За горизонтом: Иная реальность

      

Мини-эпизод «Рецепт для Теодора»

      Пигги проснулась раньше обычного. За окном только начинало светать, но она уже стояла посреди кухни, сжимая в руках фартук, и смотрела на разделочную доску как на поле боя.       Вчерашний разговор с Бобби не выходил из головы:       «Его звали Теодор, — сказала Бобби вчера вечером, когда они остались вдвоем в ее кабинете. Голос ее был тихим, почти усталым. — До всего этого... он был просто ребенком. Я хочу отправить ему что-нибудь в Ниту. Не официальный паек, а настоящую еду. Ты приготовишь?» Пигги тогда отвела взгляд, спрятала дрожащие руки в карманы фартука. «Я... конечно. Если нужно».       «Если нужно», — повторила она про себя сейчас, глядя на пустую столешницу. Странная фраза. Будто речь шла о поставке зерна или распределении муки. А речь шла о нем. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Пальцы дрожали, когда она доставала муку. Она начала готовить, и каждый ингредиент становился для нее чем-то большим, чем просто еда.       Мука — она основа. Белая, сыпучая, она соединяла все остальное в единое целое. «Без нее ничего не склеить, — думала Пигги, просеивая муку в большую миску. — Как без... доверия?»       Творог — нежный, но держащий форму. «Как человек, который пережил слишком много, но не рассыпался», — подумала она, добавляя его в тесто.       Мед — вместо сахара. Сладкий, тягучий, чуть терпкий. Она выбрала самый темный, гречишный, с горчинкой. «Слишком много сахара — вредно. Мед же лечит. Надеюсь»       Инжир — она положила его щедро, не жалея. Сочные, спелые плоды, самые крупные, какие только нашлись в кладовой. «Говорят, это любили цари, — прошептала она, укладывая инжир горкой на отдельное блюдце. — Может, хоть раз в жизни он почувствует себя не слугой»       Вино — отдельно, в маленькой бутылке, перевязанной веревкой. Красное, сухое, выдержанное. «Теплое, — подумала она. — Для тех, кому холодно в вечной ночи».       Она месила тесто долго, с силой, и в такт движениям в голову лезли воспоминания. Они приходили всегда не вовремя — яркие, болезненные, как осколки под кожей. Тот день. Час Радости. Пустые глаза Кэтнапа, его когти, его улыбка — широкая, механическая, страшная... Пигги замерла, сжимая скалку так, что побелели пальцы. Дыхание сбилось, сердце заколотилось где-то в горле. Она закрыла глаза, считая про себя до десяти, как учила Бобби. Раз. Два. Три... так до десяти. Открыла глаза. Посмотрела на тесто. Оно было почти готово — эластичное, живое, пахнущее медом и теплом.       «Тесто не убежит, — подумала она вдруг. — Если его правильно замесить, оно станет пирогом. Может, и с людьми так? Может, и его можно... перезамесить?»       Дверь кухни распахнулась так резко, что с полки упала ложка.       — Пигги! — Влетел Кикен — мокрый после утреннего сёрфинга, счастливый, голодный и шумный, как стая птиц. — Что готовишь? Это пирог? Дай кусочек, я щас умру с голоду!       Он рванул к столу, но Пигги резко, быстрее, чем можно было ожидать от такой упитанной свинки, загородила противень локтем.       — Нельзя. — Голос ее прозвучал резче, чем она хотела. — Это... не для всех. Это заказ.       Кикен замер на полпути, принюхался. Глаза его подозрительно сузились.       — Пахнет обалденно, — повторил он медленно. — Мед, творог... Это для Бобби? Для праздника?       Пигги молчала. Только сильнее сжала край фартука. Кикен перевел взгляд на стол, где стояла бутылка вина и горка инжира. Брови его поползли вверх.       — Инжир? — переспросил он удивленно. — Вино? Это, наверное, кто-то очень важный... Кому это?       Пигги опустила глаза.       — В Ниту, — сказала она тихо. — Для... него.       Тишина повисла в кухне такая же густая, как тесто в миске. Кикен перестал улыбаться совсем. Перья на его голове слегка приподнялись — признак волнения, который Пигги знала с давних времен.       — Ты готовишь для него? — Голос Кикена изменился, стал жестче, холоднее. — Пирог с медом? С инжиром? Ты с ума сошла?       — Это просьба Бобби, — огрызнулась Пигги, защищаясь. — Не я так захотела!       — И что? — Кикен шагнул ближе. — Ты могла отказаться! Сказать, что это отвратительно! Сказать, что лучше сдохнуть, чем печь для того, кто...       — Кто что? — взорвалась Пигги, голос ее дрогнул. — Кто нас убил? Думаешь, я забыла? Или я не просыпаюсь по ночам с его мордой перед глазами?!       — Я не притворяюсь, что ничего не было! — рявкнул Кикен в ответ. — Но я и не пеку ему пирожки с медом, как будто он наш старый друг!       — А что ты делаешь? — вдруг устало, почти шепотом спросила Пигги. — Ты убегаешь со своей доской. Ты шутишь. Ты притворяешься, что всё хорошо. А я... — Она провела рукой по лицу, стирая невидимые слезы. — Я просто пытаюсь сделать то, что меня попросили. Потому что если я откажусь, эта ненависть сожрет меня изнутри.       Кикен замер. Слова попали точно в цель. Слышно было только, как потрескивают дрова в печи.       — И как ты с этим живешь? — спросил Кикен наконец, тихо, садясь на табурет. — Зная, что он там, и... ничего с этим не делая?       Пигги села напротив.       — Я не знаю, наверное, так же как и ты живешь с этим, зная что он там, и ничего с этим не делая — с иронией, как бы передразнивая призналась она. — Но Бобби сказала, что он... ну, другой. Что его звали Теодор, рассказала что у того были свои проблемы. До всего этого. И я подумала... может, если я сделаю это, мне станет легче? Или ему?       Она кивнула на инжир, на вино.       — Он там один в вечной ночи. А у нас здесь солнце, еда, друзья. Даже если он чудовище — разве можно желать кому-то такой участи? Вечной ночи и одиночества? Сам ведь прекрасно знаешь что это за место — Нита. Ссылка туда иной раз может быть хуже смерти.       Кикен долго молчал. Потом провел рукой по лицу, разглаживая перья — жест, который Пигги тоже помнила с давних времен. Так он делал, когда не знал, что ответить, но очень хотел помочь.       — Бобби верит в эту легенду, — сказал он наконец устало. — В восьмерых. Может, она права. А может, просто хочет, чтобы мы все забыли прошлое.       — А ты можешь забыть?       — Нет. — Кикен усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но я могу... не думать об этом каждый день. Сёрфинг помогает.       Он встал, подошел к столу, посмотрел на пирог.       — Творог и мед?       — И инжир. Много. — Пигги тоже поднялась. — Говорят, в древности это ели цари. Может, хоть раз в жизни он почувствует себя... не игрушкой.       Кикен помолчал.       — Ладно, — сказал он наконец. — Давай помогу. Тесто месить я умею. Хуже не сделаю. И инжир нарезать могу, хоть и пальцы кривые.       Пигги удивленно посмотрела на него. Кикен пожал плечами.       — Не смотри так, — буркнул он. — Я делаю это не для него. Я делаю это для тебя. И для Бобби. Потому что... потому что мы семья. Даже если в этой семье есть скелет в шкафу.       Они работали молча. Кикен сосредоточенно резал инжир, то и дело отправляя кусочек в рот. Пигги закатывала глаза, но не ругалась. Молчание стало другим — не враждебным, не напряженным. Примирительным.       Пирог получился на славу — золотистый, с медовой корочкой, от него пахло так, что у Кикена, несмотря на все его сопротивление, текли слюнки. Пигги упаковала его в плетеную корзину, выстланную чистым полотенцем. Рядом аккуратно уложила горку инжира — самого лучшего, крупного, спелого. В угол поставила бутылку вина, заткнутую пробкой из вощеной бумаги.       Солнце клонилось к закату, когда они вышли во двор. У повозки, готовой отправиться в Ниту, уже хлопотал Тим — молодой парень с вечно взлохмаченными волосами и красными от недосыпа глазами.       — Тим. — Пигги подошла, протягивая корзину. — Это особый груз. Лично для Хранителя.       Тим принял корзину с заметным трепетом.       — Для самого господина Нюка? — переспросил он. — А что там, если не секрет?       — Секрет. — Пигги посмотрела на него строго. — И если он спросит — ты не знаешь, от кого. Вообще ничего не знаешь. Понял?       Тим кивнул с важным видом:       — Так точно, госпожа Кронос. Ничего не знаю, ничего не видел. Корзину стража передала.       Пигги спрятала улыбку.       — Доброй дороги.       Тим забрался на лошадь, перед этим бережно уложил корзину в повозку. Лошадь тронулась, повозка загромыхала по мостовой, направляясь к воротам.       Кикен стоял рядом и смотрел вслед.       — Интересно, — сказал он задумчиво, — а он вообще знает, что такое инжир? Вдруг он никогда в жизни его не пробовал?       — Тем ценнее будет подарок, — тихо ответила Пигги.       Кикен помолчал. Потом, не глядя на нее, сказал:       — Я... схожу посмотрю.       — Куда? — Пигги резко обернулась. — В Ниту? С ума сошел?!       — Я быстро! — Кикен уже бежал к реке, на ходу скидывая сандалии. — По воде доберусь, под мостом спрячусь! Он меня не увидит, я мастер прятаться! Помнишь, как я от Буббы на сёрфинге уплывал?       — Это совсем другое! — закричала Пигги вслед. — Кикен, вернись! Там опасно! Там эта... в зеленом платье! Как же там ее...       Но Кикен уже скрылся за поворотом, только перья мелькнули в воздухе.       Пигги вздохнула, потерла переносицу.       — И почему я не удивлена? — пробормотала она себе под нос. — Надеюсь, его там не съедят. Или хотя бы не сильно покалечат.       Кикен добрался до реки быстро — ноги сами несли его по знакомой тропе. Солнце уже почти касалось горизонта, окрашивая воду в оранжево-розовые тона. С собой у него была только верная доска — легкая, маневренная, идеальная для таких вылазок. Он бесшумно скользнул в воду, стараясь не поднимать брызг, и поплыл, держась в тени мостовых опор. Вечерняя рябь скрывала его движения, а быстро сгущающиеся сумерки делали почти невидимым.

***

      Он замер под одним из пролетов, вцепившись в доску, и поднял глаза. Отсюда открывался отличный обзор на ворота Ниты, вход в мертвый город. Кикен ждал. Холод пробирался под одежду, но он терпел. Прошел час. Может, больше. Он уже начал думать, что проделал весь путь зря, когда на мосту показалась знакомая повозка.       Тим. Как обычно, ровно в то же время. Повозка остановилась у ворот. Тим спрыгнул на мост, привычно потянулся, хрустнув спиной. Кикен вжался в тень опоры, стараясь даже не дышать.       Ворота Ниты приоткрылись. Из них вышел Кэтнап.       Кикен впервые видел его в этой, новой жизни. Фиолетовый, в длинном плаще с полумесяцами. Двигался осторожно, плавно — как хищник, который давно забыл, что он хищник. Или как жертва, которая боится каждого шороха.       — Добрый вечер, господин Нюк! — Тим улыбнулся своей обычной улыбкой. — С вашей вечной ночью!       — С вечером, — коротко ответил Кэтнап. Голос у него был тихий, хрипловатый. — Все как обычно, Тим?       — Так точно. — Тим протянул ему конверт и газету. — Отчет забрать, припасы доставить, письмо от Архонтессы вручить. Держите.       Кэтнап взял письмо. И Кикен, даже с такого расстояния, заметил, как чуть дрогнули его пальцы. Кот ждал этих писем. Правда ждал.       Пока Кэтнап прятал конверт под плащ, Тим начал разгружать повозку. Связка сушеной рыбы, кувшины с водой, свечи.       — А еще тут это... — Тим будто бы между прочим достал корзину. — Гостинец один. Велели передать.       Кэтнап замер. Посмотрел на корзину. Потом на Тима.       — Гостинец? — переспросил он осторожно. — От кого?       Тим пожал плечами — чуть наигранно, как показалось Кикену.       — Не могу знать, господин Нюк. Сказали — особый груз для Хранителя, лично в руки. А от кого — не сказали. Велели просто доставить. Ну, я доставил. Мое дело маленькое.       Кэтнап смотрел на корзину долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на Тима. В его глазах Кикен увидел странную смесь — надежду и недоверие одновременно.       — Тим, — спросил Кэтнап тихо. — Ты правда не знаешь?       Тим выдержал взгляд с удивительным для курьера достоинством.       — Хранитель, я свое дело знаю: привез — отдал — уехал. Лишнего не спрашиваю. Так спокойнее.       Кэтнап помолчал. Потом кивнул:       — Хорошо. Спасибо, Тим. Доброй дороги.       — И вам не хворать, господин Нюк. — Тим забрался в повозку, дернул поводья. — Счастливо оставаться!       Повозка загромыхала по мосту, удаляясь в сгущающиеся сумерки. Кэтнап остался один.       Он стоял у ворот и смотрел на корзину. Мешки с припасами валялись рядом — он даже не взглянул на них. Только на корзину. Кикен затаил дыхание, вцепившись в доску так, что побелели пальцы.       Кэтнап смотрел на корзину. Долго. Потом медленно, очень медленно, опустился на колени прямо на каменную плиту. Осторожно откинул полотенце. Заглянул внутрь и замер.       Кикен видел только спину Кэтнапа. Но видел, как напряглись его плечи. Как рука, потянувшаяся к корзине, замерла на полпути. Кот сидел неподвижно, глядя на пирог, на инжир, на бутылку вина, и не двигался.       Прошло десять секунд. Двадцать. Минута. «Ну давай, — мысленно заорал Кикен. — Бери уже! Чего застыл? Холодно же!»       Наконец Кэтнап достал письмо Бобби, которое ранее тот убрал. Прочитал. Потом его пальцы коснулись пирога. Осторожно, будто боясь обжечься, он отломил крошку, поднес к носу, понюхал. Потом попробовал. Замер. И вдруг — положил в рот целый кусочек инжира. Жевал медленно, будто пробуя каждый миллиграмм вкуса.       И плечи его начали мелко дрожать. Кикен замер. Сердце его пропустило удар. Ему показалось, или этот монстр... плачет?       Кэтнап сидел на коленях у ворот Ниты, сжимая в одной руке кусочек инжира, в другой — письмо Бобби, и плакал. Беззвучно, некрасиво, вздрагивая всем телом. Рядом стояла корзина с пирогом, от которого поднимался пар в холодном воздухе вечной ночи.       Кикен почувствовал, как у него самого защипало в носу.       «Черт, — подумал он. — Черт, черт, черт. Он же... он правда как живой. И он... он плачет над инжиром. Над нашим инжиром. Ну то есть ее... Черт».       Кэтнап сидел так еще долго. Потом, спустя несколько минут, аккуратно, бережно, почти благоговейно — накрыл корзину полотенцем. Поставил ее отдельно от остальных припасов, будто это было самое ценное, что у него есть. Поднялся с колен и медленно пошел обратно к воротам.       Кикен выждал еще минуту. Когда фиолетовый силуэт исчез в темноте, захватив все свои вещи с собой, он начал медленно, стараясь не шуметь, разворачивать доску, чтобы бесшумно уплыть обратно.       И в этот момент прямо над ним, с моста, раздался тихий шелест. Кикен поднял голову. На перилах моста, высоко над водой, стояла женщина. Длинное изумрудное платье струилось вниз. В темноте светились янтарные глаза с вертикальными зрачками. Она смотрела прямо на него. Кикен застыл, чувствуя, как сердце уходит в пятки.       Женщина медленно поднесла палец к губам:       — Тсс... — сказала она тихо, но в вечерней тишине любое слово было слышно отчетливо.       И чуть заметно улыбнулась — одними уголками губ.       Кикен не помнил, как оказался на середине реки. Он лежал на доске, вцепившись в нее руками и ногами, и греб руками — отчаянно, быстро, не разбирая дороги. Доска ходила ходуном, вода заливала лицо, но он не останавливался ни на секунду. Только вперед, только прочь от этого места, прочь от этой женщины с глазами змеи, прочь от всего этого безумия. «Что это было?! — стучало в голове. — Кто это?! Она видела меня! Она знает, что я там был! Она его знает! Или охраняет! Или... Черт! Я больше никогда! Никогда!»       За спиной, у ворот мертвого города, осталась только тишина.

***

      Кухня, за полночь.       Дверь кухни распахнулась так резко, что с полки слетела ложка.       Влетел Кикен. Он был мокрый с ног до головы, взъерошенный, запыхавшийся, глаза дикие.       — Пигги! — заорал он с порога. — Пигги, ты не поверишь! Я видел! Я видел, как он... он плакал! Сидел там, у ворот, и плакал над твоим инжиром! А потом... ПОТОМ!       Он оглянулся по сторонам, понизил голос до шепота:       — Там кто-то есть! В Ните! Какая-то женщина в зеленом платье, со змеиными глазами! Она стояла на мосту и смотрела на меня! Сказала «Тсс...» — и я чуть не умер от страха! Пигги, она могла меня убить! Сбросить в воду! А она просто... просто смотрела! И улыбалась! Как будто я ей... ну, не знаю, забавным меня посчитала что ли!       Пигги посмотрела на него спокойно. Улыбнулась — впервые за день по-настоящему.       — Я знаю, — сказала она. — Бобби рассказывала. Ее зовут Монимус. Она... тоже там живет. И она не враг. Кажется.       — Ты знала?! — Кикен выпучил глаза. — И не сказала мне?!       — Ты сам полез, куда не просили. Я тебе кричала в след, ты не слышал? — Пигги пожала плечами. — Ну теперь знаешь. Будешь осторожнее.       — Я теперь вообще из Кендро выходить боюсь! — простонал Кикен, падая на табурет. — Мало ли, кто еще там в тенях прячется!       — Не бойся. В тенях прячется только она. И она, судя по всему, тебя не тронула. Значит, ты ей зачем-то нужен живой.       — ЧТО? — Кикен даже подпрыгнул. — Зачем?!       — Понятия не имею. — Пигги пожала плечами, чуть хихикая. — Может, как свидетель. Или просто как забавный цыпленок.       Кикен закрыл лицо руками.       — Ненавижу этот мир, — пробормотал он. — Здесь все не простое.       — На, поешь. — Пигги сунула ему только что приготовленное рагу. — Тебе полезно. И расскажи мне все по порядку. Про то, как он плакал.       Кикен взял ложку, отчерпнул. Пожевал. Постепенно дыхание его выровнялось.       — Он правда плакал, Пигги, — сказал он тихо. — Я видел. Он сидел на коленях у этих дурацких ворот, сжимал инжир и плакал. Как ребенок. Как будто... как будто он забыл, что такое вкусная еда. Или доброта. Или... не знаю.       — Может, так и есть, — тихо ответила Пигги. — Может, он действительно забыл. Хотя... судя по тому, что рассказывала Бобби... Может он никогда и не знал.       Кикен помолчал. Потом посмотрел на нее.       — Знаешь, а он правда... не такой, как раньше. Я видел. Он по-настоящему живой. Может, мы все ошибались?       — Может быть. — Пигги тоже посмотрела в окно, где зажигались первые звезды. — А может, просто хотим ошибаться. Это не важно. Важно, что теперь у нас есть, кому отправлять инжир.       Кикен фыркнул, чуть не подавившись.       — Ты невозможна, — сказал он.       — Знаю, — ответила Пигги.       Они сидели вдвоем на кухне, жевали пирог, и за окном мерцали звезды. Где-то далеко, в вечной ночи Ниты, фиолетовый кот доедал вторую штуку инжира и впервые за долгое время засыпал спокойно.

***

      Два дня спустя.       Пигги сидела в своей кладовой, перебирая запасы сухофруктов. Руки двигались механически, а мысли были далеко — там, за мостом, в вечной ночи.       Вбежал посыльный с маленьким подносом.       — Госпожа, два письма. — Он протянул поднос. — Одно с печатью Архонтессы. Другое... из Ниты.       Сердце Пигги пропустило удар. Она взяла оба. Пальцы дрожали. Сначала — письмо от Бобби. Она сломала печать, развернула пергамент.       «Пигги,       спасибо, что согласилась. Я знаю, как тебе было трудно. Твоя посылка дошла — мне доложили.       Кэтнап не может писать никому, кроме меня — это условие нашей договоренности. Но он очень просил передать тебе вот это. Я могла отказать, но мне кажется, тебе это нужно. Просто прочти.       Он спросил, кто прислал инжир. Сказал, что никогда в жизни не пробовал ничего подобного. Что это напомнило ему что-то, чего он не может вспомнить. Я не стала говорить, что это ты. Если ты так решила, то это должен быть твой секрет. Но теперь ты знаешь.       P.S. Кикен недавно прибегал ко мне совершенно дикий. Требовал рассказать, кто такая «женщина в зеленом платье со змеиными глазами». Пришлось объяснять. Он теперь клянется, что никогда больше не сунется в Ниту. Надеюсь, ты не имеешь отношения к тому, что он там делал? Хотя, зная его... ладно, разберемся.       Бобби»       Пигги фыркнула, представив Кикена в истерике у Бобби в кабинете. Но тут же взгляд ее упал на второе письмо. Обычный свиток, перевязанный простой веревкой. Без печати. Без пометок. Только неровный, почти детский почерк на обороте: «Пигги». Страх сжал горло. Ей показалось, что внутри — пустота. Или насмешка. Или признание. Пальцы дрожали так сильно, что она едва могла развязать узелок. «Не читай, — шептал внутренний голос. — Выброси. Забудь. Он убил тебя. Какая разница, что он пишет?»       Она развязала бечевку. Развернула пергамент.       «Я не знаю, как тебя благодарить.       Пирог был... я не помню, ел ли я когда нечто такое теплое. Творог и мед — это как будто что-то из другого мира. Из мира, где есть утро.       Инжир. Я никогда не пробовал инжир. Не знал, что бывает так вкусно. Бобби написала, что это кто-то из Кендро постарался. Но я думаю... я думаю, это ты. Не знаю почему. Просто чувствую.       Раньше, еще до всего-всего, я же ведь был простым человеком. Я почти ничего не помню из того времени. Но когда я ел твой пирог и пил вино (вино было теплое, но хорошее), мне показалось, что я почти вспомнил, каково это — быть живым. По-настоящему живым, а не просто существовать.       Спасибо. Ты не обязана была. Но сделала. И это много для меня значит. Больше, чем ты можешь себе представить.       Кэтнап. (Хранитель Ниты)       P.S. Если это правда ты — инжир был самый вкусный. Я оставил две штуки на завтра. Чтобы было, чего ждать».       Слезы потекли по мордочке. Она не всхлипывала, не вытирала — просто сидела и плакала, глядя на неровные буквы. Плакала от страха, от облегчения, от странной, щемящей нежности, которую не могла объяснить.       «Теодор, — думала она. — И он оставил две штуки инжира на завтра. Чтобы было, чего ждать».       Внутри все смешалось — страх, надежда, недоверие, тепло. Она не могла разобрать, что сильнее. Но одно знала точно: в мире, где она умерла от его рук, а теперь он благодарит ее за пирог и откладывает инжир «на завтра», возможно, действительно есть место для чуда. Или для безумия. Но выбирать не приходится.       Она аккуратно сложила письмо, спрятала под фартук, у самого сердца. Достала горшочек с медом, посмотрела на него.       — Творог и мед, — прошептала она. — Теодор. Я запомню. И в следующий раз... в следующий раз, наверное, положу еще больше инжира.