До последнего вздоха | Нино и Киара

Нино Следующие три дня после нападения нашей матери и предателей все в особняке находились в напряжении. Фабиано и Леона практически всё это время оставались тут, потому как Серафине нужна была помощь с близнецами и Алессио, а Римо, Савио, Адамо и Фабиано занимались охранной системой особняка, внося новые коррективы, и вопросами Каморры. Всё, что можно было сделать, едва ли выходя из нашего крыла, я взял на себя. Я не мог оставить Киару одну дольше, чем на час. И то это происходило только когда она спала, а меня заменяли Леона или Серафина. Киара больше никогда не оставалась одна. Ни на одну чёртову секунду. Я готов был вообще не выходить из нашей спальни только для того, чтобы постоянно находиться с ней рядом. Но Алессио нуждался в своих родителях. И мы не могли просто оставить заботу о своём сыне на Серафину и Римо. Киара ослабла настолько, насколько это вообще было возможно. И я совру, если скажу, что моё сердце не падало вниз каждый раз, когда я смотрел на неё. Она была разбита. И вина во мне переваливала за край. Она была в таком состоянии, потому что я не успел. Не сумел защитить. Но сейчас от моего сожаления не было никакой пользы. Поэтому я делал всё, чтобы ей стало легче. На следующий день после нападения шоковое состояние, в котором находилась Киара, спало. Казалось бы, должно было стать легче, но на самом деле моё беспокойство за Киару становилось всё больше. Она находилась в подвешенном состоянии, где ей вообще мало что было нужно. Не вставала с кровати, а все движения сводились к самому минимуму. За последние несколько дней её рвало по меньшей мере шесть раз. Я был рядом. Замечал её изменившееся состояние, потому что одного взгляда на Киару было достаточно, чтобы понять, какой дискомфорт её охватывал. На мой вопрос в таком состоянии единственной реакцией был слабый кивок головой, после чего я мягко, но быстро, подхватывал её на руки и нёс в ванную. После долгих десяти минут мучительных выворачиваний моей жены, она хриплым голосом просила меня оставить её на несколько минут одну, и мне приходилось выйти. Она была слаба, поэтому у неё не было сил даже самостоятельно подняться на ноги. Я оставлял её сидящей на полу, а когда через несколько минут она тихо отзывалась на мой вопрос, я забирал её всё так же с пола. Каждый раз одно и тоже. Каждый раз моё сердце билось где-то в глотке от всей беспомощности, которую я не привык испытывать. Все наши разговоры были слишком короткие. Из них мало что можно было вынести. Она пыталась держаться, не жаловалась на то, что испытывала, не просила о помощи. А если последнее и происходило, то только в приступе агонии, когда она совершенно не контролировала себя и единственной задачей её сознания было сбросить с себя очередной приступ. Её вопросы были короткими, ровно как и ответы. Словно она больше не доверяла своему телу и именно поэтому не пыталась выдавить из себя больше нескольких слов за раз. Словно теперь на её сознании был блок на что-то слишком энергозатратное. Ей надо было копить силы. Это она и делала. Чтобы не сломаться окончательно. Чтобы держаться. Чтобы выжить. И в последние разы я даже на подсознании чувствовал отголоски радости, когда на мои вопросы ответом были не движения головой или взгляд, а её голос. Я скучал по её мягкому голосу, по лёгкой улыбке, которая всегда играла на её губах, когда она смотрела на меня, по нежности в глазах. Сейчас я не знал, сможет ли Киара простить меня за то, что я позволил Кармайну прикоснуться к ней, позволил её главному кошмару повториться в реальности. Я не заслуживал этого. Но главной задачей для меня сейчас было вернуть Киару к настоящему. Чтобы она чувствовала себя в безопасности, не чувствовала страха, смогла родить здорового ребенка и ни в чём не нуждалась. Я мог не показывать этого, но все мои внутренности сжимались до мизерных размеров каждый раз, когда я видел, как страдала Киара. Каждый раз, когда её выворачивало наизнанку. Каждый раз, когда её тело сводило от судорог. Каждый раз, когда в её глазах не было ни одного просвета в пустоте. Она отдалялась от меня. И я не мог винить её в этом. Но не мог отпустить, потому что она была слишком разрушена изнутри. Даже если бы за ней кто-то присматривал, я бы всё равно не оставил её. Мне надо было знать, в каком она состоянии. Что она дышит, а не задыхается от паники, сковавшей её горло. Я не мог дышать, пока не дышала она. Она была моим чертовым кислородом, и я не мог протянуть больше часа, чтобы не видеть её. Как только я выходил из нашей спальни, чтобы встретиться с Алессио, меня тянуло вернуться обратно. К Киаре. К моему воздуху. К моей жизни. Жизнь в особняке застыла. Практически всё о происходящем я узнавал через сообщения от братьев и Фабиано. Если мы не пересекались за целый день, то сообщения с беспокойными вопросами о том, как себя чувствует Киара и надо ли что-то сделать были тем, что я получал каждый день. Серафина и Леона несколько раз на день навещали её. Киаре легче не становилось от присутствия подруг. Ей не было спокойнее. Она сжималась, чтобы стать ещё меньше. Незаметнее. Прозрачнее. Словно не хотела чувствовать на себе чьи-то взгляды, чувствовать прикосновения. Меня беспокоила Киара. Она практически не двигалась и не вставала. Едва ли перекидывалась несколькими словами со мной, и то только потому, что я спрашивал о чём-то. Пустота и полная безвольность в её глазах приводили в ужас. Её можно было передвигать, как марионетку, у которой не было души. Из Киары всё живое выбил Кармайн. И если бы он уже не был кровавым мешком с неполным набором всех конечностей, а остатки его и других подчинённых нашей матери не демонстрировались всем солдатам Каморры, чтобы они наглядно видели,что происходит с предателями, я бы спускался в подвал каждый день. Чтобы пытать его. Выбивать из него крики агонии. И его крики всё равно не заглушили бы тихий плач Киары, который поселился в моем сознании. Каждую ночь, когда я проваливался в поверхностный сон, просыпался я от одного и того же. От ее слез. Киара была повернута ко мне спиной, пыталась приглушить свои всхлипы и сделать так, чтобы её тело не вздрагивало. Она тихо плакала, чтобы я не знал об этом. И это разбивало моё сердце. Я ничего не говорил. Будто и не просыпался. Просто обнимал её, чувствуя, как её руки в ответ обхватывают моё предплечье, хватаясь за него, как за спасательный круг. Её слёзы были тем, из-за чего мы с братьями готовы были развязать войну. Киара была важна каждому Фальконе. Для моих братьев она стала сестрой, которой у нас никогда не было. Той, за которую мы бы пролили не один десяток литров крови. Я не мог заставлять Киару больше двигаться или чем-то заниматься, чтобы она могла отвлечься, переключить внимание на что-то другое. Но просто умолял об этом. Умолял, чтобы она не уходила в себя. Поговорила с кем-то о том, что сейчас творится внутри неё. Этого не происходило. Если она и говорила, то только со мной. Если и были моменты, когда она не уходила в себя, она была занята разговором со мной. Я оставался тем, кто мог успокоить её, если начинался приступ паники. Тем, за кого она хваталась, когда боялась чужих прикосновений. В том числе и моих. Она вздрагивала каждый раз, когда я прикасался к ней, а в глазах на долю секунды мелькал страх, который тут же пропадал, когда она давала установку своему сознанию, что это я. Тем не менее, меньшим ничтожеством я не прекращал себя чувствовать, видя как она пугается меня и моих прикосновений, а после сама себя убеждает, что я не представляю для неё никакой угрозы. Она вздрагивала вообще от любых прикосновений. От неожиданных и резких голосов. От воспоминаний, в которые проваливалась, сама того не замечая. Каждое её пробуждение сопровождалось очередной порцией вздрагиваний, потому что это была её реакция тела на всё — мгновенный испуг. Ввод сознания и тела в состояние боевой готовности. Она боялась моих прикосновений, но всё ещё находила в них покой. Киара предпочитала оставаться в полной изоляции от внешнего мира. Я не мог её осуждать. Этот мир был недостоин всего того света, что был в Киаре. Не раньше. Не сейчас, после того, как предал её. Как и я. Но она слабела. Я не мог этого вынести. Моё волнение за неё и ребенка выходило за границы. Киара практически не ела. Было удачей, если она съедала хотя бы пару ложек. Всё остальное оставалось нетронутым. Возможно, в ней не было сил на еду. Возможно, в ней это вызывало тошноту и рвотный рефлекс. Она не говорила. Просто качала головой и смотрела на меня своими большими измученными глазами. Так, что мне хотелось пойти и выжечь весь мир, если бы то принесло ей хоть каплю облегчения. Все приемы пищи сводились к одному. К моим просьбам съесть ещё немного, чтобы у неё появлялись силы, чтобы ей не становилось хуже, чтобы она не продолжала гробить свой организм. Врач пришла на третий день после последнего осмотра и, проведя обследование, сказала, что ребенок использует резервы организма Киары, чтобы черпать необходимые вещества для своего роста. С ребенком всё было в порядке. Пока что. Пока эти резервы не закончились. Киара сильно похудела, потому что практически не потребляла еды, а чаще всего именно это небольшое количество и выходило из неё вместе с желчью, когда её скручивало в очередном приступе рвоты. Во всём этом хаосе из происходящих проблем Киару волновали только две вещи. Алессио и количество дней, которые она смогла продержаться. Иногда она терялась в днях. Поэтому спрашивала про Алессио по несколько раз на день. В моменты, когда её слабость отступала, она не просто спрашивала о том, в порядке ли наш сын, а беспокоясь о том, почему я не приношу его к ней и он не спит в нашей комнате. Я скучал по Алессио так же, как и Киара, даже если у меня и была возможность видеться с ним и проводить некоторое время с нашим сыном. Но все ночи были наполнены кошмарами и истошными криками Киары. Если бы Алессио спал где-то в нашем крыле, он бы всё равно просыпался каждую ночь из-за криков, которые разносились не просто по ближайшим комнатам, а по всему крылу дома. С Римо и Серафиной ему было спокойнее. Его сон был не таким тревожным. И вопросы о том, сколько дней прошло, добивали меня. Из-за того, что она несколько раз на день проваливалась в сон, потому что её организм и сознание были истощены, эти вопросы были такими же частыми, как и о Алессио. Потому что она была дезориентирована. Напугана. Одно слово. Короткое, но выбивающее весь воздух из лёгких. «Сколько?» Я понимал, о чем речь. Я старался заверить её в безопасности. В том, что она ещё жива и дышит. И я уже привык к этому. Я чувствовал некое облегчение, когда Киара разговаривала со мной не одними кивками, взглядами или одиночными словами. Так я убеждался, что она продолжает бороться сама с собой. — Нино, пожалуйста... — её тихий, молящий голос разрезал тишину нашей комнаты, когда по прошествии четырех дней она наконец не выдержала и заговорила об этом. — Что? — тут же обратил я своё внимание к ней. Ее глаза, в которых отражалось вселенское отчаяние, уставились на меня. — Пожалуйста, пусть Алессио будет здесь... — сказала она, но её голос был больше похож на шелест листьев. — Киара... — я замолчал, моя ладонь легла на её предплечье. — Это плохая идея. Если он останется и будет спать с нами, его ночи станут беспокойными, а Киара во время своих приступов будет ещё больше паниковать из-за крика нашего сына. Кто-то должен будет находиться с Алессио, пока я буду заниматься утешением Киары после кошмара. А я понимал, что если всё же принесу его к Киаре на некоторое время, то она не позволит мне опять позволить ему быть где-то без неё. Она вцепилась в мою руку. — Нет! Я хочу его видеть... — её панический взгляд бегал по моему лицу, а пальцы цепко впились в мою руку, будто я мог оставить её, избегая этого разговора. Но я бы ни за что не оставил её. — Он испугается, когда ты будешь паниковать, милая, — мягким голосом объяснил я. — Я не буду паниковать. О-обещаю... — с придыханием тут же заверила меня она. — Ты ещё не восстановилась, — настаивал я. — Твоё тело ослабло. Как только тебе станет лучше, я принесу его. Как только ты окрепнешь и сможешь самостоятельно стоять на ногах, не шатаясь, хорошо? Но для этого тебе необходимо нормальное питание, ты понимаешь? — продолжал я, разговаривая с ней как с ребенком, но только для того, чтобы она смогла мягче воспринять мои слова. Я не был уверен, что Киара сможет даже удержать нашего сына на руках. Из-за отсутствия необходимых веществ и сильного истощения её тело ослабло. Да, Киара переступала через себя и возможности своего организма. Изнуряя и ещё больше истощая своё тело. — Нет, нет... Я должна его увидеть! Нино, он мой сын. Я должна быть с ним. Я его мама! — в её глазах застыли слёзы, которые она пыталась сдержать. — Что я за мать, если не могу позаботиться о своём ребёнке? Он... — она запнулась, её лицо исказилось, словно эта мысль доставляет ей боль. — Он возненавидит меня за то, что я оставила его, не так ли? Боль в её глазах добила меня, и я притянул её к себе, ощущая, как её руки вцепились в майку на моей спине. — Не говори этого, Киара, не смей, — выдохнул я. — Ты прекрасная мать. И Алессио ни за что не возненавидит тебя. Ты защитила его. Придумала, как вытащить его в безопасное место, подставляя себя под удар. Но ты должна поправиться. Нашему сыну нужна здоровая мама. Как только тебе станет легче, я принесу его к тебе и... — Нет! — вскрикнула она, заставляя моё сердце остановиться. Она попыталась оторваться от меня, чтобы заглянуть мне в глаза. — Нет, нет, нет! Не делай этого! Пожалуйста! Я не могу... Нет... Я-я, Нино... Она начинает хватать ртом воздух, в её дрожащие пальцы начинают цепляться за меня. — Тсс, всё хорошо, — я обхватываю её лицо ладонями, чтобы она смотрела мне в глаза и сосредоточилась на моих словах. — Дыши, Киара. Ты здесь. Со мной. Я прямо здесь. Её потрясывает, но меньше. Она следит за моим размеренным дыханием и пытается повторить его. Одна моя рука незаметно соскальзывает с её лица и невесомо обхватывает запястье, чтобы я мог следить за тем, как размеренно бьётся её сердце. — Я... Нино... — моё имя тихим, надрывистым шепотом сорвалось с её губ, принося мне неимоверную порцию боли только от того, сколько отчаяния было в её словах. — Я не смогу... П-пожалуйста... — Ш-ш-ш, с тобой всё хорошо. Я всё сделаю. Я принесу Алессио. В её глазах появляется мнимая искра облегчения, когда она с неверием смотрит на меня, а её пульс под моими пальцами учащается. — Правда?.. — с надеждой в голосе спрашивает она. — Правда, — киваю я, размеренно поглаживая второй рукой по её щеке, переключая её внимание на вот действия. — Я пойду за нашим сыном сразу же, как только ты успокоишься и перестанешь паниковать. С Алессио всё хорошо, милая. Он в безопасности. И ты тоже в безопасности. Просто дыши глубже, любимая. Оставь все свои проблемы на меня... И она начинает приводить своё дыхание в норму. Её сердцебиение выравнивается и становится медленнее. Когда я ещё несколько раз убеждаюсь, что она больше не испытывает чувство паники, я оставляю мягкий невесомый поцелуй в её волосах на макушке, а после выхожу из комнаты, чувствуя, что моё сердце остаётся там. Это был первый раз, когда я оставлял Киару без присмотра. Сейчас что-то внутри убедило меня, что эти несколько минут, пока я схожу за Алессио, ей будет спокойнее без Леоны или Серафины. Когда спустя ровно три минуты я возвращаюсь в нашу комнату с Алессио в своих руках, который добро устроился и с интересом рассматривал меня, Киара сидела на кровати. Она частично прятала руки под одеяло, но я всё равно увидел, как она заламывала вот пальцы. То ли в нетерпении, то ли в страхе перед предстоящим. Как только я вошёл в спальню, это мгновенно привлекло внимание Киары, вынуждая её вздрогнуть, после чего её тело чуть сжалось, а глаза забегали. Подойдя ближе, я присел перед кроватью так, чтобы Алессио и Киара оказались на одном уровне. В её глазах застыли слёзы, а взгляд был намертво прикован к сыну. — Я... — выдавила из себя Киара и замялась. — Дай его мне. Её голос понизился до шепота. А руки протянулись к Алессио. Я не был уверен, что она сможет удержать его без дополнительной опоры, потому что её тело за эти дни из-за стресса и истощения слишком сильно ослабло. — У меня получится, — настойчиво продолжила Киара, заметив сомнение на моём лице. Я переложил Алессио на руки Киары, делая это медленно, чтобы успеть подхватить на случай, если силы внезапно покинут Киару. Но она теперь не смотрела на меня и не обращала внимание на то, как я внимательно следил за ними. Её внимание целиком и полностью занимал Алессио. Словно весь её мир, вся реальность сузились до нашего сына в её руках. Слёзы по-прежнему стояли в глазах, будто она старалась удержать их и не дать им скатиться по её щекам. — О, Алессио... — испустив тяжёлый выдох, прошептала она таким голосом, будто он вот-вот сорвётся. — Мне очень жаль, малыш. Очень жаль... Алессио широко раскрытыми глазами смотрел на Киару, но было видно, как он оживился, когда понял, что он наконец-то в руках своей мамы. Он тосковал по Киаре так же, как и она по нему. Сейчас его маленькие ручки тянутся к Киаре и она, проглатывая всхлип, склоняется так, чтобы ему удалось дотянуться до неё. Из Киары вырывается весь воздух, когда наш сын проводит своими руками по её щекам, а секундой позже по ним начинают беззвучно стекать слезы. — Я так виновата перед тобой, Алессио, — шепчет Киара. — Я оставила тебя. Прости меня... Я бы ни за что не отказалась от тебя. Моё сердце болезненно сжимается, пока я молча наблюдаю за тихим отчаянным взаимодействием между женой и сыном. Киара не должна была чувствовать вину. Она спасла Алессио. Нашла способ обезопасить одного из наших детей. И я не хотел думать о том, что произошло бы, если бы наша мать вдруг узнала о беременности Киары. Тогда она сожгла бы их на наших глазах. Не было бы ни единой попытки спасти их. И я бы потерял Киару и нашего второго ребенка. — Ты простишь меня, малыш? Я клянусь, что больше никогда не оставлю тебя. Ты будешь со мной... Киара склоняется над Алессио ещё больше и оставляет лёгкий поцелуй на его макушке, а после прижимается губами к месту чуть ниже и глубоко вдыхает его запах. Я вижу, как её тело постепенно становится более расслабленным. Она полностью поглощена своим общением с ребенком. Если бы я знал, что присутствие Алессио рядом поможет Киаре снять напряжение хоть на некоторое время, я бы давно принес его. Другой проблемой было то, что в прошлые дни Киара едва функционировала. Происходил откат нервной системы и я не мог её в этом упрекнуть или почувствовать что-то, кроме вины, боли, любви и сожаления. Она перенесла травму. Она имела право возненавидеть весь мир и меня в том числе. Но она продолжала остерегаться всего, а во мне находить своё спокойствие. Пока я наблюдаю за женой и сыном, мой телефон вибрирует от уведомлений, и я с неохотой отрываюсь от наблюдения за Киарой, просматривая сообщения. Римо: Как вы сегодня? Серафина сказала, что ты отнес Алессио к Киаре. Всё нормально? Ей стало лучше? Я обращаю внимание на то, как теперь Римо всегда использовал в своих расспросах "мы" вместо "Киара". Он не был слепым. И он в открытую говорил, что мы с Киарой всегда шли парой. А теперь так тем более не было отдельно меня и её. Были только мы. И наши дети. Я: Всё нормально. Киара с Алессио. Возможно, это поможет ей отвлечься. Нет. Всё было далеко не "нормально". И Римо обнимал это каждый раз, когда получал такое сообщение. Но ничего не говорил. Он понимал, что такая травма, да ещё и повторная, не пройдет за несколько дней. У меня ушел год с лишним, чтобы полностью искоренить неуверенность Киары после затянутости травмы изнасилования Дюрантом. На момент нашей первой встречи травма и страх Киары не были свежими. Как никак, это произошло за пять лет до нашего знакомства. Я не мог видеть, что творилось с Киарой сразу после. Но я видел то, что происходило в настоящем времени. Сейчас всё повторилось. И Киара беременна. Её тело держало два организма, ответственность за две жизни. Поэтому я боялся думать о том, что будет, если все резервы веществ Киары уйдут на ребенка, а она по-прежнему не будет нормально питаться. Потому что тогда под угрозой будет две жизни. Киара и наш ребенок. Римо: Врач привезла таблетки, которые подойдут Киаре. Блядь. Чёртовы таблетки. Это были успокоительные, которые Киаре можно было принимать, поэтому врач должна была привезти их. Но я всё ещё с сомнением и настороженностью относился к тому, что Киару надо было писать этими успокоительными, чтобы её панические атаки притуплялись и их было не так много. Но они вызывали зависимость. Потом Киаре будет сложнее отказаться от их приема. Я: Ты встретился с врачом? Римо: Не я. Савио. Я практически остановил ещё одно убийство, когда он узнал, что это за таблетки. Поэтому он и не сам сказал тебе. Парень приходит в себя. Я: Я спущусь за ними чуть позже. Римо: Дай знать, если что-то нужно будет. Мы поможем, ты знаешь это. Я: Знаю. Спасибо. Я понимал, что прием успокоительных не сказывается на ребенке, но при этом помогает Киаре. Но она не могла принимать их постоянно. Через месяц надо будет взять перерыв после курса. Я не мог представить, что тогда будет твориться с психологическим состоянием Киары, если её паника не пройдет достаточно, чтобы начать избавляться от таблеток. Киара была сломлена своей травмой. Я должен был вытащить её оттуда. Любой ценой. Потому что не мог видеть, как она погибает от паники, вины и страха, которые перекрывали ей воздух. Киара Мне было страшно. Трясло. Тошнило. Выворачивало. Скручивало судорогой конечности и живот. Ком в горле мешал дышать. Я прекрасно понимала, что мне надо взять себя в руки. Но это было плотно спрятано в сейфе моего сознания. Там, откуда я никак не могла подействовать на себя. Теперь уже я не знала, почему меня тошнит. Это из-за паники и страха? Из-за беременности? Если это был утренний токсикоз, тогда это утро длилось у меня целые сутки. Большую часть времени я проводила сама с собой. Это не означало, что была одна. Нет. Нино больше не оставлял меня одну. Со мной постоянно кто-то находился. Но если я в комнате находилась не одна, это не значило, что я переставала ощущать эти замкнутость и одиночество. Я чувствовала вину за то, что не могу нормально реагировать на нахождение Серафины и Леоны рядом с собой. Они не заслуживали такого отрешения с моей стороны. Они всего лишь переживали за меня. Как и все остальные в особняке Фальконе, хоть за эти дни я и видела только Нино, Леону и Фину. Девочки говорили мне о том, что они сделают все, чтобы мне стало легче. Нино говорил, чтобы я оставила все свои проблемы на него, что он сможет разобраться со всем, если это значит, что я буду в порядке. Но справиться со страхом в моей голове должна была я. Никто не мог залезть в мою голову и избавить его от воспоминаний того, что произошло несколько дней назад. А даже если бы воспоминания о том ужасном дне и исчезли бы, моё тело всё равно не смогло бы забыть того, что произошло. Слишком сильно это засело внутри меня. Слишком глубоко забралось. Слишком тяжело. Я боялась за наши отношения с Нино. Я не понимала, что между нами происходит. В один момент я искала утешения в его объятиях. В другой вздрагивала от его прикосновений, а все внутренности скручивало. Он оставит меня? Совсем скоро эти ввели станут у него поперек горла и он не сможет видеть во мне кого-то кроме обязанности, потому что он должен присматривать за мной. Я практически не говорила, потому что большую часть времени испытывала чувство сдавленности горла. Будто чья-то тяжёлая рука обхватывала мою шею и не давала выдавить даже один жалкий звук. Если бы у меня были силы, я бы попросила прощение. Если бы я могла, я бы сказала ему, что мне жаль, что я стала для него обузой. Сказала бы, что он не обязан всё время проводить со мной. Взаперти. Я понимала, что вряд-ли смогу сдержать большее количество панических атак и кошмаров, если Нино не будет рядом. Но и держать его около себя я не могла. Ещё большее чувство вины я испытывала, когда меня рвало. Это происходило слишком часто. Я практически ничего не ела, но меня всё равно рвало. Сначала выходило то небольшое количество съеденной еды, а после была просто желчь. Нино был рядом. Никогда не оставлял меня. Он успевал занести меня в ванную раньше, чем начинался сам приступ, а его теплая большая ладонь размеренно поглаживала мою спину каждый раз, когда я склонялась над туалетом и сворачивала все свои внутренности. Потом я использовала свои последние силы и просила его оставить меня на несколько минут. Он всегда делал так, как я просила. Он оставлял меня, прикрывая за собой дверь. Я на полу ванной, закрывала крышку туалета, а потом просто складывала руки на ней руки и опускала на них голову, пытаясь понять, как найти в себе силы на существование. Проходили минуты. Дверь открывалась. Нино поднимал меня на руки и относил обратно в кровать. Я ни разу не выходила из нашей спальни. Эта комната стала моим пристанищем, где я меньше паниковала. Потому что я знала, что не могла бы находиться за её пределами. Не сейчас. Сейчас я хотела всего лишь избавиться от кошмаров. От воспоминаний. От прикосновений. Нино заботился обо мне. Я не была уверена, что вообще смогу оплатить ему чем-то за то, сколько всего он сделал для меня за последние дни. Сколько времени он потратил на меня. Сколько утешений я слышала от него. Я чувствовала вину за то, что не могла есть. Он пробовал уговаривать меня. Отвлекать какими-то новостями. Но ничего не помогало, и я не могла съесть больше нескольких ложек. Он волновался за меня. Он чертовски сильно переживал за меня. Я видела всё это. В его глазах. В его жестах. В его словах. И все мои внутренности сводило от того, что я всё равно вздрагивала от его прикосновений. На самом деле, моё тело реагировало так на всех. Но Нино? Он сделал для меня столько, сколько не делал никто. Как я могла бояться его? Я бы хотела не вздрагивать при его прикосновении. Хотела бы заглушить это. Но не могла. Я вздрагивала даже тогда, когда видела, что это именно он собирается дотронуться до меня. Пыталась переключиться на что-то другое. Чтобы отвлечь своё сознание. Но это оставалось. Как и вина за реакцию своего тела. Я не была уверена, что в этом мире были слова, которыми можно было описать всё то сожаление и чувство вины, которые я испытывала. Но, возможно, он мог прочитать это в моих глазах. Каждый раз, когда это происходило. Каждый раз, когда я предоставляла ему новые хлопоты. В его глазах каждый раз мелькало чувство боли, когда виновата была я. А в моей голове набатом звучали слова, которые я не могла произнести. Прости. Мне жаль. Прости меня. Пожалуйста, прости. Это было не единственное, что разрывало меня изнутри. Алессио... Я была виновата перед своим сыном так же сильно, как и перед Нино. Никудышная жена. Никчемная мать. Мои внутренности завязывались в тугой узел, когда мои мысли возвращались к тому, как я оставила Алессио. Отдала Фабиано. Бросила. Теперь каждый день я задавала вопрос Нино о том, какой сегодня день по счёту и как Алессио. День, потому что я должна была знать, сколько дней держусь на плаву, сколько дней Алессио провел без мамы. Я не могла произнести просьбу, чтобы Нино смог принести мне Алессио. Как только собиралась делать это, слова застревали в горле, вызывая новый приступ сильной тошноты и заставляя меня переключиться на то, чтобы сдержать рвотные позывы. Моё сердце разрывалось, потому что я не могла увидеть сына. Не могла подержать его на руках. Почувствовать его запах и тепло. Ощутить маленькие ручки на своей коже. Если бы у меня были силы, я бы начала рвать на себе волосы от бессилия. Я бы поднялась на ноги и пошла к своему ребенку сама. Но меня останавливало осознание реальности и то, что я сразу же упаду, как только встану на ноги и постараюсь убрать опору. Когда на четвертый день я наконец смогла выдавить из себя больше нескольких слов, меня охватило облегчение. Но только на минуту. На время, пока Нино не сказал, что я должна поправиться и окрепнуть, чтобы Алессио смог вернуться в наше крыло. Это испугало меня. Я понимала, что если моё сознание и тело дали мне возможность и силы попросить Нино об этом — я находилась на грани. Внутри меня было пугающее чувство, что я умру, если не смогу увидеть Алессио. Меня тут же охватила паника. Горло и грудь словно сдавили стальные тиски, не позволяя вдохнуть. Очередной приступ подкрадывается. Страх перед смертью дышит мне в затылок. Я клянусь, что чувствую тяжёлое чужое горячее дыхание, опаляющее мою шею со спины. Нет, нет, нет. Не сейчас. Пожалуйста. Я чувствую, как ладони Нино ложатся на моё лицо, а его размеренный голос настойчивым успокаивающим тоном успокаивает меня, избавляет от страха. Спустя какое-то время я чувствую, что снова могу дышать. О, Господи, я не умираю. Я дышу. Он опять спас меня. Мои плечи опускаются, когда я понимаю, что не уловила момент, когда одна его рука обхватила моё запястье, а пальцы легли в том месте, где бился пульс. Собрав остатки своих сил, втянув в себя воздух, потому что мне казалось, что от его недостатка я потеряю сознание, я ещё раз попросила. Хоть это и было больше похоже на мольбу. Мои слова были тихими и надрывистыми, словно во мне не осталось ничего живого. Во мне была капля надежды и Нино поспешил заверить меня, что принесёт Алессио. Он дождался, пока моё сбитое дыхание придет в нормальное состояние, а после вышел, оставляя меня наедине с собой. Я знаю, что он ушел всего на несколько минут, но ожидание показалось мне слишком долгим. Я боялась. Поэтому решила попытаться унять свои навязчивые мысли. Я постаралась как можно ровнее сесть на кровати, при этом уложив ноги наподобие турецкого способа. Пытаясь справиться с мелкой дрожью, я начала заламывать свои пальцы. Я не хотела, чтобы Нино видел, как я опять нервничала. Поэтому спрятала руки под одеяло. Моё сознание старалось подвернуть варианты того, как пройдет встреча с Алессио, иногда покрываемые звуком приглашенных щелчков, когда я заламывала пальцы слишком сильно и раздавался неприятный звук. Когда я уловила движение в комнате и подняла взгляд, натыкаясь на Нино, который аккуратно держал в руках Алессио, мне показалось, что я перестала дышать. Мои глаза метались между Нино и нашим сыном. Я следила за тем, как он подошёл к кровати и присел, чтобы он больше не возвышался надо мной, и я могла взглянуть на Алессио. — Я... — слова застряли в моём горле. — Дай его мне. Я заметила проблеск сомнения в глазах Нино. Он переживал, что я слишком слаба, чтобы удержать Алессио. Но на это у меня были бы силы, даже если бы я была при смерти. — У меня получится, — настойчиво сказала я. Он аккуратно переложил ребенка мне на руки и, когда я встретилась своими глазами с большими голубыми Алессио, что-то во мне сначала сломалось. А потом мне удалось сделать вдох. Мне казалось, что я снова могу дышать, ощущая ребенка в своих руках. Алессио был тут. Со мной. На моих руках. Перед глазами появилась пелена, но я приложила усилия, чтобы слёзы не потекли из моих глаз. — О, Алессио... — испустив тяжёлый выдох, прошептала я. — Мне очень жаль, малыш. Очень жаль... Алессио посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Его маленькие ручки потянулись ко мне и я подавила горький всхлип, одной облегчения, боли и вины, склонившись, чтобы он смог дотянуться до моего лица. Из меня вырвался выдох, когда его маленькие нежные пальчики прикоснулись к моим щекам. Я перестала сдерживать слезы, которые теперь беззвучно бежали по моему лицу. Шлюзы прорвались и я просто старалась не разрыдаться в голос. Он здесь. Мой сын в моих руках. И я больше никогда в жизни не отдам его. — Я так виновата перед тобой, Алессио, — прошептала я, собравшись с духом. — Я оставила тебя. Прости меня... Я бы ни за что не отказалась от тебя. Я сглатываю горький ком в горле, прежде чем продолжить. — Ты простишь меня, малыш? Я клянусь, что больше никогда не оставлю тебя. Ты будешь со мной... Какое-то время Алессио продолжает рассматривать меня. Потом его внимание цепляется за мои распущенные волосы, и он протягивает ручки к свисающим прядям. Он не тянет. Просто завороженно наблюдает за тем, как волосы струятся между его пальцами. А я не могу оторвать взгляда от него. Мой мальчик. Мой Алессио. Какое-то время я не могу оторваться от Алессио в моих руках, ровно как и он от меня. Когда я поднимаю голову, замечаю, что Нино хмурится, смотря в свой телефон, а после начинает набирать сообщение. Возможно, он переписывался с кем-то из братьев. Они теперь практически не виделись, потому что всё время Нино проводил здесь. Со мной. Я бросила взгляд на часы, что стояли на моей тумбочке у кровати. Совсем скоро мне надо будет принять препарат. Все дни после случившегося я принимала успокоительные, которые можно употреблять беременным. Мне повезло, что несмотря на более мягкие лекарственные препараты в составе таблеток, успокоительное действительно хорошо действовало. Оно купировало значительную часть моих панических атак и проблем с дыханием. Если бы оно не имело такого эффекта, я бы не принимала. Но я понимала, что если я не буду их пить, все кошмары и паника будут в таких объемах, что Нино будет тяжело с этим справиться. Я не волновалась за себя. Но меня волновало то, в каком состоянии меня наблюдал Нино. Я не хотела, чтобы он видел меня разбитой. Поэтому я принимала успокоительные. Чтобы ему быстрее удавалось успокоить меня и привести в себя. Чтобы я не стала проблемой для него, к которой он будет привязан. Потому что он и так делал слишком многое для меня. Делал столько, за сколько я никогда в жизни не смогу расплатиться с ним.