Призрачная возможность

Дорога до поместья Реддлов прошла в молчании. Мальчик сидел тихо, лишь изредка бросая на взрослого угрюмые взгляды. Гарри же был погружён в собственные мысли, витая где-то далеко. В его голове роилась масса вопросов, но главным из них был: как объяснить этому ребёнку, почему его забирают из приюта только сейчас? Гарри перебирал в уме возможные варианты. Самым честным казалось рассказать полуправду: признаться, что он выгнал Меропу, когда та уже носила под сердцем его ребёнка. В тот момент его душили ужас и злость к колдунье, приворожившей его, а после, когда гнев утих, он долго не мог найти сына и лишь недавно узнал, где тот находится. Был и другой путь — солгать. Сказать, что он не знал о беременности Меропы, а как только узнал — сразу же начал поиски своего сына. Понимая, что такой ребёнок, как Том, не оценит радужную картинку и почувствует фальшь, Гарри решил выбрать первый, более честный вариант. Он не собирался щадить чувства маленького дьяволенка. Однако перед ним вставал ещё один немаловажный вопрос: стоит ли рассказывать ему о том, что он сам является волшебником? То, что именно ему, а не Дамблдору, стоит посвятить Реддла в мир магии, было очевидно, все же Гарри понимал, что сжигать чужие вещи при первой встрече не комильфо. Но вот стоит ли раскрывать собственную природу — оставалось неясным.

———

Дорога пролетела незаметно. Том, хоть и старался сохранять видимое безразличие, не мог удержаться от того, чтобы не разглядывать окрестности. Деревушка Литтл-Хэнглтон, где они оказались, была небольшой, но на удивление живописной. Когда они свернули на центральную улицу, ведущую к особняку Реддлов, Том замер. В отличие от серых и унылых пейзажей, к которым он привык в Лондоне, здесь всё казалось ярким и живым. Он впитывал каждую деталь: аккуратные палисадники, увитые плющом стены домов, блеск солнца в окнах. В его взгляде, обычно холодном и настороженном, на мгновение промелькнуло что-то похожее на восторг — или жадный интерес к новому, принадлежащему ему миру. Ландо, управляемое молчаливым возницей, плавно свернуло с центральной улицы Литтл-Хэнглтона на подъездную дорожку, ведущую к особняку. Том, несмотря на пульсирующую боль в лодыжке, забыл обо всём на свете. Он подался вперёд, вцепившись тонкой ручкой в край сиденья, и его глаза, обычно холодные и настороженные, расширились. Перед ним возвышался не просто дом. Это был замок. Величественное каменное строение хранило молчаливое достоинство, словно старый аристократ, презрительно взирающий на деревенскую суету. Он впитывал каждую деталь: строгие линии стен, высокие стрельчатые окна, массивную дубовую дверь и башенки, уходящие в приглушенно-голубое небо. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на восторг — чистый, детский трепет перед чем-то величественным и прекрасным. "Дом Брудстонов, от которого я был в таком восторге, — пронеслось у него в голове, — даже рядом не стоит с этим замком". Внутри всё пело от радости, но Том изо всех сил сжимал зубы, загоняя это чувство поглубже. Он слишком хорошо помнил семью Брудстонов. Их богато обставленный дом, вкусное мясо на тарелке, собственную комнату... И то, как всё это исчезло в один миг, когда от его радости чашки на столе начали мелко дрожать. Он не боялся своей силы — он любил это ощущение могущества, этот внутренний жар. Но он уже понял: другие боятся этого. Он должен был быть идеальным. Спокойным. Послушным. Чтобы этот странный мужчина не испугался и не вернул его обратно в приют. Третьего шанса уже не представится. Лошади остановились. Том неловко выбрался из ландо. Приземление отозвалось острой вспышкой в лодыжке, заставив его тихо зашипеть сквозь сжатые зубы. Боль была почти физической пыткой, но он лишь на мгновение сжал губы и тут же выпрямился, стараясь не подавать вида. Гарри медленно спустился на землю и остановился позади "сына". Он молча наблюдал за мальчиком. С одной стороны, он видел лишь будущего монстра, но с другой — перед ним был всего лишь десятилетний ребёнок, чья спина была неестественно прямой от напряжения, а глаза блестели от восторга. Это противоречие вызывало у Гарри глухое раздражение. Мальчик сделал пару неловких шагов ко входу, морщась от боли, когда Гарри хотел было снова подхватить его на руки. — Я сам, — твёрдо сказал он, не оборачиваясь. Это было не просьбой. Это было утверждение. Мальчик только что переступил порог своего нового мира и первым делом заявил на него права. Гарри оставалось лишь молча наблюдать, как мальчик немного стопорится у дверей, когда ему приветственно кланяется дворецкий. Он смотрел на упрямую крохотную спину ребёнка и понимал: это будет сложнее, чем он думал.

———

В малой гостиной царила атмосфера, которую можно было бы назвать «натянутым спокойствием». Мистер и миссис Реддл, родители молодого человека, чьё тело сейчас занимал Гарри, сидели на мягкой дорогой софе с низкой спинкой. Их лица, изрезанные морщинами строгости и чопорности, не выражали ничего, кроме вежливого любопытства, смешанного с плохо скрываемым предубеждением. Они ожидали увидеть оборванца из приюта, дикого зверёныша, плод постыдной связи их сына с той нищей безобразной ведьмой. Но то, что вошло в гостиную под руку с их сыном, превзошло все их ожидания. Том вошёл в комнату так, словно был рождён для этого места. Его спина была идеально прямой, подбородок поднят, не единого намека на жгучую боль в ноге. Он был безупречно вежлив. Когда его представили бабушке и дедушке, он сделал лёгкий, выверенный поклон, какой делают юные лорды в высшем обществе. Он говорил без единого намёка на грубый кокни-акцент улиц Лондона; его речь была чистой, чёткой и правильной. Он не улыбался широко, но его манеры были безупречны. За полчаса сухого обмена приветствиями и светскими беседами за чаем чета Реддлов была полностью очарована. Их предубеждение растаяло, как утренний туман. Они с умилением переглядывались, видя в мальчике живую копию их сына — те же скулы, тот же разрез глаз. От дурной крови его матери, Меропы, в нём не было ничего. И, конечно же, при мальчике о ней не было сказано ни единого слова. Когда формальности были окончены, Гарри жестом поманил Тома за собой. — Пойдём, я покажу тебе твою комнату. Ты, должно быть, устал с дороги. Они поднялись по широкой парадной лестнице на второй этаж. Гарри шёл чуть впереди по длинному коридору, стены которого были увешаны портретами суровых предков. Том ковылял следом, стараясь не показывать, как каждый шаг отдаётся болью в подвернутой ноге. Он изо всех сил старался сохранить маску ледяного спокойствия, но Гарри заметил, как дрожат его пальцы. Наконец они остановились перед массивной дубовой дверью. — Это теперь твоё личное пространство, — сказал Гарри, поворачивая в замке тяжёлый железный ключ. В эту комнату не допускался никто, а ключи хранились лишь у Гарри. Он не мог объяснить даже себе эту странную потребность охранять покой и отчужденность этой комнаты. Дверь распахнулась, и Том замер на пороге. Перед ним раскинулось огромное помещение, залитое мягким светом уходящего дня. Комната была выполнена в благородных изумрудных и глубоких серых тонах; тёмное дерево панелей на стенах и массивная мебель создавали ощущение уюта и незыблемой надёжности. Первое, что бросалось в глаза — гигантская кровать с балдахином из тёмно-зелёного бархата. На ней могло бы уместиться десять таких же мальчиков, как Том. Она была застелена белоснежным бельём, которое выглядело мягче облака. Вдоль одной из стен тянулись гигантские книжные стеллажи от пола до потолка, полностью заставленные самой разной литературой: от толстых фолиантов в кожаных переплётах до тонких сборников стихов. У противоположной стены стоял большой дубовый стол с удобным глубоким креслом — идеальное место для учёбы или размышлений. Большие окна выходили на внутренний двор и сад; вдалеке виднелись конюшня и тёмная полоса леса. Гарри молча прошел внутрь вслед за Томом и открыл ещё одну дверь внутри комнаты. — Гардеробная. Том заглянул внутрь и задохнулся. Здесь было несколько крупных зеркал до потолка. Вешалки были забиты одеждой — строгой, элегантной и невероятно дорогой. Идеально скроенные костюмы из тонкой шерсти, шёлковые рубашки, жилеты... Десятки полок ломились от самой разной обуви — от лакированных туфель до крепких ботинок для прогулок — а также перчаток, запонок и других аксессуаров. Следующая дверь вела в ванную комнату. По центру стояла огромная ванна на бронзовых львиных лапах, отделанная тёмным деревом. На широких бортиках выстроились десятки баночек и флаконов с ароматическими маслами и солями. Рядом стоял туалетный столик; на стенах висели гобелены с картинами викторианской эпохи. На полках стопками лежали мягкие банные халаты и огромные пушистые полотенца. В углу находился и личный туалет — невиданная роскошь для приютского мальчишки. Том стоял посреди этого великолепия, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Вероятность того, что эта комната случайно попала под все его вкусовые предпочтения, была равна нулю. На мгновение его захлестнула волна дикой, почти болезненной благодарности к этому странному мужчине... но он тут же подавил это чувство в зародыше. Просто немыслимо... Кто-то настолько постарался ради него? — Я... я хотел бы побыть один, — тихо произнёс Том, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но пальцы сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Гарри внимательно посмотрел на него. Он видел эту дрожь в руках и понимал её причину. — Конечно. Экскурсию по остальному особняку мы проведём завтра. У тебя есть время отдохнуть до ужина. Гарри помедлил пару мгновений, вынул палочку и бросил в ногу мальчика легкое обезболивающее заклинание, Том наверняка сейчас этого не заметит от преизбытка эмоций. Вышел и тихо прикрыл за собой дверь, оставив мальчика наедине с его новой обителью. Как только шаги в коридоре стихли, маска Тома треснула. Он медленно подошёл к кровати и коснулся рукой балдахина — ткань была нежной и прохладной. Затем он метнулся к гардеробной и провёл ладонью по рукаву дорогого пиджака — шерсть была гладкой как вода. Он прошёл в ванную и вдохнул густой аромат масел — запах чистоты и богатства. Том быстро сбросил с себя старую приютскую одежду — эти ненавистные тряпки казались ему грязными несмотря на то, что они были после стирки. Он повернул медные краны и стал смотреть, как ванна наполняется горячей водой с паром. Он добавил туда несколько капель ароматического масла из хрустального флакона; по воде поплыли радужные разводы. Забравшись в ванну, он откинул голову назад и закрыл глаза. Он методично тёр себя мягкой губкой до красноты, смывая с кожи пыль и копоть Лондона, смывая память о приюте. Он отлеживался в горячей воде так долго, что она начала остывать. Кожа его пахла лавандой и чем-то ещё — дорогим и незнакомым. Он вылез из ванны, вытерся огромным пушистым полотенцем и надел новую одежду: лёгкие хлопковые брюки и такую же мягкую рубашку без жёстких воротничков. Босиком он прошёл обратно в комнату и рухнул на кровать. Он зарылся носом в подушки — они пахли свежестью и чистотой — и до боли в пальцах сжал в кулаках нежнейшее постельное бельё. Никто не увидел несколько слезинок, пролитых на дорогую ткань. Он был дома. И он никогда-никогда больше не вернётся обратно.