она будет учить меня драться. Будет рассказывать об этом мире. А я не буду ей мешать жить в библиотеке. Потому что она не угроза. Она могла убить меня в любой момент — но не убила. Наоборот, спасла.       Я не знаю, правильно ли поступаю. Но выбора нет. Если я хочу выжить здесь, мне нужен кто-то, кто сильнее. Кто-то, кто знает.       А еще я нашел легенду. Полностью. Ту самую, о которой все говорят. Я — Нюк. Ночь. Один из восьми. Бобби — Эрос. Пигги — Кронос. Крафти — Харита. Бубба — Кой. Догдей — Гемер. И еще двое, с которыми я не могу определиться — Зефир и Уран. Восемь сердец. Восемь героев. И я среди них. Я не знаю, что с этим делать. Но, кажется, это важно.       Завтра начну учиться жить по-новому».       Он закрыл дневник, убрал под подушку. Посидел еще минуту, глядя на пустой лист отчета. «Она просила не писать, что она угроза, — подумал он. — Я и не буду. Напишу просто правду. Как есть. Без прикрас, но и без паники» Он взял перо и начал писать.       «День сорок пятый. Обход выполнен. Восточные ворота — без изменений. Жилые кварталы — без изменений. Сад — без изменений.       Дополнительно: сегодня при обследовании библиотеки обнаружил присутствие неизвестной, называющей себя Монимус. Утверждает, что находится здесь давно, где-то с начала истории Ниты, занимается сбором и хранением знаний. При мне отразила нападение двух кристальных монстров, говорит что это порождения Коррозии. Агрессии не проявляла, угрозы не представляет. Предложила обучить меня базовым навыкам боя для более эффективной защиты города. Согласился, так как текущая боевая подготовка недостаточна, если бы не она, эти монстры бы меня убили.       Прошу прислать новую лампу — старую разбил во время инцидента.       Хранитель Ниты».       Он перечитал написанное. Коротко. По делу. Никаких оценок, никаких эмоций. Просто факты. «Так будет правильно, — решил он. — Она имеет право знать. А я имею право не врать» Свернул пергамент, завязал красной ниткой.       В темноте перед глазами все еще стояли кристаллы, растущие из пола, и янтарные глаза с вертикальными зрачками. «Кто ты, Монимус?» Ответа не было.

***

      Кэтнап ждал у ворот, когда небо где-то там вдалеке начало багроветь. В Ните вечная ночь, но за пределами города солнце все еще садилось — и его последние лучи золотили кончики облаков, делая их вид более привычным.       Он сжимал в руке свиток с отчетом. В кармане плаща лежал дневник. Вдалеке показалась повозка. Маленькая, запряженная одной лошадью, она медленно ползла по каменному мосту, громыхая колесами по плитам.       Кэтнап узнал курьера. Тот же, что и всегда — молодой парень с вечно взлохмаченными волосами и красными от недосыпа глазами. Тим. Повозка остановилась у ворот. Тим спрыгнул на землю, потянулся, хрустнув спиной, и улыбнулся Кэтнапу:       — Господин Нюк! С добрым вечером! Или с доброй ночью? Тут у вас не поймешь.       — С вечером, — коротко ответил Кэтнап, протягивая отчет.       Тим принял свиток, бережно убрал в сумку и полез в повозку за припасами. Кэтнап ждал, краем глаза наблюдая за привычными движениями: мешки с чем-то, связка сушеной рыбы, кувшин с водой, новые свечи...       — О, чуть не забыл! — Тим хлопнул себя по лбу. — Письмо от Архонтессы! И газета свежая, сегодняшний выпуск.       Он полез за пазуху и начал шарить, доставая то платок, то какие-то бумажки. И вдруг из его рук выскользнул фиолетовый платочек.       Тот самый.       Тим охнул, нагнулся, быстро поднял его, отряхнул от пыли и уже хотел сунуть обратно, но Кэтнап остановил его взглядом.       — Это... — начал он. — Тот самый?       Тим замер. Потом медленно, будто боясь спугнуть, кивнул.       — Да, господин Нюк. Моя дочка... она так и хранит его над кроватью. Каждый вечер смотрит на него.       Кэтнап смотрел на платок. Фиолетовый, с вышитой золотой нитью кошачьей мордочкой. В углу — пустое место, где должна быть подпись. Он вспомнил тот день. Свой первый день в Ните. Как был зол, растерян, напуган. Как отказался расписываться. «Как давно это было, — подумал он. — И как много изменилось»       — Дай сюда, — сказал он.       Тим не поверил сначала. Просто стоял, хлопая глазами.       — Давай, — повторил Кэтнап мягче.       Тим протянул платок дрожащей рукой. Кэтнап достал из-под плаща свою перьевую ручку. Присел на корточки, положил платок на колено и аккуратно вывел свое имя: Кэтнап. Рядом, чуть подумав, добавил: Нюк. Хранитель Ниты. Расправил платок, посмотрел на свою работу. Буквы получились кривоватыми — не привык писать на ткани, — но даже так получилось вполне сносно.       — Держи, — сказал он, протягивая платок обратно.       Тим принял его так, будто это была не тряпочка, а величайшая драгоценность. Глаза его блестели.       — Спасибо, господин Нюк! — выдохнул он. — Спасибо! Дочка... она будет так рада! Она...       — Ладно, — перебил Кэтнап, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Давай письмо и газету. И припасы. Мне еще делами заниматься.       — Да, да, конечно! — Тим засуетился, протягивая конверт, газету и мешки. — Вот, держите. Тут рыба, свечи, как обычно.       — Хорошо, — кивнул он.       Тим уже забирался в повозку, но на секунду замер.       — Господин Нюк... — сказал он вдруг тише, серьезнее. — А правда, что там, в городе... что-то есть? Ну, кроме вас? Люди говорят разное... про монстров, про тьму... Дочка моя переживает. Говорит: «Папа, а Нюку там не страшно одному?» Кэтнап посмотрел на него. В глазах курьера был не праздный интерес — настоящая, живая тревога.       — Ответить не могу. Нельзя.       — Да-да, знаю, конечно, — смутился парень, как школьник перед строгой учительницей, — извините...       Уже хотел тронуться, но Кэтнап сказал быстрее:       — Скажи дочке, — ответил он медленно, — что Нюк не один. И что ему не страшно.       Тим кивнул, улыбнулся — уже спокойнее — и дернул поводья.       — Счастливо оставаться, господин Нюк!       Повозка тронулась, загремела колесами по мосту, и через несколько минут скрылась в вечерних сумерках. Кэтнап остался один у ворот. В одной руке — мешки с припасами, в другой — письмо Бобби. Он разорвал конверт, развернул листок.       «Кэтнап,       Сегодня был странный день. Проснулась утром и поняла, что не помню своего сна. Только ощущение — теплое, спокойное, как будто я где-то далеко отсюда гуляла по полю. Наверное, это Нита мне снилась. Странно, да? Я почти не думаю о ней днем — слишком много дел, — а ночью она приходит.       Догдей сегодня был сам не свой. Все смотрел на карту Ниты, которую я храню в кабинете. Я спросила, о чем думает. Он не ответил. Я не стала спрашивать более. Мы оба знаем, о чем он.       Пигги испекла пирог с яблоками. Принесла мне кусок, села рядом и сказала: «Бобби, а если бы можно было все вернуть — ты бы что изменила?» Я ответила: «Все». Она вздохнула и ушла. Мы редко говорим о прошлом. Слишком больно.       А ты как там? Пиши. Я жду.       Бобби».       Кэтнап перечитал письмо дважды. «Догдей сегодня был сам не свой. Все смотрел на карту Ниты, которую я храню в кабинете.», — повторил он про себя. — «Интересно, это он обо мне думает? О том, почему я до сих пор жив?»       Он убрал письмо под плащ, рядом с дневником. Взял припасы, газету. И пошел обратно в цитадель. По дороге достал дневник, быстро нацарапал:       «День сорок пятый. Вечер.       Отправил отчет. Написал про Монимус. Честно, без прикрас. Надеюсь, Бобби поймет правильно.       Сегодня расписался на платке для дочки Тима. Сам не знаю, зачем. Наверное, потому что... потому что она верит. В меня. В героя. И Тим верит. А я даже не знаю, кто я на самом деле.       Бобби написала про Догдея. Интересно, он думает обо мне? О том, почему я жив? О том, имею ли я право здесь находиться? Я и сам себе эти вопросы задаю.       Завтра — встреча с Монимус. Надеюсь, она не убьет меня случайно. И надеюсь, что Бобби не прикажет меня убить, когда прочитает мой отчет. Хотя... она ведь сама просила писать правду. Я и написал.       Посмотрим».       Он спрятал дневник и пошел дальше. Впереди был новый день.

***

      Следующий день. Утро.       Кэтнап проснулся с первым внутренним толчком — как всегда. Он сел на кровати и несколько секунд просто смотрел в стену, собирая мысли в кучу. «Вчера. Библиотека. Монстры. Монимус». Вчерашний день казался сном. Слишком странным, слишком страшным, чтобы быть правдой. Но осколки кристаллов, которые он вытряхнул из сапог перед сном, доказывали обратное.       Он встал, умылся, оделся. Проверил нож — тот самый, что нашел под стеллажом перед уходом. Монимус, уходя, даже не обернулась, но он готов поклясться, что она специально подвинула его поближе к выходу. «Зачем? — подумал он тогда. — Хотела, чтобы я нашел? Или просто случайно?» Завтрак — лепешка, вода. Потом выход.       Он открыл дверь цитадели и замер. Она стояла у входа, прислонившись спиной к каменной стене, и рассматривала свои ногти — длинные, ухоженные. На ней было то же изумрудное платье, что и вчера, — безупречное, будто она и вовсе не ночевала в библиотеке.       Монимус подняла глаза и чуть улыбнулась — одними уголками губ.       — Доброе утро, — сказала она. — Выспался?       Кэтнап моргнул. Потом еще раз.       — Ты здесь всю ночь стояла?       — Нет, конечно. — Она отлепилась от стены и поправила платье. — Я пришла полчаса назад. Решила, что будет вежливо встретить тебя, а не вламываться в цитадель.       — Но зачем?       — Затем, что мы вчера договорились. Ты забыл?       — Мы договорились, что ты меня научишь. Не что ты будешь меня встречать по утрам.       — Я считаю, что это одно и то же. — Она сделала шаг вперед, и Кэтнап машинально отступил. — Я подумала: пока ты делаешь свой знаменитый обход, я могу тебя сопровождать. На случай, если снова появятся кристальные твари. Ты же не хочешь повторить вчерашнее?       Он сглотнул. Вчерашнее он точно не хотел повторять.       — Я... — начал он, но она перебила:       — Не бойся, я не буду мешать. Просто пойду рядом. Буду молчать, если хочешь. Или разговаривать, если захочешь. — Она чуть склонила голову. — Ты же сам сказал, что тебе нужна защита.       — Я сказал, что мне нужно обучение.       — Обучение без защиты — это самоубийство. — Она пожала плечами — жест удивительно человеческий для нее. — Так что я предлагаю совместить. Ты делаешь обход, я смотрю по сторонам. Заодно, может, и поговорим.       Кэтнап смотрел на нее и пытался понять, чего она на самом деле хочет. Но ее лицо было непроницаемым — спокойным, чуть насмешливым, но не враждебным.       — Ладно, — сказал он наконец. — Пошли.       Она кивнула и двинулась рядом — бесшумно, как тень. Платье струилось за ней, и в полумраке вечной ночи казалось, что она не идет, а плывет над камнями.       Первый маршрут — ворота.       Они шли по главной улице, и Кэтнап ловил себя на том, что то и дело косится на свою спутницу. Она шагала ровно, не отставая, не обгоняя, и рассматривала город с таким видом, будто видела его впервые.       — Ты правда здесь все время была? — спросил он, не выдержав молчания.       — Правда.       — И никогда не выходила? Ни к воротам, ни в город?       — Выходила. Иногда. — Она провела пальцем по стене одного из домов, стирая пыль. — Но чаще сидела в библиотеке. Там спокойнее.       — И ты никогда не хотела... ну, не знаю. Уйти? В Кендро, например?       Монимус чуть улыбнулась.       — Зачем?       — Ну... там люди. Жизнь. А здесь только мертвые камни.       — Люди, — повторила она задумчиво. — Знаешь, Кэтнап, люди — это шумно. Они постоянно что-то требуют, хотят внимания. А я... я не очень люблю шум.       — А что ты любишь?       — Тишину. Книги. Знания. — Она посмотрела на него в упор. — И наблюдательность. Например, я заметила, что ты сегодня не завтракал как следует. Лепешка и вода — это не еда для того, кто собирается драться.       Кэтнап поперхнулся воздухом.       — Откуда ты...       — Я видела, как ты жевал, когда выходил. У тебя крошка на плаще осталась. — Она кивнула на его плечо. — С левой стороны.       Он машинально стряхнул несуществующую крошку и почувствовал себя глупо.       — Ты следишь за всем? — спросил он раздраженно.       — За всем, — Она улыбнулась — на этот раз чуть теплее. — Это полезно. Особенно когда вокруг монстры.       Второй маршрут — жилые кварталы.       Они проходили мимо домов с пустыми окнами, и Кэтнап заметил, что Монимус смотрит на них не с ужасом, не с грустью, а с каким-то странным... уважением?       — Ты знала этих людей? — спросил он.       — Некоторых. — Она остановилась у дома с голубой дверью — того самого, где он видел детскую кроватку. — Здесь жила семья пекаря. Муж, жена, трое детей. Он каждое утро вставал в четыре утра, чтобы замесить тесто. Она пекла пироги. Дети бегали по улицам и продавали их прохожим.       Кэтнап смотрел на нее, не веря.       — Ты помнишь это?       — Я помню все, — просто ответила она. — Это моя работа. Помнить.       — Но зачем? Зачем тебе помнить чужих людей?       Она повернулась к нему, и в ее глазах мелькнуло что-то — не боль, не грусть, а что-то другое. Усталость? Тоска?       — Потому что если их забуду я, то их вообще никто не вспомнит. — Она помолчала. — А это неправильно. Люди заслуживают, чтобы их помнили. Даже если они мертвы.       Он просто стоял и смотрел на нее, впервые за все время ему показалось, что за этой холодной, насмешливой маской прячется кто-то живой.       Третий маршрут — сад.       Окаменевшие деревья, стеклянные цветы, перламутровые дорожки. Монимус шла медленно, касаясь пальцами мраморных ветвей, на ее лице появилось выражение, которого Кэтнап раньше не видел — нежность.       — Это было самое красивое место в городе, — сказала она. — Весной здесь цвели вишни. Люди приходили семьями, расстилали одеяла, пили вино, ели фрукты. Дети бегали, ловили бабочек...       — А ты? — спросил Кэтнап. — Ты приходила?       Она обернулась к нему.       — Я наблюдала. Из окна библиотеки. — Она указала куда-то вверх. — Оттуда весь сад как на ладони.       — Почему ты не спускалась?       — Я же говорила. Люди — это шум. — Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — А я люблю тишину.       Кэтнап сел на край застывшего фонтана — свое обычное место. Монимус встала рядом, глядя на окаменевшие ветви.       — Знаешь, — сказал он вдруг, — я думал, что ты монстр.       — Я знаю.       — И что ты здесь, чтобы убить меня.       — Тоже знаю.       — И что тебе нельзя доверять.       Она повернулась к нему. В ее глазах мелькнула насмешка.       — А я говорила, что мне можно доверять?       — Нет, но... — Он запнулся. — Ты спасла меня. Ты могла не спасать, но спасла. Зачем?       — Затем, что ты мне нужен. Не дурак, сам должен понимать что просто так бы с тобой бы не велась.       — Тогда для чего?       Она присела рядом с ним на край фонтана — грациозно, как кошка. Теперь они были на одном уровне, и Кэтнап мог рассмотреть ее лицо вблизи. Тонкие черты, почти фарфоровая кожа, и глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, которые, казалось, видели все насквозь.       — Я уже говорила. Ты — первый, кто пришел за знаниями. Первый, кто задал правильные вопросы. — Она помолчала. — Здесь, в этом городе, было много людей до тебя. Беженцы, искатели приключений. Но они приходили только за одним: за оружием, за сокровищами. Никто не заходил в библиотеку.       — А я зашел.       — А ты зашел. — Она кивнула. — И не просто зашел, а начал читать. Искать. Думать. Это редкость.       Кэтнап почувствовал, как к щекам приливает тепло — то ли от смущения, то ли от гордости.       — И что дальше? — спросил он.       — Дальше? — Она чуть склонила голову. — Дальше будет то, ради чего я здесь.       Она встала, отряхнула платье и посмотрела на него сверху вниз.       — Вставай. Первый урок начинается прямо сейчас.       Кэтнап моргнул.       — Сейчас? Но мы еще цитадель не проверили...       — Цитадель подождет. — Она усмехнулась. — А монстры, которые могут прийти, — нет. Ты должен научиться защищать себя. Сегодня. Сейчас.       Он медленно поднялся, все еще не веря.       — Ты серьезно? Прямо здесь? В саду?       — А почему нет? — Она отошла на несколько шагов, оказавшись на ровной площадке между окаменевшими деревьями, отложила свою трость в сторону. — Место ровное, тихое, никто не помешает. Идеально для первого урока. Кэтнап подошел к ней, чувствуя себя неуклюжим и нелепым.       — Я никогда не дрался, — признался он. — По-настоящему. Только... только когда был другим. Когда был уродской игрушкой. Но и из тех времен я мало что помню.       Монимус внимательно посмотрела на него.       — Забудь, что ты был орудием. — сказала она. — Теперь ты — человек. Который учится драться, чтобы выжить. Это другое.       — Я не знаю, смогу ли.       — Сможешь. — В ее голосе не было сомнения. — Потому что если не сможешь — умрешь. А я не для того тебя спасала, чтобы ты погиб через неделю от первого же монстра. — Смотри и запоминай. Первое, что ты должен усвоить: в бою нет красоты. Есть только эффективность. Забудь про удары «красиво», которые совершаю я. Я — мастер. Запоминай только «быстро» и «точно».       Она встала в стойку — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, руки расслаблены, но готовы к движению.       — Это базовая стойка. Из нее ты можешь и атаковать, и защищаться, и уклоняться. Попробуй.       Кэтнап попытался повторить. Получилось криво.       — Нет, — сказала Монимус. — Ноги шире. Колени согни больше. Ты не на балу, ты в бою.       Она подошла и поправила его — прикосновение было холодным, но не неприятным.       — Так лучше. Теперь запомни это положение. Твое тело должно само в него вставать, без мыслей.       Кэтнап кивнул, стараясь запомнить ощущения.       — Хорошо. Теперь самое простое: прямой удар рукой. — Она показала — быстро, резко, почти неуловимо. — Не замахивайся, не трать время. Рука идет прямо от корпуса, локоть смотрит вниз. Бьешь не кулаком, а основанием ладони — так меньше риск сломать пальцы. Попробуй.       Кэтнап ударил. Получилось вяло и неуверенно.       — Сильнее. Представь, что перед тобой морда того монстра. Ты хочешь, чтобы его голова отлетела.       Он ударил еще раз — резче, злее.       — Уже лучше. Еще.       Он бил снова и снова, пока рука не начала гореть. Монимус стояла рядом, поправляла, подсказывала, иногда показывала сама.       — Теперь ноги. Удар коленом — для ближнего боя. Удар ногой — для дистанции. Смотри.       Она показала серию ударов — быстрых, точных, смертоносных. Кэтнап пытался повторить и чувствовал себя деревянным истуканом.       — Ничего, — сказала Монимус, видя его разочарование. — Ты не станешь мастером за один день. Но сегодня ты должен понять главное: как двигаться, как дышать, как не бояться.       — Я боюсь, — признался он.       — Это хорошо. — Она чуть улыбнулась. — Страх — это не трусость. Страх — это сигнал. Ты должен научиться слышать его, но не подчиняться. Боишься — значит, жив. Значит, есть что терять.

***

      Утро того же дня. Кендро, Башня Закона.       Солнце только начинало подниматься над Кендро, заливая город золотисто-розовым светом. Улицы постепенно наполнялись жизнью — открывались лавки, заспанные торговцы раскладывали товар, где-то уже звенели первые молотки в кузницах.       А в покоях Бобби было тихо. Но тишина эта была неспокойной. Она сидела за низким столиком у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на розы, но не видела их. В одной руке она сжимала чашку с уже остывшим чаем, пальцы другой руки нервно теребили край платья.       Напротив нее, на таком же низком табурете, сидел Догдей. Он уже несколько минут наблюдал за ней, не решаясь нарушить молчание.       — Ты сегодня сама не своя, — сказал он наконец. — Что случилось?       Бобби очнулась.       — Что? Все в порядке.       — Бобби. — Догдей отставил чашку. — Я знаю тебя сотни лет. Когда ты так смотришь в стену — что-то не так.       Она помолчала, потом поставила чашку и повернулась к нему.       — Кулон, — сказала она тихо. — Вчера вечером я почувствовала страх. Сильный, животный страх. Он шел оттуда, из Ниты.       Догдей напрягся.       — Думаешь, на него напали?       — Не знаю. — Бобби провела рукой по лицу. — Страх был резкий, сильный... а потом прошел. Но осадок остался. Я всю ночь не спала, все думала.       — Может, просто приснилось?       — Кулоны не снятся, Догдей. Я знаю свою силу, я уж точно отличу ее от сна. — Она покачала головой. — С ним что-то случилось.       Догдей хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого спросил:       — Ты уже получила утренний отчет?       — Еще нет. Курьер должен прийти с минуты на минуту, его я и жду.       — Тогда подождем. — Он взял чашку, сделал глоток. — Может, там все объяснится.       Бобби кивнула, но напряжение не ушло. Она снова уставилась в окно, но мысли ее были далеко — за стенами города, за мостом, в вечной ночи Ниты.       — Ты не хочешь о нем говорить, — сказала она, не оборачиваясь. — Я понимаю.       — Я не хочу о нем думать, — поправил Догдей. — Но это не значит, что не думаю.       — И что ты думаешь?       Он долго молчал, глядя в свою чашку. Потом поднял голову — Бобби увидела в его глазах ту самую смесь боли, страха и долга, о которой он никогда не говорил вслух.       — Я думаю о том, что он сделал, — сказал он тихо. — Каждую ночь. Я думаю о том, как он... как он был с нами, а потом... — Он сжал кулаки, но голос остался ровным. — Я думаю, почему я выжил, а вы нет.       — Догдей...       — Нет, ты спросила — я отвечаю. — Он отставил чашку. — Я знаю, что он теперь «Нюк». Я знаю, что легенда говорит, будто он нужен. Мой разум это понимает. Но когда я закрываю глаза, я вижу не легенду. Я вижу его руки. Я вижу, как он...       Он замолчал, сжав челюсть. Бобби видела, как дрожат его пальцы, лежащие на столе.       — Прости, — сказала она тихо. — Я не должна была спрашивать.       — Нет, должна. — Он глубоко вздохнул, беря себя в руки. — Если мы собираемся работать вместе... если он действительно один из восьми... мне придется с этим жить. Придется смотреть на него и не видеть того, что было.       — Ты сможешь?       — Не знаю. — Он встретил ее взгляд — честно, без прикрас. — Но я попробую. Потому что выбора нет.       Бобби хотела ответить, но в дверь постучали.       — Войдите.       Стражник вошел с подносом, на котором лежал свернутый пергамент.       — Утренняя почта из Ниты, Архонтесса. Курьер только что прибыл.       Бобби взяла свиток, стражник вышел. Она развернула пергамент — пальцы чуть дрожали.       Догдей молча наблюдал.       Сначала она читала спокойно — стандартные фразы, привычный отчет. Потом ее лицо изменилось. Брови сошлись к переносице, глаза сузились, дыхание на миг остановилось.       — Что там? — спросил Догдей настороженно.       Бобби не ответила. Она перечитала последний абзац еще раз. Потом еще.       — Бобби?       Она подняла на него глаза — в них было смятение пополам с тревогой.       — Там кто-то есть. В Ните. Женщина. Она назвалась Монимус.       — Что значит «кто-то есть»? — Догдей подался вперед. — Город мертв уже сотни лет.       — Вот. — Бобби протянула ему отчет. — Читай.       Догдей взял пергамент, пробежал глазами строки. С каждой секундой его лицо становилось все мрачнее, но он держал себя в руках.       — Она спасла ему жизнь, — сказал он наконец. — Убила двух тварей. Предложила обучение.       — И он согласился.       — А у него что, был выбор?       Бобби встала и подошла к окну. Розы качались на легком ветру, но она их не замечала.       — Кто она? — спросила, не оборачиваясь. — Откуда взялась? Почему мы о ней ничего не знаем?       — Может, она из других городов? Из Имеры?       — Она сказала, что живет в Ните с начала ее истории. С начала, Догдей. Это сотни лет.       — Ты веришь тому, что пишет Кэтнап?       — Он никогда не врал в отчетах. — Она повернулась к нему. — Он мог не написать вообще. Но написал. Честно. И он... он был в ужасе, Догдей. Ты видел, что он написал про монстров? «Если бы не она, эти монстры бы меня убили». Это не ложь. Это страх. И знаешь... иногда, когда я читаю его письма, я забываю, что это он. Я вижу не те руки, что... — Она запнулась, сжала пальцы. — Я вижу руки, которые держат перо. Которые пишут мне о ночи.       Догдей задумался, машинально поглаживая рукоять меча — жест, который выдавал его внутреннее напряжение.       — Допустим, она реальна. Допустим, она там живет. Что нам делать?       — Я не знаю. — Бобби села обратно, но руки ее не находили покоя — то теребили край платья, то сжимались в кулаки. — Она может быть опасна. Или может быть союзником. У нас нет информации.       — А если она — шпионка? Если ее послал кто-то, кто хочет нам навредить?       — Зачем кому-то шпионить за мертвым городом?       — Затем, что там Кэтнап. Затем, что он — Нюк. Затем, что кто-то захочет либо использовать его, либо уничтожить.       Бобби замолчала. Догдей говорил логично. Слишком логично.       — Мне нужно поехать туда, — сказала она наконец.       — Что? — Догдей подался вперед. — Ты с ума сошла?       — Нет. Мне нужно увидеть ее своими глазами. Поговорить. Понять, кто она.       — Бобби, это опасно! Мы ничего о ней не знаем. Если она враг, если она тебя убьет...       — Если бы она хотела убить, она бы убила Кэтнапа. — Бобби покачала головой. — Но она его спасла. И теперь учит. Зачем убивать того, кого учишь?       — Может, она его готовит для чего-то другого?       — Может. — Она встала. — Но пока я не узнаю — буду гадать. А я ненавижу гадать.       Догдей тоже встал, загородив ей дорогу. Его рука на мгновение дернулась к мечу, но он себя остановил.       — Я поеду с тобой.       — Нет.       — Бобби...       — Догдей, послушай. — Она положила руки ему на плечи. Он был напряжен, как струна. — Если я поеду с отрядом, она спрячется. Или нападет. Или просто не выйдет. Я должна поехать одна. Тайно.       — Это безумие.       — Это разведка. — Она чуть улыбнулась, пытаясь его успокоить. — Я не собираюсь с ней драться. Я просто поговорю.       — А если она нападет?       — Тогда я отобьюсь и убегу. Я быстро бегаю, ты знаешь.       Догдей не улыбнулся. Он смотрел на нее с такой смесью тревоги и бессилия, что у Бобби сжалось сердце.       — Возьми хотя бы стражу, — сказал он тихо. — Пусть ждут у ворот, за мостом. Если что — придут на помощь.       — Если что — будет поздно. — Бобби убрала руки с его плеч, но не отошла. — Догдей, я ценю твою заботу. Правда. Но это дело, в котором лишние глаза только помешают. Она должна увидеть, что я пришла одна. Что я доверяю — хотя бы настолько.       — А ты доверяешь?       — Нет. — Она честно встретила его взгляд. — Но я хочу понять, можно ли.       Догдей молчал долго. Потом тяжело вздохнул — выдох человека, который сдается, но не согласен.       — Ты всегда была упрямой, — сказал он. — Еще с того дня, как я тебя встретил.       — Это качество лидера.       — Или самоубийцы.       — Тонкая грань. — Она улыбнулась — теплой, настоящей улыбкой, которую берегла только для самых близких. — Не волнуйся. Я вернусь.       — Когда?       — К ночи. Спрячусь в повозке с припасами, которые везут в Ниту. Никто не узнает.       — А если Кэтнап тебя увидит?       — Не увидит. Я буду сидеть тихо, как мышь. — Она подмигнула. — Я умею, когда надо.       Догдей покачал головой, но спорить перестал.       — Ладно, — сказал он. — Но если ты не вернешься завтра к вечеру, я соберу всех, кого смогу, и пойду за тобой. Даже если придется сровнять Ниту с землей.       — Договорились.       Она протянула ему руку. Он пожал — крепко, по-мужски.       — Будь осторожна, Бобби.       — Буду.       Она подошла к окну и посмотрела на запад, туда, где за горизонтом лежала Нита. Город мертвых. Город тайн. Город, где сейчас какой-то странный архивариус учил убийцу защищать себя. «Кто ты, Монимус? — подумала она. — И зачем ты здесь?» Ответов не было. Но вечером она их найдет.

***

      Они тренировались до самого вечера.       Солнце за пределами Ниты совсем скоро сядет, но здесь, в вечной ночи, время текло иначе. Кэтнап взмок, выдохся, руки и ноги дрожали от усталости. Но он продолжал — потому что Монимус не останавливалась, потому что она смотрела на него с этим своим странным, изучающим взглядом, а также потому что он не хотел показаться слабым.       Ближе к закату (там, за пределами города) он уже мог сносно стоять в стойке, наносить прямой удар и даже пару раз уклонился от ее медленных, учебных выпадов.       — Достаточно, — сказала она наконец. — На сегодня хватит. Ты молодец.       Кэтнап выдохнул и чуть не упал на колени.       — Я... я никогда так не уставал, — прохрипел он.       — Привыкай. Завтра будет хуже. — Она улыбнулась, впервые за весь день по-настоящему тепло. — Но ты справишься.       Кэтнап поднял на нее взгляд. Она стояла перед ним — ни капли пота, ни сбившегося дыхания, ни единого признака усталости. Платье сидело идеально, волосы струились по плечам, будто она не спарринг провела, а прогуливалась по саду.       — Ты... — выдохнул он. — Ты вообще не устаешь?       — Я тренировала, — ответила она просто. — Не дралась. Это разные вещи.       — Но ты же все время была со мной. Показывала, поправляла, уклонялась...       — Кэтнап. — Она чуть склонила голову. — Я делаю это уже несколько сотен лет. Для меня это как дышать. А ты учишься дышать заново. Не сравнивай.       Он хотел возразить, но сил не было даже на спор.       Монимус подошла ближе — на шаг, на два. Теперь они стояли почти вплотную. Кэтнап напрягся, но не отодвинулся.       — Ты сегодня сделал больше, чем я ожидала, — сказала она тихо. — Ты падал — и вставал. Ты злился — но не сдавался. Ты слушал — и запоминал. Это дорогого стоит.       Она протянула руку куда-то в сторону, к ближайшему окаменевшему дереву, Кэтнап только сейчас заметил, что там, прислоненное к стволу, что-то лежало. Монимус взяла это "что-то" и вернулась к нему.       В ее руках были клинки.       Два одинаковых, чуть изогнутых лезвия длиной около шестидесяти сантиметров каждое. Темная, матовая сталь, переходящая в изящную гарду с гравировкой — переплетающиеся линии, похожие на змей или на корни деревьев. Рукояти обмотаны черной кожей, идеально лежат в ладони.       Кэтнап смотрел на них и не мог вымолвить ни слова.       — Это... — начал он.       — Подарок, — перебила Монимус. — Твой нож годится только для хлеба. А это — оружие.       Она протянула ему один клинок. Кэтнап взял его дрожащими руками и замер. Лезвие было легким, почти невесомым, но при этом твердым, упругим, живым. Он провел пальцем по лезвию — острое, как бритва.       — Попробуй вставить в ножны, — сказала Монимус.       Кэтнап машинально потянулся к поясу, где висели его старые, пустые ножны, те, что были с ним с первого дня в Ните. Вставил клинок.       Он вошел идеально. Без зазора, без усилий, будто ножны делали специально под это лезвие.       — Но... — Он поднял на нее глаза. — Откуда ты знала? Они же...       — Я знаю многое, — спокойно ответила она. — В том числе размер твоих ножен.       Она протянула ему второй клинок — уже в ножнах, точно таких же, как те, что у него были.       — Два клинка, — сказала она. — Две руки.       Кэтнап взял второй, покрутил в руках, вставил в ножны и повесил на пояс напротив первого. Теперь на поясе висело два клинка: два новых, опасных лезвия.       — Старый можешь выбросить, — заметила Монимус. — Или оставить на память. Как хочешь.       — Я... — Кэтнап запнулся. — Спасибо.       Слово вышло хриплым, почти неслышным. Он не привык благодарить. Не привык получать подарки.       Монимус чуть улыбнулась.       — Не за что. Ты заслужил.       Она развернулась, собираясь уходить, но на полшаге остановилась.       — Клинки нужно чистить после каждой тренировки, — сказала она, не оборачиваясь. — Масло — раз в три дня. Точить — раз в неделю, если много работаешь. Не оставляй мокрыми — заржавеют. Понял?       — Понял, — кивнул он.       — Хорошо. Завтра в то же время. У цитадели. Не опаздывай.       — Я... подожди, — остановил он ее. — Ты не ответила на мои вопросы. Про Коррозию. Про то, откуда ты знаешь про меня. Про все.       — Я отвечу, — сказала она. — Но не сегодня. Ты слишком устал, чтобы запоминать важное. Отдохни, поешь, поспи. Завтра будет новый день.       — Ты всегда так говоришь? «Завтра».       — Потому что завтра действительно будет. — Она посмотрела на него в упор. — Если, конечно, ты не сдохнешь сегодня ночью. А ты не умрешь. Правда?       — Постараюсь, — буркнул он.       — Вот и славно.       Она развернулась и пошла в сторону библиотеки, бесшумно скользя по камням. Кэтнап смотрел ей вслед, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью. Потом перевел взгляд на клинки, висящие на поясе. «Подарок, — подумал он. — Она сделала мне подарок. Зачем? Что она такое? — подумал он. — И почему я начинаю ей верить?» Ответа не было. Как и на все остальные вопросы.       Он поплелся в цитадель, еле передвигая ноги. В комнате рухнул на кровать, даже не раздеваясь, чтоб немного отдохнуть.       «День сорок пятый. Вечер.       Сегодня был самый длинный день в моей жизни.       Монимус ходила со мной на обход. Мы говорили о городе, о людях, о том, почему она здесь. Она помнит всех, кто жил в Ните. Каждого. Я думал, она холодная и расчетливая, а она... скорее просто боится, что их забудут.       Потом она начала тренировку. Прямо в саду, среди окаменевших деревьев. Я никогда не дрался по-настоящему — только когда был... ну, им. Это было другое. Там мной управляли, я сам был в безумии. А здесь я сам.       Я бил, падал, вставал, снова бил. Руки горят, ноги дрожат, спина болит. Но я научился стоять в стойке. Научился наносить прямой удар. Даже пару раз увернулся.       Монимус сказала, что я сильнее, чем думаю. Не знаю, правда ли это. Но после сегодняшнего дня... может, и правда.       А еще она подарила мне клинки. Два. Идеальные, острые, легкие. Они лежат на поясе, и я все время трогаю их, чтобы поверить, что это не сон.       Завтра будет новый день. Новая тренировка. Новые вопросы.       Я почти не думал о Бобби сегодня. Впервые за много дней. Это странно и немного страшно. Но, кажется, здесь, в Ните, у меня появляется что-то свое. Не только она, не только ее письма.       Посмотрим, что будет дальше».

***

      Кэтнап стоял у ворот, сжимая в руке свежий отчет. Тело все еще ныло после сегодняшней тренировки, но в груди разливалось странное тепло — от клинков на поясе, от слов Монимус, от того, что день прошел не зря.       Вдалеке показалась повозка — маленькая, запряженная одной лошадью, медленно ползущая по каменному мосту. Кэтнап узнал Тима по силуэту.       Повозка остановилась у ворот. Тим спрыгнул на землю, привычно отряхнулся и улыбнулся:       — Господин Нюк! С вечером вас!       — С вечером, — кивнул Кэтнап, протягивая отчет.       Тим принял свиток, бережно убрал в сумку и полез в повозку за припасами. Кэтнап ждал, поглядывая на горизонт, где за пределами вечной ночи догорал закат.       — Вот, — Тим протянул ему мешки с едой, связку сушеной рыбы, кувшин с водой. — И газета свежая, сегодняшний выпуск.       Кэтнап взял газету, повертел в руках.       — А письмо? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Тим замер. Потом виновато развел руками:       — Простите, господин Нюк. Сегодня писем нет. Только газета и припасы.       Кэтнап моргнул.       — Нет? Бобби ничего не писала? Совсем?       — Нет, ничего. Я специально проверял — Архонтесса ничего не передавала.       — Но... — Кэтнап запнулся. — Ладно. Спасибо.       Тим кивнул, залез в повозку и тронул лошадь. Повозка загромыхала по мосту, медленно увозя отчет и оставляя Кэтнапа одного.       Он стоял у ворот, сжимая в руках мешки с едой и газету, и пытался понять, что чувствует. «Писем нет. Она не написала. Почему?» Сердце забилось чаще. Мысли заметались: «Я что-то сделал не так? Написал что-то лишнее про Монимус? Она разозлилась? Решила, что я предатель?» Он вспомнил свой отчет — честный, без прикрас. Вспомнил, как писал про Монимус, про обучение, про монстров. «Может, не надо было? Может, она решила, что я слишком много себе позволяю?» Страх холодной змеей пополз по позвоночнику. Без ее писем, без этих теплых, почти нежных строк, он снова оставался один. Только камни, тишина и вечная ночь.       Но тут же пришла другая мысль:       «Если бы она была зла — не прислала бы еду. Она же сказала: «Если ты начнешь разрушать Город или причинять вред — я прекращу поддержку». Еда есть. Значит, все хорошо. Значит, все нормально».       Он выдохнул. Медленно, с усилием разжал пальцы, вцепившиеся в мешки.       «Просто... занята. Да. У нее же город, дела, Догдей, Пигги. Не может писать каждый день. Это нормально».       Но внутри все равно остался холодок. Маленький, противный, липкий. Он развернулся и пошел обратно в цитадель. Ворота за ним закрылись — тяжелые, дубовые, с бронзовыми накладками. Лязгнул засов.       Тишина.       А потом из тени, отбрасываемой стеной, бесшумно отделилась фигура. Высокая, стройная, в изумрудном платье, струящемся при каждом движении.       Монимус вышла на свет и, пройдясь вперед к мосту, остановилась, глядя на повозку, которая еще не успела уехать далеко.       Повозка остановилась.       Из нее, откинув брезент, выбралась Бобби.       Она была в простой дорожной одежде — темный плащ, скрывающий ее обычный наряд, никаких украшений, волосы убраны под капюшон. Но походка, осанка, взгляд — все выдавало правительницу.       Бобби спрыгнула на землю, поправила плащ и посмотрела на Монимус.       Две женщины встретились взглядами. Тишина повисла между ними — плотная, как вода, звонкая, как натянутая струна.       — Ты знала, что я приеду, — сказала Бобби. Это был не вопрос.       — Знала, — спокойно ответила Монимус. — Я наблюдаю за всем, что происходит в Ните. Повозка, которая приходит каждый день в одно и то же время, вдруг останавливается. Из нее никто не выходит, но я чувствую... присутствие.       — И не испугалась?       — А должна была?       Бобби усмехнулась — коротко, без веселья.       — Многие боятся.       — Я не многие.       Они снова замолчали, изучая друг друга. Бобби — эту странную женщину в вечернем платье, с глазами, которые светились в темноте. Монимус — красную медведицу, правительницу Кендро, ту, кто отправил Кэтнапа в этот город.       — Ты та, кого Кэтнап назвал Монимус, — сказала Бобби. — Архивариус. Хранительница знаний.       — Да.       — Откуда ты взялась?       — Я всегда была здесь. С самого начала.       — Этого не может быть.       — Может.       Бобби сделала шаг вперед. Монимус не отступила.       — Ты учишь его, — сказала Бобби. — Зачем?       — Потому что он попросил.       — Он просит многого. Это не значит, что нужно соглашаться.       Монимус чуть склонила голову — жест, от которого у Бобби пробежали мурашки. Слишком плавный. Слишком... нечеловеческий.       — Ты боишься за него, — сказала Монимус. — Интересно.       — Я боюсь за свой город. Он — его часть.       — Не ври. Хотя бы сейчас, когда мы одни.       Бобби сжала челюсть.       — Допустим, я за него боюсь. Допустим, я хочу знать, что ты с ним делаешь.       — Я учу его выживать. Защищать себя. Думать. — Монимус помолчала. — То, чего ты не можешь ему дать, сидя в своей башне роз.       — Ты много знаешь.       — Я знаю почти что все.       — Тогда ты знаешь, кем он был.       — Знаю.       — И ты все равно его учишь?       — А ты все равно ему пишешь.       Бобби замолчала. Монимус попала в точку — и обе это понимали.       — Чего ты хочешь на самом деле? — спросила Бобби тихо.       Монимус посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Потом ответила:       — Я хочу, чтобы ты знала правду. Не всю... пока что. Но достаточно, чтобы перестать видеть во мне врага.       — Какую правду?       — Например, ту, что Кэтнап тебе не расскажет. Ту, что он сам пока не понимает.       Монимус сделала шаг вперед — теперь они стояли почти вплотную.       — Я скажу тебе три вещи, — сказала она. — А потом ты решишь, враг я или нет.       — Первое. Ты отправила в Ниту убийцу. Того, кто лишил жизни тебя и твоих друзей. Ты думаешь, что сослала монстра, заперла его в клетку из черного камня. — Монимус говорила тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Но ты не знаешь, кем он был до того, как стал игрушечным монстром в том самом приюте Людвига. Его звали Теодор. Он был ребенком, которым манипулировали, которого сломали задолго до того, как он научился ломать других. Его единственная вина в том, что он слишком сильно хотел быть любимым, потому и слушал Прототипа, служил ему.       Бобби замерла. Ее лицо побелело под капюшоном.       — Откуда ты...       — В моей библиотеке есть записи. Обо всех вас восьмерых. О том, что было до Идеона. Хочешь — покажу. Но сначала дослушай. Второе. Ты боишься не за Кендро. Ты боишься, что тебя снова бросят. Что все, кого ты любишь, уйдут — как ушли тогда, в Ните. Поэтому ты строишь стены, создаешь законы, пишешь теплые письма тому, кого должна ненавидеть. Поэтому ты сейчас здесь, одна, без стражи, пошла на этот риск (встреча со мной в одиночку) — потому что боишься потерять даже его.       Голос Монимус стал тише, но от этого только пронзительнее.       — Я знаю это, потому что я вижу узоры. Я вижу, как переплетаются нити судеб. А в твоем узоре слишком много пустоты там, где должны быть те, кто ушел. Ты носишь эту пустоту в себе каждый день. И думаешь, что никто не замечает.       Бобби сделала шаг назад. Один. Всего один. Но Монимус увидела.       — Ты не знаешь меня, — выдохнула Бобби. Голос ее сел.       — Я знаю тебя лучше, чем ты сама, — ответила Монимус. — Потому что я вижу не только то, что ты показываешь. Я вижу то, что ты прячешь. А теперь третье. — Монимус развела руки в стороны — медленно, без угрозы. Жест открытости. — Ты думаешь, что построила Кендро и будешь в безопасности. Что стены, стражи и легенда защитят твоих людей. Но я скажу тебе то, что никто другой не скажет, потому что никто другой этого не знает.       Она помолчала. Луна светила ей в спину, делая силуэт почти призрачным.       — Кендро падет. Не сегодня и не завтра. Может, через месяц, может, через год. Но падет. Если ты будешь действовать одна. Если будешь прятаться за стенами и делать вид, что мир снаружи — просто тьма, которую можно не замечать.       — Ты не можешь этого знать, — голос Бобби дрогнул. Впервые.       — Могу. — Монимус снова шагнула вперед. Теперь между ними было три шага. — Потому что я видела, как падают города. Я видела, как умирают цивилизации. Я видела, как рушится то, что считалось вечным. И знаешь, что их объединяло? Все они думали, что их стены достаточно высоки. Но самое главное — я не дура. Я знаю, что такое причина и что такое следствие, так вот я вижу все причины, почему Кендро падет, а вместе с ним, возможно, и другие поселения. Остается лишь вопрос: когда прибудет следствие?       Она замолчала, давая словам осесть в тишине.       — Единственный шанс для Кендро, как и для всего Идеона, — узнать правду об этом мире. Правду о том, что здесь происходит на самом деле. Правду о том, кто его создал и зачем. А правда — у меня.       Монимус опустила руки и встретила взгляд Бобби прямо. Без вызова. Без мольбы. Как равная.       — Я не прошу тебя верить мне. Я прошу тебя дать мне шанс доказать. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь не доверять. Можешь держать руку на мече каждый раз, когда мы говорим. Но не убивай меня сегодня. Не прогоняй. Потому что если ты это сделаешь, ты никогда не узнаешь правду. И Кендро падет — я тебе это обещаю. Не потому что я прокляну его, а потому что знание — единственная защита, которая работает. А без знания ты слепа.       Тишина повисла между ними, густая, как вода.       Бобби смотрела на нее. На это странное создание, которое говорило то, чего никто не мог знать. Которое смотрело в самую глубь и не отводило взгляда.       — Почему ты хочешь мне помочь? — спросила она наконец. Голос ее звучал хрипло. — Что тебе с этого?       Монимус улыбнулась — странно, почти печально.       — Потому что я устала быть одна. Потому что знание, которым не делятся, — мертвый груз. Потому что если этот мир рухнет, я рухну вместе с ним. И потому что... — она помолчала. — Потому что ты мне нравишься, Бобби. Ты строишь, когда другие только ломают. Ты любишь, когда другие только выживают. Ты заслуживаешь знать правду.       Бобби долго молчала.       Потом медленно, очень медленно, убрала руку с рукояти рапиры.       — Я не доверяю тебе, — сказала она. — Но я выслушаю.       Монимус кивнула.       — Этого достаточно. Пока.       — Я буду приезжать иногда. Проверять.       — Я буду ждать.       — И если ты причинишь ему вред...       — Я не причиню. Ему нужна защита. Я даю ее. Все просто.       Бобби смотрела на нее еще долго, пытаясь найти подвох, ложь, скрытую угрозу. Но лицо Монимус было спокойным, как гладь озера в безветренный день.       Она развернулась и пошла к повозке.       — Бобби, — окликнула ее Монимус.       Бобби обернулась.       — Он не знает, что ты здесь. И не узнает. Это останется между нам?       — Договорились.       Бобби забралась в повозку, натянула брезент. Лошадь тронулась, повозка загромыхала по мосту, увозя правительницу Кендро обратно в ее город из роз и законов.       Монимус стояла у ворот Ниты, глядя вслед удаляющейся повозке. Потом медленно, бесшумно, растворилась в темноте. Через минуту на мосту никого не было. Только ветер гулял над камнями, да луна лила свой холодный свет на мертвый город и живых, которые в нем прятались.       А Кэтнап в этот момент сидел в своей комнате в цитадели, перечитывал газету и думал, почему Бобби не написала ему сегодня.

***

      Повозка остановилась у подножия башни. Бобби спрыгнула на землю, откинула капюшон и на мгновение замерла, глядя на знакомые стены. Обычно их вид успокаивал — дом, крепость, безопасность. Сегодня — нет.       — Архонтесса, — стражник у входа поклонился, — Архонт Догдей ожидает вас в Зале Совета. Сказал, что будет ждать, сколько потребуется.       Бобби кивнула и быстро пошла внутрь. Она поднялась на седьмой этаж, толкнула тяжелую дверь. Догдей сидел во главе стола, перед развернутой картой Идеона. Перед ним стояла чашка с уже остывшим чаем — видимо, ждал давно. При ее появлении он поднял голову, Бобби увидела в его глазах смесь тревоги, усталости и надежды.       — Жива, — сказал он вместо приветствия.       — Как видишь. — Бобби скинула плащ на соседний стул и села напротив. — Ты почему не спал?       — Ждал тебя. — Догдей отодвинул чашку. — Рассказывай.       Бобби помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить — ровно, спокойно, перечисляя факты:       — Она вышла ко мне сама как только повозка остановилась. Знала, что я там. Монимус. Высокая, в зеленом платье, глаза... странные, со слегка вертикальными зрачками. Двигается бесшумно, говорит тихо, но каждое слово как удар.       — И? — Догдей подался вперед.       — И она сказала мне три вещи. — Бобби загнула палец. — Первая: Кэтнап до того, как стал монстром, был ребенком. Теодором. Им манипулировали, его в свое время сломали. Она знает это из каких-то записей, которые хранит в своей библиотеке.       — И ты ей поверила?       — Не знаю. — Бобби честно встретила его взгляд. — Но она не ошиблась. Ни в одной детали.       Догдей напрягся, но промолчал.       — Вторая: — Бобби отвела взгляд. — Это личное. Неважно. Главное, что она знает обо мне то, чего не знает никто.       Догдей сжал кулаки, но сдержался.       — Третья: — Бобби сделала паузу. — Она сказала, что Кендро падет. Если мы будем действовать одни. Если будем прятаться за стенами и делать вид, что мир снаружи не опасен. Что единственный шанс — узнать правду. А правда — у нее.       — И ты хочешь ей верить? Это же бред. — Догдей покачал головой. — Мы прекрасно знаем насколько опасен этот мир, сами постоянно защищаемся от мразей Коррозии. Бобби, это может быть ловушка.       — Может. — Она кивнула. — Но что, если нет? Что, если она права?       Догдей молчал, глядя на карту.       — Мы не можем просто сидеть и ждать, — продолжила Бобби. — Монимус предложила сделку. Она будет давать информацию. Мы — не мешать. И она будет учить Кэтнапа.       — Учить? — Догдей нахмурился. — Чему?       — Драться. Защищаться. Понимать этот мир. — Бобби вздохнула. — Но этого мало. Монимус мы не доверяем. Она не сможет дать ему то, что нужно на самом деле.       — И что же ему нужно?       — Контроль. Понимание себя. Умение быть... человеком, а не просто орудием. — Она посмотрела на Догдея в упор. — Это можешь дать только ты. И Крафти.       Догдей замер. На мгновение его лицо стало совершенно белым.       — Ты... ты предлагаешь мне учить его?       — Я предлагаю тебе дать ему шанс. — Бобби говорила тихо, но твердо. — И себе тоже. Если ты сможешь на него смотреть и не видеть монстра — ты исцелишься. Если нет — мы проиграли. Не только как титаны — как люди. На самом деле я давно хотела об этом тебе сказать, предложить... походу придется договариваться с тобой сейчас.       — Бобби... — Догдей сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Ты не понимаешь. Ты не знаешь, каково это — когда твой друг, твой брат, смотрит на тебя пустыми глазами и...       — Знаю. — перебила она. — Я была там. Я видела, как он убивал. Я помню каждую секунду. — Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Но я также видела его письма. Видела, как он меняется.       Догдей молчал.       — Крафти, — сказал он наконец. — Ты хочешь, чтобы Крафти тоже участвовала?       — Да. — Бобби кивнула. — Ее стиль боя — скорость, точность. Это то, что нужно Кэтнапу, у него два клинка. И она... она поймет. Потому что она сама прошла через ад.       — Крафти не чувствует. — Догдей покачал головой. — Она не сможет...       — Она сможет учить. — перебила Бобби. — Ты сам говорил: она видит математику движений. Она может показать, как надо. А эмоции... эмоции будешь давать ты.       Догдей долго молчал. Потом медленно, очень медленно, разжал кулаки.       — Допустим, я согласен, — сказал он тихо. — Допустим, Крафти согласна. Где это будет? В Кендро? Чтобы все глазели?       — В твоем городе Имере. — Бобби ткнула пальцем в карту. — Я передаю его целиком и полностью тебе.       — Надолго?       — Пока не будет готов.       Догдей вздохнул — глубоко, шумно.       — А условия? Ты же понимаешь, что нельзя просто так выпустить его гулять по городу. Люди знают, кто он, и если они увидят его взаперти, то начнутся вопросы.       — Понимаю. — Бобби кивнула. — Он будет жить в твоей резиденции. Выход — только с тобой или Крафти. Никаких контактов с народом. Никаких прогулок по улицам.       — А если кто-то узнает?       — Не узнают. — Она покачала головой. — Кто поверит, что Нюк, легендарный герой, живет взаперти и учится махать мечом? Для людей он где-то далеко, охраняет границы, сражается с тьмой. Легенда работает на нас.       Догдей усмехнулся — горько, без веселья.       — Легенда. Ты всегда умела с ней работать.       — Приходится. — Бобби откинулась на спинку стула. — Догдей, я знаю, что прошу многого. Я знаю, что для тебя это... больно. Но без тебя не получится. Ты нужен ему. Ты нужен нам.       Догдей молчал долго. Очень долго. Потом медленно кивнул.       — Я поговорю с Крафти.       — Спасибо.       — Не за что. — Он встал, подошел к окну. За стеклами была ночь, но вдалеке уже брезжил рассвет. — Она не откажется. Если это задача — она выполнит. Вопрос в другом: выдержу ли я?       Бобби подошла и встала рядом.       — Выдержишь. — Она положила руку ему на плечо. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты всегда был сильнее.       — Раньше — да. — Догдей не обернулся. — А теперь... теперь я не знаю.       — А я знаю. — Бобби сжала плечо. — Потому что ты — Догдей. Потому что ты — Гемер. Потому что ты — свет. А свет даже в самой глубокой тьме остается светом.       Догдей молчал. Потом чуть заметно кивнул.       — Когда его привозить?       — Не знаю, пусть пока она его поучит. Может, где-то через месяц. Я договорюсь с Монимус. И с ним.       — А если он откажется?       — Не откажется. — Бобби усмехнулась. — Ему нужна защита. Ему нужно учиться. И ему... ему нужно, чтобы кто-то был рядом. Даже если он сам этого не понимает.       — Ты так в этом уверена?       — Я на это надеюсь. — поправила Бобби. — Это единственное, что у нас осталось.       Догдей наконец обернулся и посмотрел на нее. В его глазах была усталость, боль и... что-то еще. Что-то, похожее на уважение.       — Ты изменилась, — сказал он. — Ты не та Бобби, которую я знал еще тогда, в той жизни. Ты стала... другой.       — Все мы стали другими. — Бобби пожала плечами. — Вопрос не в том, чтобы остаться прежними. Вопрос в том, чтобы не потерять себя окончательно.       Они стояли у окна, глядя на разгорающийся рассвет. Где-то далеко, в Ните, Кэтнап сейчас спал, не зная, что его судьба только что решилась. А здесь, в Кендро, двое принимали решение, которое могло изменить все.       — Я поговорю с Крафти завтра, — сказал Догдей наконец. — Если она согласна... я попробую.       — Спасибо.       — Не благодари. — Он покачал головой. — Я делаю это не для тебя. И не для него. Я делаю это для нас. Для всех, кто погиб в Ните. Чтобы их смерть не была напрасной.       Бобби кивнула.       — Я знаю.       Они помолчали еще минуту. Потом Догдей развернулся и пошел к двери.       — Догдей, — окликнула Бобби.       Он обернулся.       — Если станет совсем тяжело... ты знаешь, где меня найти.       Он чуть улыбнулся — впервые за весь разговор.       — Знаю.       Дверь закрылась. Бобби осталась одна.       Она подошла к столу, посмотрела на карту Идеона. Нита, Кендро, Имера. Три города. Три судьбы. Конструкция Синеффа и Ситари тоже. Но сейчас интересовала только Имера.       — Ну что ж, Кэтнап, — прошептала она. — Посмотрим, что из тебя выйдет.