Будет навсегда

Потекли странные, длинные, трепетные дни, в которых Эрик засыпает, обнимая важного для себя человека, и просыпается под бряцанье посуды. Он не верит в то, что это может быть правдой, а не издевательским бредом, рождённым в лихорадке мучительного самобичевания. Голые ноябрьские ветви лип назойливо царапают балконные окна, желают подглядеть за чужим пробуждением. Откуда-то из глубины квартиры доносится бархатное пение. Эрик потягивается в постели и ребячески улыбается. Бывать в квартире на проспекте Ракоци всё ещё неловко, будто эти стены присматриваются к нему, а портреты былых эпох в тяжёлых дубовых рамах укоризненно качают головой. Ну и что, будете осуждать меня за мои чувства? Сидите себе, там, за стеклом. Эрик тихонько ступает по мягкому африканскому половику и заходит на кухню. Иштван хлопочет над плитой и размахивает полотенцем, пытаясь рассеять дымку. Такой неожиданно простой и домашний. Эрик прижимается к Иштвану со спины, обхватывает его талию; шёлк халата, наброшенного на обнажённое тело, приятно холодит горячую ото сна кожу. — Чехи называют их по-особенному, кнедликами, — объясняет мужчина и раскладывает лакомство по тарелкам, — но, по-моему, это наши обыкновенные клёцки. — Я знаю, что это, — отвечает Эрик и трётся носом за ухом Тота. — Я родился под Оломоуцем. — Правда? — Иштван вдруг переходит на чешский и безукоризненно гладко тараторит: — Тогда жду от тебя шедевры моравской кухни. — Только я из немецкой семьи. Мадьяр застывает. Эрик грудью чувствует рикошетный удар от чужого сердца. Горячий кнедлик соскальзывает с лопаточки. — Я это понял, когда ты назвал меня «Стефаном». У чехов я был «Штепаном». — Столько лет прошло, а я всё ещё думаю на немецком, — оправдывается мальчишка. Иштван глубоко вздыхает, на его губы возвращается игривая улыбка. Эрик отчего-то сомневается в чистоте монеты. Они вместе идут на работу: вместо поцелуев Эрик подмигивает мужчине, прежде чем они разойдутся по разным отделам и встретятся вновь в кафетерии за обедом. — Что вы хотите? — спрашивает Эрик и демонстративно роется в кошельке. Ему хочется дать понять, что он может позволить себе ухаживать. — Мой мальчик, это вовсе необязательно, — вроде бы скромно намекает Иштван, но блеск его глаз говорит об обратном — он хочет чуть-чуть повестись. — Тогда запишите на меня ещё кофе и штрудель, — весело кивает кассирше Эрик. Эрик горит. Горит, будто Иштван — не человек, он — идея, нет — истина, какую только мечтается познать, но к которой невозможно до конца приблизиться. Юноша мажет губами по коленке, закинутой к себе на плечо. У Иштвана дрожат бёдра и закатываются глаза, он цепляется руками за край стола и приглушённо охает, выгибаясь к стенке. Эрик выпадает из реальности, растворяется в жгуче-красных от торшера пятнах на теле мужчины. Ладонь скользит по груди любовника — венгр сжимается, пульсирует, и Эрику кажется, что он невероятно близок к пониманию чего-то первородного, чего-то, что является сутью Иштвана Тота. Эрик в дурмане гладит его мокрую от слёз экстаза щёку. После Иштван пускает сигаретные кольца в форточку, Эрик стоит рядом и задумчиво перебирает его мокрые кудри. В детстве, сидя с полуголодными мальчишками в длинной и сырой зале приюта, он старательно молился святой покровительнице о хлебе, доме и родном человеке. Но тогда, глядя на крылышки насекомых в запёкшихся комках каши и беззубые рты старух-воспитательниц, это казалось красивым мифом. Даже позже, уже на службе за обеденной папироской Эрик раздражённо резал штыком винтовки глину под сапогами, не имея ничего ответить на вопрос сослуживцев, ждёт ли «какая-нибудь» его на гражданке. Его жизнь, отчуждённая и по большей части случайная, была отложена на верхнюю полку — когда-нибудь, может быть, с кем-нибудь, как-нибудь. В надежде, что однажды среди прочих мемуаров его обнаружит кто-то. — О чём думаешь, милый? — Иштван замечает заторможенность молодого человека. — Что, кажется, счастлив, — отвечает Эрик и упирается подбородком ему в затылок. В преддверии решающего собрания с властями Венгрии механизм редакции заработал на износ. Усиленное клацанье пишущих машинок заполняет землю, кажется, до краёв небосвода. Эрик дни напролёт не кажет носа из-под бумажных пирамид, закопавшись в годовые отчёты. Кто-то из его коллег не выдержал напряжения и ушёл на больничный. Кто-то просто куда-то исчез. Маргарита выпрыгивает из своего кабинета и потирает – вылитая паучиха – свои сухие руки, уставшие от бесконечной писанины. — Умеет он околдовывать, — тянет женщина, стоит проходящему мимо Иштвану любезно поздороваться с отделом. С её лица сползает кривая, лживая улыбка. — Вот только никакой пользы нам так и не принёс. Господин Бергов им недоволен, я слышала, как в телефонном разговоре он дал ему вполне определённую характеристику, — зачем-то откровенничает с молодым человеком женщина и постукивает пальцами по его рабочему столу. Желает вывести на ответную исповедь? — вертихвостка, — выдавливает её тонкий рот. — Вы его не знаете, — уязвляется Эрик. — Наверняка есть трудности, с которыми господину Тоту приходится справляться, вот вам и мнится, что нет результата. — А ты, — щурит глазки Маргарита, стёкла её очков на миг бликуют и ослепляют, — больно хорошо его знаешь, чтобы так рассуждать? Эрик сжимает челюсти и нечаянно разламывает карандаш, что держал в кулаке. Маргарита отлетает, точно кто дёрнул паутину, к которой она прилипла, но немец от неожиданности пугается и сам. Взболтнувшаяся в душе злость оседает — в сущности, Эрик, и вправду, ничего о нём не знает. В день Х в редакции — пустота. По анфиладам тёмных кабинетов крадутся длинные светлые спириты от проезжающих по бульвару автомобилей. Над головой похрустывают люстры, призрачным эхом долетает до слуха многоголосье скрипок. Эрик медленно ступает по мраморным ступенькам парадной лестницы наверх, в банкетный зал, и стук подошвы о гладкий камень слишком громко раздаётся в тревожной тиши. — Эрик, хорошо, что тебе не нужно повторять дважды, — Бергов обнимает юношу за плечи и отводит к зеркальным колоннам, туда, где меньше всего гостей, но больше собственных виноватых отражений. — Вы, кажется, проводите с Тотом вместе время? Бергов раскрывает инкрустированный портсигар и предлагает угоститься, но Эрик отказывается. Сигареты сближают, а с ним надо держаться на дистанции. Начальник нервничает, почти пережёвывает фильтр в труху. Что-то явно идёт не по плану. Или боится, что рыбка уплывёт из аквариума? — Да так, — уклончиво отвечает Эрик, — пьём вместе сидр. — Замечательно, — кивает Бергов и не верит. Он и не собирается верить, ему важно только одно: — Мне нужно знать, что он говорит тебе об издательстве. Это не моя прихоть — от твоих слов зависит наше существование. Понимаешь меня, сынок? Рука больно сжимает предплечье. Эрик смотрит на немца прямо, открыто — дряблое лицо, опустившееся под весом старости, подрагивает, словно у разъярённого бульдога. За шкуру ты свою боишься, а не за издательство. — Герр Отто, — спокойно, но настойчиво отвечает Эрик, так, чтобы у руководства не осталось сомнений — он не собирается доносить, — даже при большом желании мне нечего вам рассказать. Господин Тот не из тех, кто будет делиться сокровенным с безродным сироткой. Зала мигает серебром, жемчугами и хрусталём, и Эрику то и дело чудится, что это в уголках глаз копится влага. Он кивком принимает от щедрого официанта бокал с шампанским и змейкой движется вдоль нарядных гостей и сотрудников. Возрастные дамы из бухгалтерии, голубками курлыкающие над столом с тарталетками, обряжены во всё самое броское, что нашлось в их шкафах. — Ах, Эричек, это вы! Как вы? Что вы? Женились, небось? Эти прелестницы, чувствуя в себе зарытую на дне семейной жизни потребность к флирту, любят пудрить мозги неопытных юнцов залежалыми чарами. Эрик рассеянно отшучивается и отбрыкивается от их назойливых расспросов. Он смотрит поверх их нашпиленных причёсок — туда, где Иштван Тот раздаёт свои обыкновенные обольстительные улыбки парламентариям. Пузырьки шампанского лихорадочно лопаются в подрагивающем бокале мадьяра, и сердце скручивается в ноющий жгут. Днём, когда они только собирались, из-за плотной завесы сиреневых туч выкатилось солнце. Иштван вился по квартире и невольно гонял по комнатам золотистую пыль. Эрик мельком следил за ним в отражении зеркала, пока застёгивал крупные и тяжёлые запонки на рукавах новой рубашки. Лоснящийся фрак сидит на нём безупречно, он красиво облегает подтянутое окопами и полем тело, но голова — не это грустное лицо должно быть вкручено в такие дорогие костюмы. — Ну вот, как влитой, — Иштван подошёл со спины и обвил юношу руками, нежно, как умеет только он, — может, всё-таки уговорю тебя на ресторан, — мужчина одёрнул лацканы, чтобы его мальчик был ещё краше, но Эрик понял, что любовник не здесь, он смотрел куда-то сквозь. — Волнуешься? Эрик мягко обернул его к себе и прислонился лбом в лоб. Иштван ожил, беспокойными руками оправил его воротник и вместо слов пытался завязать бабочку — одна из тех суетливых манипуляций, какие скрывают переживания. От Эрика не скрылось это смятение, он впитывал чужую боль, как собственную. — Мой мальчик, на собрании нам лучше сделать вид, что мы друг друга не знаем, — кинул Тот, оставил в покое несчастный галстук и быстро поцеловал Эрика в ключицу. Молодой человек так и поступает: садится позади машинисток, подальше от лишних глаз, и прорывается сквозь их шёпот, такой же щебечущий, что и пишущие машинки, дабы разобрать, о чём докладывают. Представителей правящей верхушки он видит впервые, но по трепещущей реакции собравшихся сразу понимает — газеты не врут, когда громадными заголовками запугивают будапештцев. — Вас давно не было на Родине. Вы, быть может, не заметили, но Венгрия изменилась, — обрывает выступление Иштвана чересчур высокий и оттого неимоверно сгорбленный чиновник с лупоглазым пенсне на переносице. Рядом с ним рыжебородый господин в вульгарном пурпурном таксидо суетливо закуривает толстую сигару, больше походящую на гриб, и презрительно закатывает к небу глаза, очевидно, не соглашаясь с коллегой. — Я заметил, но цифры говорят сами за себя, — попечитель держится непринуждённо, будто поднимает свадебный тост у дальних родственников на празднестве, и передаёт власть имущим вперёд по столу отчёты: — тираж смели подчистую, стоило господину Бергову коснуться темы социальной справедливости. Вот, что действительно волнует мадьяр, а не... — Мы подумаем над вашими доводами, господин Тот. Но учтите — флюгер сменил направление, — отрезает парламентарий, и в зале наступает тишина, только нервно шуршат ткани вечерних туалетов. Рыжий чиновник разочарованно откидывается на спинку кресла и бросает окурок на поднос рядом стоящего официантика. Бергов устало трёт переносицу. Эрик переводит взгляд на Иштвана: сжать бы его подрагивающие пальцы в своих и собрать за него эти чёртовы бумаги. Дать понять — он не должен справляться со всем один. Но отыгрывает свою роль до конца. Тот поджимает губы, защёлкивает колпачок ручки и бессильно роняет её в папку с мятыми листами. Подвал во дворах проспекта Андраши привлекает к себе разве что самодельной вывеской — необъятной, палеолитического вида Венерой в мехах под надписью «Золотце Мидаса». Какие-то девицы у входа спешно снимают с острых шпилек калоши и прячут в шубы. Мужчины опухшими от холода губами прикуривают от чужой самокрутки и неожиданно грязно тянутся за Эриком глазами. — Но вы, конечно, понимаете, что с чешскими подругами разве что в пышечную, — бормочет Стефания, пытаясь выпутаться из толстого махрового платка. После собрания она подошла сама — протянула тощую, обтянутую бархатом руку и представилась забытой подругой общего знакомого. Низкое по моде декольте оголяло до странного выпуклую кость веснушчатой грудины, и Эрик старался туда не смотреть, чтобы избежать кривотолков, но её бледные брови, непривычно длинная шея и стеклянный взгляд — весь облик молодой женщины почему-то притягивал. Как необычный музейный экспонат. — Пани Стефания применила все уловки, чтобы сбежать от старика-мужа к нам в Будапешт, — заискивающе подмигивает юноше Иштван в салоне такси. — Она здесь, считай, посол доброй воли, — мужчина оглядывается на подругу, та посылает воздушный поцелуй и плотнее кутается в шубку. Что-то меняется в лице любовника, Эрик ёрзает в кресле. — А в сущности — она мечтает просто развлечься. В надушенной гардеробной компанию встречает ряженная в кокетливые банты и рюши крупная женщина с кровавыми губами, она поочерёдно хватает каждого розовыми ногтями за щёки и целует в кончик носа. От неё пахнет яблоками и потасканностью. — Я боялась, что вы не придёте, — плачется незнакомка в платочек, стоит друзьям усесться за тесный столик. Эрик смотрит на её лицо — плотный макияж растрескался в морщинках, старомодная мушка, налепленная на скулу, вот-вот сорвётся в стакан с портвейном. — Я должна вам рассказать немедленно, иначе... Эрик не слышит, о чём она говорит. Женщина слишком по-свойски гладит Иштвана по волосам и ластится к уху, шепчет ему свои секреты. Неуютно. Юноша отхлёбывает свой чёрный стаут и, кажется, начинает понимать. — Оставим их наедине, дружочек. Подарите мне один танец? Панночка обвивает его плечи руками и не спускает с него глаз. Знает, что Эрику не достанет смелости отказать даме, и наслаждается блаженной возможностью поластиться к молодой плоти. — А вы ему нравитесь, — мурлычет Стефания и кладёт голову молодому человеку на плечо. — Правда? И много кому он об этом рассказывает? — сухо спрашивает Эрик. — Никому, но это и не нужно, — чешка гипнотизирует его — тушь раскрошилась на ресницах и осыпалась на бледные щёки, — и он нарочно позволяет ей водить по его лицу краешком узкого шейного шарфика. — Ни про одного из любовников он не трещал так, точно боится потерять. Пернатая дива сверкает со сцены серебристыми пайетками и хрипит тягучий шансон. Компания подвыпивших женщин выстреливает конфетти, златокудрая дева за барной стойкой ведёт по обтянутому шёлком колену подруги и зубами выхватывает из её губ виноградину. Мужчины не приглашают красоток на фокстрот, а кружат друг другу головы, тайком лаская под пиджаками. Эрик очарованно следит за тем, как свежий, молочный ещё юнец гладит тёмные локоны солдатика, что посапывает у него на коленях. Здесь все такие же, что и они с Иштваном. Объект Эрикова обожания смеётся от шёпота собеседницы и гладит её по тыльной стороне ладони. Юноша как-то неожиданно догадывается по её угловато-мясистому телу и крупным чертам загримированного лица, что она и не женщина вовсе. Один из любовников, вспоминает он слова пани. Грудь разрезает почти детской обидой. — Милый, я уже боялся, что ты ушёл от нас, — показывается Иштван. Эрик прячет своё раненое сердце подальше от чужих глаз. Он стоит на балкончике, за увесистыми, винного цвета портьерами и неторопливо выдыхает табачный дым в Будапештское чёрное небо. — И часто ты бываешь в таких местах? — с упрёком задаётся вопросом Эрик; пылающую пепельную пыль подхватывает ветерок и уносит метеорами в ночь. — Время от времени, когда удаётся вырваться от дел, — просто и без утайки отвечает любовник. Он облокачивается о подоконник и заглядывает в хмурое лицо мальчишки. — Время от времени, — отзывается эхом он, — И с кем ты был тут в прошлый раз? — Эрик хмыкает, гасит сигарету о кирпичную стену под окном и уже хватает ткань портьеры, чтобы выйти, как Иштван перегораживает ему путь. — Прошлый раз был ещё в 20-е годы. Милый, ты что, ревнуешь? — Иштван жалостливо морщится и пытается дотронуться до скулы Эрика, но тот изворачивается, не даётся. Они стоят молча, разделённые невзаимным прошлым, невысказанными словами и растерянностью перед будущим. Но что-то неумолимо тянет их друг к другу, что-то, чего, Эрик в том уверен, оба были лишены слишком давно. — Тебе не стоит волноваться, mein Junge. Я никогда не делаю больно тем, кто мне дорог, — тихо произносит Иштван и всё-таки гладит своего мальчика по щеке. Эрик ловит эту руку, нежную и маленькую, и целует, целует... Ночью Эрик задумчиво перебирает любовнику волосы, пока он лежит у него на груди и читает им вслух модный декадентский роман. — Не понимаю я этих кокоток, — вставляет Эрик. — Нашли родную душу, а всё убиваются муками выбора. — В этом и суть, милый: они боятся, что, сделав неверный выбор, лишатся самих себя. — Ну не знаю, — хмыкает юноша и невзначай проговаривается: — Мне больше по вкусу классика. Мы в приюте играли Мольера и Диккенса. — А, так кое в ком погибает нереализованный актёр? — приходит в восторг Тот и даже подпрыгивает на кровати. — Да, вот только, — заминается Эрик, — я чаще играл партии на фортепиано, чем роли. — И ты ни разу не обмолвился, что умеешь играть? Покажи! Идём! Венгр с энтузиазмом тащит мальчишку за собой к пыльному инструменту вишнёвого дерева, усаживает на пуф и открывает крышку. На спинке фортепиано красуется их первая совместная фотокарточка. Они сидят в парке возле моста, позы стандартные, салонные. Нога перекинута на ногу, снятые шляпы покоятся на коленях, но есть одна маленькая и важная деталь. Самая важная. Кудрявая голова Иштвана покоится на Эриковом плече. Эрик издаёт смешок. А ведь недавно все эти жеманные чёрточки раздражали его до нервного срыва. Он знает, что должен сыграть. Первые ноты идут тяжело, молодой человек пытается вызвать в памяти нотную грамоту, однако пальцы всё помнят. Он придумал её сам к одному из армейских спектаклей. Его чистое и непревзойдённое вдохновение. Музыка, тягучая и чуткая, точно меланхолия по ушедшему времени, исходит из-под клавиш. Иштван прикуривает, затягивается губительно долго и закрывает веки. Горло Эрика сдавливают невидимые кандалы — что-то так и не отпускает Тота, мучает и выдаёт себя блеском одиноких слёз, падающих в пепельницу в дрожащей руке. — Стефан, — зовёт Эрик и прекращает играть. Иштван садится на его бёдра и целует мокро, с привкусом соли и пепла на языке, лижет губы, подбородок и веки. Эрик сжимает его в своих сильных руках, вплотную, кожа к коже, и знает, что мужчина в нём ищет спасение. Спасайся. Спаси и меня заодно. Пружины матраца скрипят, точно хотят выдать всему дому влюблённых. Мужчина опускается сам и двигается рвано, заполошно, пока Эрик слабо подбрасывает его у себя на коленях. Иштван мокрый, почти выскальзывает из хватки, его кожа блестит бисеринами пота, а волосы слипаются на затылке. Он закатывает глаза и выгибается, томный выдох вибрирует внизу живота. Тот мечется на краю смазанного сознания, насаживается глубже, всё чаще замирает, сжимаясь, и вышёптывает что-то безмерно важное, путая венгерские, немецкие и чешские слова. Эрик не слышит, хочет, но всё сильнее распаляется от влажного дыхания над ухом, быстрее вколачивается, впивается в бока и ошалевает от того, как распирает любовника внутри. Юноша изливается первым: судорожно задыхается в стонах, так остро — иголка проткнула душу, — как никогда прежде. Иштван тонко вздыхает, лижет вдруг ему пальцы, берёт их в рот совсем непристойно, неосознанно. Абсолютное сумасшествие. И Эрик доводит его до крайности этой безумной, страстной ночи, пальцами проникая в наполненное собственным семенем нутро. — Эрик, я... — произносит Иштван, словно опомнился от гипноза. Почему-то обрубает себя на полуслове, утыкается Эрику лицом в шею и укрывает их одеялом. Соседи шумно ругаются за стенкой, кричит бедный кот. Эрик обнимает уснувшего любовника, и отчего-то звенит в мозгу осколками чужого сервиза тревога. Утром немец просыпается от сирены — по проспекту проехала бригада скорой помощи или пожарная машина — и больше не может уснуть. Он долго, вроде бы всю предрассветную темень, поцеловывает Иштвана в висок и колечки волос, но мужчина спит в беспамятстве и не чувствует прикосновений. Комната пропиталась запахом полуночных тел и растаявшего одеколона. Надо бы проветрить, однако Эрику всё не выпустить из объятий любимого. Он так хочет сказать это крошечное и простое «люблю», быстро и невозвратно, но каждый раз оно пугливой птичкой прячется за зубами. Эрик чувствует, что что-то в эту ночь поменялось, словно они оба переступили какую-то черту. Неосторожное слово всё изменит, обяжет, он готов, но не хочет спугнуть хрупкое, их опутавшее и сплётшее воедино. Юный немец сглатывает птенца, и тот начинает судорожно биться о прутья-рёбра своей клетки. Наверное, не время для громких признаний. Эрик тихонечко отпускает Иштвана и выкарабкивается с постели. Если не словом, то благодарность ведь можно выразить делом. Он наспех одевается и неплотно прикрывает за собой дверь, дабы не разбудить отдыхающего. Зима пришла. Витрины магазинов, отогретые изнутри дыханием жизни, красуются артериями ледяных узоров на стекле. Сухой и морозный воздух залепляет ноздри. Котельные города работают с удвоенной силой и пыхтят пузатыми клубами серого дыма. Молодой человек выбирает в лавке ароматный хлеб (пальцы приятно утопают в его мякоти, как в тёплой коже любовника), сыр, молотый кофе и сливки. Любезный продавец расшаркивается перед ним, видя его эйфорию, водит вдоль упитанных рядов. Но глаза Эрика цепляются за голубенькие, с ноготок, цветочки в горшке у кассы — такие же трепетные, что и его любовь. Квартира ожила, наполнилась прохладным светом и ворчанием старенького чайника. Эрик проскальзывает в прихожую, отряхивает пальто. Снежные кристаллики инея кружатся вместе с домашней пылью. Он улыбается, предвкушает волнительность столь необходимого человеческого тепла. Иштван стоит к нему спиной в кухне и наматывает на палец провод телефона. Он говорит глухо и торопливо, не замечает, что «его мальчик» застыл у порога. Окна плотно прикрыты занавесками, и субтильная, тёмная на фоне тревожно-жёлтых занавесок фигурка Тота похожа на прогоревший фитиль. — ...да, я знаю... я сделал, как вы велели... что? Нет, конечно, мы только работаем вместе, иногда ходим в бар. Он мне — никто, — выгораживает себя венгр. Никто... Иштван сжимает тонкую жёлтую ткань в руках и роняет голову на грудь. Эрик ничего не говорит, ничего не выясняет и даже не пробует успокоить, прижав к себе, как должен бы это сделать. Иштван боится. Боится потерять. Отрезать — наверное, в этом есть смысл, чтобы превентивно обезопасить. И Эрик понимает, что помочь он может сейчас только одним. Он просто уходит, так же неплотно прикрыв за собой дверь. Незабудки в горшке на табуретке горько выдавливают из глазок росинки. Маргаритина мансарда копится нечитаными счетами, грязным бельём и нервным ожиданием. Возвращаться сюда уже почти не имеет смысла. Эта квартира будто бы обвиняет: пора выныривать из царства грёз и возвращаться в реальность, которая не музыкальные пластинки вечерами, неловкие танцы в коридоре и нежный секс по утрам, а, вот — финансовая кабала и послевоенная разруха. Эрик думает о них, о нём, пока натирает на тёрке мыльную одежду и шпарит руки кипятком. Ему хотелось бы притвориться дурачком, хотя, конечно, он дурак и есть — навязался сам, и уже непонятно, кто кого увлёк в круговерть отношений. Может, он и вовсе обуза? Подставляет Иштвана, заземляет, вынуждает из раза в раз терять бдительность и отвлекаться от... дела? Он не хочет знать, чем повязан Иштван. Он хочет его защитить. Кипячёные тряпки тяжелы и отдают карболкой. Эрик развешивает их во дворе, и лёгкий морозец прочищает мозги. Что-то тычется в голень, юноша на автомате дёргает ногой и слышит скулёж. Когда-то белый, что ангел, выпачканный нынче улицей пёс беззащитно поджимает уши. — Что, у тебя тоже всё сложно? — мямлит Эрик и гладит собачонку по короткой шерсти, заглядывает в удивительно осмысленные глазки. Он выносит дворняжке паштет и останавливается. Эрика сидит рядом с псом на корточках и чешет ему брюхо. Подол её платья весь в грязи, юноша хмурится. Эта неопрятная деталь неимоверной злостью начинает пульсировать в лобной доле. — Сам теперь стираешь? Шведка бросает на него отравленный желчью взгляд. Она улыбается, но улыбка эта рождена издёвкой. Эрик забирает пустую из-под белья корзину и смотрит на девушку сверху вниз, жалкую и такую же, что и собака, одинокую. — Я теперь — люблю, — бросает он, и становится легче. Слово оживает и улетает в готовящийся к зимней спячке город, и его не поймать, не догнать.