Бушующее пламя

Кайто сидел на старой деревянной скамейке, уставившись на ноты, лежащие перед ним. Бумага была исчеркана пометками — резкими, нетерпеливыми штрихами фиолетовой ручки, его собственными аккуратными замечаниями черным, и загадочными значками, которые оставила, видимо, Аяме. А сверху, крупно, латиницей: Gaudete. — Ты уверена, что хочешь именно это? — Голос Кайто прозвучал в подвальной тишине громче, чем он планировал. В последнее время он все чаще находил предлоги спуститься сюда. Не просто побегать или утащить Ёчико заниматься. Его интересовало, как продвигается тот самый номер, ради которого он взял на себя ответственность? Ёчико не ответила сразу. Она стояла в центре зала, застыв в низкой, устойчивой стойке, держа в руках длинный деревянный боккэн. В отличие от яростного, почти животного избиения груши, кендо требовало иной концентрации. Это очищало голову лучше любой медитации. И, как она сама призналась как-то, «отогнать дурные мысли деревянным мечом куда сподручнее, чем собственными кулаками». Закончив связку — молниеносное выхватывание воображаемого меча из ножен, удар по воображаемому противнику и такое же быстрое сокрытие клинка, — она обернулась. Лоб ее блестел от пота, но глаза были ясными, спокойными. — Да. Это лучший вариант из всех, что мы с тобой перелопатили. — Я думал, ты выберешь что-то из своего рок-репертуара. «Алхимию» или ещё что-нибудь. — Кайто не отпускала мысль о стратегической ошибке. — Gaudete разве хуже? — Она едва уловимо улыбнулась, проводя ладонью по гладкой древесине боккэна. — Эта версия будет в новой концертной программе Phoenix. Так что одной песней два выступления. — Ты готовишься к конкурсу или просто репетируешь программу своей группы? — съязвил он, но без привычной колкости. В его тоне скорее читалась растерянность. Она подошла к скамейке, и от нее потянуло запахом нагретого дерева, пота и разогревающей мази. Этот запах за последние недели стал для него таким же знакомым, как запах старой бумаги в отцовском кабинете. — Можно и так сказать, — парировала она, наклоняясь за бутылкой воды. — Мы сегодня позанимаемся или ты снова в офис с Кейсукэ-саном? Она подняла на него взгляд, и Кайто почувствовал знакомый, нарастающий дискомфорт. Прямые, неотрывные взгляды Ёчико в последнее время действовали на него странно. Он отвел глаза, уставившись в бетонную стену. — Мы только на полдня. Вечером позанимаемся. Ёчико хмыкнула — короткий, насмешливый звук, но лишенный прежней язвительности. Развернувшись, она снова ушла в ритм упражнений, оставив Кайто наедине с латинскими строфами, которые теперь будут преследовать его и во сне, и наяву. Gaudete, gaudete! Christus est natus... --- Мелодия засела в голове Кайто глубже любой формулы или скрипичного этюда. Она звучала фоном, когда он просматривал финансовые отчеты в офисе отца, накладывалась на монотонный голос преподавателя на дополнительных курсах, даже вкрадывалась в четкий, математический мир, который он теперь находил в тире. Стрельба стала его тихой гаванью. Там царили законы, не терпящие сомнений: баллистика, сила трения, кинетическая энергия. Кайто схватывал все с пугающей для инструкторов быстротой. Пистолеты сменились винтовками. Именно тогда к нему присоединился Макото, пожилой снайпер с лицом, изборожденным шрамами и морщинами, похожими на карту забытых мест. Уроки Макото-сан не имели ничего общего с бравадой. Первое, что он заставил делать Кайто, — бросать камешки в нарисованный на стене мелом круг. Потом — считать шаги от одного предмета к другому и сверять с рулеткой. Потом — оценивать скорость ветра по дрожанию листа на дереве за окном. — Ты задушишь Кайто-сама занудством раньше, чем он сменит Кейсукэ-сама! — смеялись другие оперативники, наблюдая, как наследник босса с убийственной серьезностью измеряет расстояние до кондиционера. — Так он этого и добивается! — бросал кто-то в ответ. Но в этой «занудности» Кайто находил высшее утешение. Пока его мозг был занят расчетами, он не думал о том, что совсем скоро Ёчико выйдет на сцену перед строгим жюри. Не думал о том, что все ее соперники готовились к этому моменту годами, а она пыталась взять победу с наскока, с дерзкой верой, которой, казалось, не могло сломить ничто. Эта ее уверенность пугала его больше всего. Потому что мир, как он знал, имел обыкновение бить по самым самоуверенным. --- Когда они с отцом вернулись домой, Ёчико уже ждала его в прихожей, буквально подпрыгивая на месте. Она была одета в потертую кожаную куртку, а через плечо была перекинута гитара в чехле. — Пошли, быстрее! — не дав ему даже снять пальто, она ухватила его за рукав и потянула к двери. — Ёчико! — попытался он вырваться, но ее хватка была цепкой. — Ну что, «Ёчико»? Вы слишком долго! У нас мало времени! — Ёчи, дорогая, — мягко вмешалась Юко-сан, появившись из гостиной. — Кайто еще не обедал. Пусть хоть поест, а потом вы отправитесь на свои занятия. Кайто уже развернулся, чтобы послушаться матери, но мельком встретился взглядом с Ёчико. И застыл. В ее глазах, обычно таких колючих и насмешливых, плескалось отчаяние. Настоящее, почти детское. И мольба. Сердце Кайто болезненно сжалось, а затем забилось чаще. Он вздохнул, чувствуя, как внутри что-то сдается, ломается под натиском этой немой просьбы. — Я не голоден, ока-сан, — сказал он, и его собственный голос прозвучал ему чужим. — Мы перекусим на месте, не переживай. — Может, я хоть сандвичи вам заверну? — не сдавалась Юко-сан, но Ёчико, лицо которой уже озарила победоносная, сияющая улыбка, уже тащила его за дверь. — Нет, спасибо! Мы пошли! Холодный вечерний воздух ударил в лицо, когда они выскочили на улицу. — Можно не так открыто использовать меня как пропуск на волю? — пробурчал Кайто, наконец отнимая свой измятый рукав. Он попытался придать своему тону раздражение, но получилось вяло. Ёчико лишь рассмеялась, и этот смех, легкий и беззаботный, растаял в зимнем воздухе. Она уже мчалась вперед, к станции, к гаражу, к своей стихии. И Кайто, снова чувствуя себя ведомым, поспешил за ней, оставляя позади упорядоченный, безопасный мир особняка Тачибана. --- Атмосфера в гараже Аяме в этот вечер была наэлектризована до предела. Воздух гудел от разогретых усилителей и нервной энергии. Юми настраивала бас-гитару, издавая громкие, недовольные звуки. Мира, барабанщица, с мрачным видом перебирала палочки. Лиса, клавишница, уставилась в ноты с выражением человека, пытающегося прочесть древние руны. — Дамы! — голос Ёчико, громкий и властный, перекрыл гам. Она встала в центре, гитара уже на плече. — У нас осталось два дня. Только финальные прогоны. Все выучили новый вариант? — Какой именно новый вариант? — Мира бросила палочки на пол с глухим стуком. — Ты за неделю поменяла половину аранжировок! У меня мозг уже кипит! — О, значит, ты их уже посмотрела! — Энтузиазм Ёчико был неукротим. Она ловила это состояние — предконцертную лихорадку, превращавшую тревогу в чистую адреналиновую ярость. — Отлично. Начнем с «Алхимии», а потом... — Почему одна из песен на латыни? — перебила Лиса, бледнея. Английский давался ей с трудом, а тут целая латынь. — Мы планируем кого-то... призывать? — Я голосую за Люцифера! — тут же откликнулась Юми, подмигивая. — Добавим пиротехники! — Это нужно, — Ёчико положила перед Лисой листок, где латинский текст был аккуратно подписан катаканой, — чтобы я могла сюда приходить. Иначе Цербер и шагу из дома не ступит. Кайто, которого только окрестили Цербером, сидел на своем законном месте — продавленном диване в углу — и наблюдал за этим хаосом. Рядом Аяме, костюмер и хозяйка гаража, что-то быстро набрасывала в эскизном альбоме, изредка бросая оценивающие взгляды на группу. Она поймала его взгляд и тихо пододвинула ему кружку с чаем. — Нервы? — спросила она так тихо, что только он мог расслышать. — У меня? Нет, — автоматически ответил Кайто, но пальцы сами сжали кружку так, что костяшки побелели. — Врешь, — беззлобно констатировала Аяме. — Но это нормально. Волноваться за близких. Я тоже переживаю. Своего. Слово повисло в воздухе, жужжа, как случайно залетевшая оса. Кайто не стал ничего отвечать. Он просто смотрел, как Ёчико, забыв обо всем на свете, погружается в музыку. Как ее пальцы летают по грифу гитары, как все ее тело становится продолжением звука. В этот момент она была не неуправляемой «дурой» и не травмированной сиротой. Она была артисткой. И в этом была ее самая неприступная крепость. --- — Ты можешь, конечно, надеть школьную форму, — голос Аяме звучал смертельно спокойно, пока она втыкала очередную булавку в ткань, — но тогда объясни, зачем я почти неделю корпела над этим. На спинке стула переливался темно-синий шелк. Платье, которое Аяме создавала втайне ото всех, было делом ее профессиональной гордости. Казалось бы, ничего вычурного: строгий силуэт, длинные рукава, высокий воротник. Но ткань была необычной — матовая, с глубоким оттенком, который на свету отсвечивал легким фиолетовым отблеском, как крыло ворона. Идеальный холст для голоса и жестов, ничего лишнего. Кейсукэ-сан, появившийся в дверях, одобрительно кивнул. Его вклад был практичнее, но не менее весом. — Отвезу-ка я тебя вместе с гитарой, — заявил он, подхватывая тяжелый чехол. — Чтобы вы попали туда одновременно и целиком, а не по очереди и частями. Но главным источником хаоса был Кайто. Он метался по комнате, как тигр в клетке, поправляя несуществующие складки на своем пиджаке. — Ты ведь приведешь голову в порядок? — он яростно ткнул пальцем в воздух. — Не смей надевать эти ужасные цепи! И уши! Ты точно выучила текст? Там же латынь! Tempus adest gratiae — это не «время есть грация», это… — Время благодати настало, — невозмутимо закончила за него Ёчико, сосредоточенно грызя яблоко. Она сидела на табурете, пока Юми с видом самурая, готовящегося к битве, заплетала ей волосы, убирая все ещё затемненные фиолетовые пряди в строгую, но элегантную прическу. — Кайто, честное слово, будто ты через три часа на сцену пойдешь. Он остановился перед ней, и она увидела, как у него нервно дергается глаз. — А вот ты, я посмотрю, совсем не нервничаешь! — В клубе в субботу было и народу больше, чем шесть человек жюри, — откусила она яблоко с громким хрустом, — и кидали бы в нас всяким они, сто процентов, точнее, чем снобы из «Сэйран». А если ты точно знаешь, что уйдешь с конкурса целая и на своих ногах, какой смысл в тряске? — Она тоже нервничает, — безжалостно перевела Юми, зажимая во рту новые шпильки. — У нее холодные, как лед, уши и пальцы побелели. — Она дернула за одну из косичек, заставив Ёчико вздрогнуть и выпрямиться. — Но пока ты мечешься по комнате, ты нервируешь ее еще больше. Так что сядь и мандражируй где-нибудь в стороне. Идеально — молча. Кайто фыркнул, но, к всеобщему удивлению, послушался. Он тяжело опустился на край кровати, уставившись в пол. Сегодня все решится. --- Актовый зал «Сэйран» в день конкурса напоминал храм искусств: высокие потолки, приглушенный свет, сдержанный шепот избранной публики — членов жюри, преподавателей, нескольких старшеклассников. Воздух был пропитан запахом старинного дерева, воска для паркета и легкого, дорогого напряжения. Кайто сидел в последнем ряду, в тени. Его спина была безупречно прямой, лицо — непроницаемой маской. Только он сам знал, как бешено колотилось его сердце под безукоризненно отглаженной рубашкой. "Зрителей гораздо больше, чем шесть членов жюри. только не спасуй, Ёчико!". Он сжал челюсти, наблюдая за выступлениями. Все было безупречно: техника, сложность, бесстрастная виртуозность. Баллы у некоторых конкурсантов были заоблачными. Сердце сжималось. И вот ведущий объявил: «Фудзивара Ёчико. Вокальный номер». Когда она вышла на сцену, Кайто на секунду не понял, кто это. Девушка в том самом темно-синем платье казалась чужой, взрослой. Ни цепей, ни вызывающего макияжа. Только она, гитара в руках и море пустого, пугающего пространства. Но потом она подняла голову, и в свете софитов вспыхнули знакомые зеленые глаза. Не колючие, а сосредоточенные. Глубокие. Она взяла первый аккорд. Звук, чистый и звенящий, сорвался со струн и поплыл под своды зала. А потом зазвучал голос. «Gaudete! Gaudete!» Это не было пением в привычном смысле. Это было провозглашение. Призыв. Ее голос, мощный и гибкий, наполнял собой каждый уголок. Она не просила возрадоваться — она заставляла это сделать. Вся ее маленькая, упрямая фигура излучала такую чистую, безудержную радость и веру, что по спине Кайто побежали мурашки. Он забыл дышать. В этот момент он не видел соперников, жюри, будущего. Он видел только ее — Ёчико, которая нашла способ выкричать свою боль и надежду на языке, понятном даже этим каменным стенам. Когда стих последний звук, в зале царила абсолютная, оглушающая тишина. Кайто напряженно следил за лицами жюри, ожидая, кто первый возьмется за ручку. Но первым двинулся пожилой преподаватель вокала. Он не стал ничего писать. Он просто поднял руки и начал хлопать. Сначала сдержанно, потом все громче. И через мгновение весь зал взорвался овациями. Не вежливыми, а искренними, громовыми. Кайто выскочил из зала, наплевав на все правила о беге по коридорам. Он мчался за кулисы, сердце колотилось где-то в горле. Он распахнул дверь в подсобку. И на него тут же налетела Ёчико. Она смеялась, но по ее лицу текли слезы. Она была вся на взводе, живая, пахнущая пудрой и адреналином. Кайто хотел усадить ее, успокоить, сказать что-то умное. Но она опередила его, как всегда. Встав на цыпочки, она обвила руками его шею, потянула вниз и поцеловала. На его губах остался соленый привкус слез и сладкованное послевкусие от ее блеска для губ. Его разум начисто отключился. Он стоял, окаменев, не в силах пошевелиться. Она оторвалась, заглянула ему в глаза и, увидев в них полную, абсолютную прострацию, фыркнула сквозь слезы и снова прижалась лбом к его плечу. — Потом ругать будешь, — пробормотала она в ткань его пиджака, ее плечи мелко дрожали от смеха и рыданий. И только тогда инстинкты Кайто сработали. Он медленно, осторожно обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как бьется ее сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. «Выяснять, что это было, можно потом,» — пронеслось в голове. У этой сцены был свидетель. В дальнем конце коридора, в тени аварийного выхода, стоял Синто. Он наблюдал, как эта фиолетововолосая фурия, посмевшая ему когда-то не достаться, теперь рыдала от счастья в объятиях Тачибаны. На его лице была холодная, расчетливая усмешка. — Ёчико Фудзивара… — тихо произнес он, будто пробуя имя на вкус. — Интересно. Теперь, когда он знал, кто она, поймать эту назойливую мушку будет куда проще. И отомстить — слаще. Он развернулся и растворился в полумраке. --- Результаты объявили только под вечер. Ёчико физически не могла уйти, пока не узнает итог. Она обеими руками вцепилась в рукав Кайто, будто он был якорем в море неизвестности. Ее пальцы все еще были ледяными. Ему оставалось только терпеливо стоять, не дергаться, боясь спровоцировать новый поток слез. Наконец на официальном стенде появился лист. Кайто, ведя за собой прилипшую к нему Ёчико, пробрался вперед. Его взгляд скользнул по трем верхним строчкам. Фамилии «Фудзивара» там не было. Сердце упало, сжавшись в ледяной ком. — Да ладно?! — взвизгнула у него над ухом Ёчико. И прежде чем он успел открыть рот, чтобы сказать хоть что-то — хоть слово утешения, — она закричала, подпрыгивая на месте: — Получилось! Смотри! Она ткнула пальцем не в верх списка, а в самый низ. Там, под чертой, была мелким шрифтом сделана приписка: «Особая номинация: Приз зрительских симпатий и профессионального признания. Фудзивара Ёчико. Бонус к поступлению: +20 баллов». Ёчико снова повисла у него на шее, просто от души тряся его от восторга. Кайто, наконец позволив себе выдохнуть, обнял ее в ответ, пряча улыбку у нее в волосах. Все это — бессонные ночи, споры, ее упрямство, его занудство — оно того стоило. Каждый чертовский балл.