До последнего вздоха | Нино и Киара

Киара В поместье Фальконе было тихо. На самом деле, отчасти я даже была рада этому факту и практически пустующему дому. Безусловно, я хотела, чтобы моя жизнь вернулась на круги своя. Чтобы этот дом, как и раньше, был наполнен радостными звуками и спокойными, практически умиротворёнными разговорами. Но не была уверена, что в полной мере готова к этому. Я разговаривала с Римо около двух недель назад, а ещё неделю назад наконец поговорила с Савио, благодаря чему он теперь явно чувствовал себя заметно лучше. Я даже теперь могла спокойно выйти на улицу, чтобы провести некоторое время на свежем воздухе. Но вернуться к шумным разговорам на кухне во время завтрака и ужина? Войти в игровую комнату? Туда, где меня таскали за волосы, а Нино и его братья перерезали свои вены, пока кровь стекала на пол и образовывались лужицы красной жидкости? Я не была уверена, что, переступив ту комнату не брошусь тут же в нашу ванную, чтобы опустошить желудок в очередной раз. Моя тошнота стала легче. Я уже не бегала в ванную каждые несколько часов оттого, что не могла удержать малую часть еды и жидкости в себе, а иногда и просто желчь. Именно это уже было поводом для хорошего облегчения, потому что мне казалось, что терпение Нино уже на исходе, а ещё несколько дней такого режима сделали бы своё дело и он бы посадил меня не просто на капельницы с питательными витаминами и веществами, а на зондовое питание. Поэтому выдохнуть могли мы оба. Я начинала приходить в норму. Это было хорошо. Хоть какие-то подвижки. Утренняя тошнота по-прежнему никуда не уходила и каждый день у меня начинался с того, что Нино помогал мне добраться до ванной, когда я ещё сама с трудом приходила в себя ото сна и не понимала что где находится. Потом мне становилось легче и позывы были не такие частые. Я даже подумывала о том, что это частично было связано теперь с тем, что мой организм проходил через отказ от препаратов, на которые я подсела. На самом деле, я уже жалела, что вообще начала их принимать с таким изощрённым рвением. Если бы я не надеялась на то, что их действие снимет мою тревожность и истерику, помогая, то сейчас не разбиралась бы с этим дерьмом в виде тяги к тому, чтобы опять принять их. Я держалась оттого, чтобы не сорваться, потому что делала это для Нино, Алессио и малыша в моём животе. Нино... Я настояла на том, чтобы он не чувствовал себя прикованным ко мне двадцать четыре на семь. У него были рабочие вопросы, которые требовали не просто его вмешательства, а присутствия. Он отодвигал их на задний план, потому что на первом были мы. Его семья. Но благодаря тому, что мне наконец становилось лучше, мне удалось убедить его. За прошедшее с того момента время он отъехал лишь однажды, и то, это длилось всего час от силы, а за мной неустанно присматривал Савио на случай, если мне понадобится его помощь. Сейчас все были на улице около бассейна. Стояла жара, поэтому близнецы купались под присмотром Фины и Римо, а Леона, Фабиано и Савио находились рядом. Нино предлагал присоединиться к ним. Он надеялся, что разговоры с его братьями помогут мне в том, чтобы находиться среди остальных, но я пока что держалась на расстоянии. Мне было спокойно с Нино и Алессио. На самом деле, я могла бы находиться и с остальными, но знаю, что была бы напряжена. До некоторого времени, во всяком случае. Мне было легко пообщаться с Савио, но это не было на протяжении пары часов. То время, что он был со мной, пока Нино отсутствовал, он был на расстоянии от меня, а за всё время мы перекинулись парой слов и только. Последнюю неделю мы столько времени провели вместе с Нино и Алессио, что я, находясь незначительное время в одиночестве, начинаю тянуться к ним, чтобы побыстрее вновь оказаться с ними. Было чувство, что как только я с ними, мне становится легче дышать. Воздух не такой тяжёлый, а чувство в груди не тянущее, а свободное. Теперь, когда я замирала перед зеркалом в полный рост, я обращала внимание на своё тело. Оно поменялось. Причём сильно. Я находилась на десятой неделе беременности, поэтому живот уже начал изменять свои размеры, а с учётом того, что за предыдущие недели я предельно сильно похудела, он был слишком явно выражен. Это я наблюдала каждый раз, когда поднимала свой верх, оголяя кожу, и поворачивалась боком. Некоторые мои штаны и шорты стали чуть теснее сидеть в талии, но ещё не слишком сильно. А ещё я начала ловить себя на том, что всё чаще разговариваю с ребенком, сама того не замечая. Просто в одно мгновение я с умилением наблюдаю за тем, как Нино играет с Алессио на специальном коврике среди множества различных игрушек, а потом сижу, положив руки на свой живот. Отчётливо ощущая под пальцами упругость, я тихим, едва слышным голосом рассказываю малышу в своём животе о чём-то. Нино тоже ловит меня на таких разговорах с животом. Когда я наконец выплываю из своих мыслей и понимаю, что опять неосознанно рассказала ребенку о какой-то левой мелочи, вновь поднимаю взгляд на мужа и сына. Алессио по-прежнему занят своими игрушками, а вот внимание Нино полностью сосредоточено на мне. В его взгляде столько тепла, что мой пульс тут же ускоряется. Особенно когда я понимаю, что он опять выловил меня именно в момент разговора с нашим ещё нерождённым ребенком. Это кажется странным со стороны? Он думает, что я начинаю сходить с ума, разговаривая со своим животом? — Ты прекрасна, Киара, — сказал он мне, когда силой сдержал рвущийся наружу смех от моих вопросов. — Ничто не заставит меня так подумать о тебе. — Тогда почему ты так пристально смотрел за мной? — не уступала я. — Как это по-твоему выглядит? — Это мило. — Мило? — прищуриваюсь я. — Да, это смотрится со стороны слишком естественно, — невозмутимо продолжает он. — Мне нравится, как ты разговариваешь с нашим ребенком в твоём животе. Я подавляю улыбку, но уголки губ всё же немного приподнимаются. — Так мне продолжать? — О, не лишай меня такого зрелища. Потом в такие моменты Нино приобнимал меня за талию, а я льнула к нему. Мне нравилось ощущение его крепких рук на своей коже. На животе, где находился наш второй ребенок. Вместе с этим я продолжала беспокоиться. На этот раз это было не только из-за здоровья ребенка и того, как моё физическое и моральное восстановление влияет на Алессио. Ещё был Адамо. Из братьев Фальконе он остался единственным, с кем я не разговаривала. Я знала, что он был где-то в доме, а практически всё время безвылазно сидел в своей комнате, но всё равно переживала за него. Я не видела его намного больше, чем эти четыре недели, пока держалась на расстоянии от всех обитателей этого поместья. Он ушёл из дома ещё за пару недель до случившегося. Получается, я не видела его более полутора месяцев. В какой-то степени он был похож на Савио по тому, что ощущал всё это время. Я понимала это. Он винил себя в том, что их мать смогла обвести его вокруг пальца и сбежать, а после напала на меня, Савио и Алессио. Адамо ещё до произошедшего прямым текстом сказал, что чувствует вину перед братьями за то, что их мать оказалась на свободе, поэтому он и не показывался дома, предпочитая перебегать с места на место и заниматься её поисками. Но он не должен был чувствовать этой вины. Он всего лишь ребенок. Ребенок, которым воспользовалась взрослая женщина для своих целей. Та, которой он доверял. Та, в которую он поверил. Эта женщина не была достойна того, чтобы быть матерью таких, как Нино и его братья. Возможно, она была женщиной, что родила их, но она никогда не была для них настоящей матерью. Братья Фальконе выросли без матери и отца. Формально они были. Но мужчина, который с таким пренебрежением и ненавистью относится к своим детям, не может быть отцом. Безумцем. Тираном. Насильником. Но никак не отцом. До нынешнего момента я получила несколько сообщений от Адамо. В каждом он спрашивал о моём самочувствии, выражал надежду на то, что мне становится лучше, просил прощение или писал о сожалении и вине, которую он испытывает. Он закрылся, не впуская никого в то небольшое пространство, которым оградил себя, надеясь защитить окружающих его людей от того, что, как он думал, разрушает всё. Адамо был травмированным ребенком. Ему нужны были люди, которым он мог довериться. Рассказать о проблемах. Как о тех, которые возникали из-за гонок или наркотиков. Или о самосжигании после того, как он вернулся из плена, в котором его держали в Наряде. Он любил своих братьев, но не посвящал их в свои проблемы, силясь оградить их от всех неприятностей, которые он нёс за собой. Это была его позиция. И я не могла стоять в стороне и наблюдать за тем, как рушится жизнь ребенка. — О чём ты думаешь? — низкий голос выводит меня из своих мыслей, и я моргаю несколько раз, чтобы вернуться в реальность. Я сижу на нашей кровати, прислонившись спиной к изголовью. Мои руки лежат на моём животе, а пальцы методично, практически гипнотизируя, поглаживают его через тонкую ткань одежды. Нино склоняется надо мной, оставляя мягкий поцелуй на моей макушке в волосах, а после присаживается на кровать около меня в ожидании ответа. Внезапно я вспоминаю то, что совсем выпало из моей головы и слабо ахаю: — Где Алессио? — я смотрю за его плечо, не находя сына в кроватке. — С Савио, — бурчит Нино, но как только я начинаю хмуриться, он добавляет: — Римо тоже рядом. И Серафина с близнецами. Я в большей степени не верила в то, что Савио сам решит посидеть с ребенком, именно это вызвало во мне сомнения. Я никогда не сомневалась в том, что его можно оставить с Алессио или кем-то из близнецов. Да, возможно, он не был особо рад тому, какой напор был у Невио и как сильно он был похож на своего отца, но он бы защищал любого из детей ценой своей жизни. Я была уверена в этом. — Так о чём ты задумалась? — возвращается к своему вопросу Нино. — Ты не заметила, как я вошёл в комнату. Я поджимаю губы, раздумывая над тем, разговаривал ли Нино с младшим братом после произошедшего. — Когда ты в последний раз видел Адамо? — Около недели назад, — отвечает он, чуть задумавшись. — Он не хотел особо разговаривать, поэтому целыми днями торчит в своей комнате. — И вы не переживаете о нём? — бред, конечно же переживают. Они братья. Те единственные, кто безоговорочно поддерживали друг друга, не полагаясь на родителей. — Он не хочет ни с кем разговаривать. Я ходил к нему. И Римо тоже. Он чувствует вину за то, что наша мать смогла сбежать, — он испускает тяжёлый выдох, а после слабо качает головой. — Мы предупреждали его об этом ещё тогда, когда он ходил впервые. Она слишком опасна. Он не послушал, — Нино обводит пальцем пространство, указывая на всё вокруг. — И вот это всё — последствия. — Это не его вина, Нино, — настойчиво говорю я, наклоняясь к мужу. — Он ребенок, который нуждается в матери. Вы с Римо ещё в детстве свыклись с этой мыслью. Даже Савио был знаком с ней, хоть и не особо помнил. Но Адамо никогда не знал, что такое, когда у тебя есть мама. Он верил в то, что ваша мать способна на какие-то чувства кроме ненависти. Он наклоняется ко мне, берет мои руки в свои и поглаживает большими пальцами по тыльной стороне рук. — Я понимаю это, Киара, — его голос становится мягче, когда он замечает печаль в моих глазах. — Понимаю, но его чувство вины от этого не уходит. Меня распирает от боли в грудной клетке. Сердце болит за то, что сейчас испытывает Адамо. Я удерживаю слёзы в своих глазах. Не хочу плакать сейчас. Возможно, так действуют на меня гормоны. Это необычное чувство. Это не то, из-за чего я заплакала бы, но сейчас моему организму так не кажется от слова совсем. — Он не виноват, —мой голос срывается на этих словах, когда я повторяю их в который раз. — Она... Эта женщина воспользовалась собственным сыном. Это её вина, — я задыхаюсь на последних словах. — Её... Не его. Нино притягивает меня к себе. Его руки поглаживают мою спину, выводя успокаивающие движение, пока я зарываюсь носом в его майку на груди. — Тсс.. Я знаю, милая, я знаю... — его голос был приглушён, потому что он опять зарылся носом в мои волосы. Так, как ему нравится делать. — Не плачь, Киара, она больше не опасна. Ни тебе, ни Алессио, ни ребенку. Прошло минут десять, прежде чем я окончательно успокоилась и смогла дышать ровно. Меня утешало то, как размеренно продолжал шептать Нино мне на ухо слова, его движения по коже заставляли напряжённые мышцы расслабляться, а тяжёлый ком исчезать из горла. Когда он отстранился от меня, взяв моё лицо в руки, чтобы убедиться в том, что я в порядке, я выпалила: — Я хочу поговорить с Адамо. Нино У Киары был настоящий, чёрт возьми, прогресс. И я не мог не радоваться этому. Безусловно, даже спустя столько времени после нападения оставались вещи, которые я не мог игнорировать, чтобы в полную меру отпустить весь контроль доскональной безопасности Киары. После случившегося я не был уверен, что в принципе смогу хоть когда-то ослабить свою бдительность. Теперь безопасность Киары и наших детей стояла на первом месте, и была моей первостепенной задачей. Обеспечить их спокойствие и безопасность. Кошмары Киары стали реже и менее сильными. Они были не каждую ночь, она не была в таком ужасе и панике, что кричала до срыва голоса, а мне удавалось успокоить её в некоторых случаях, даже не разбудив её. Она не говорила, что видела в них, но у меня были свои предположения. Если она просыпалась в момент того, как я пытался утешить её, она тут же бросала сначала испуганный взгляд на кроватку Алессио, в которой тот теперь даже не ворочался, привыкнув к возне в нашей комнате по ночам, а после её ладони опускались на её живот, который внизу стал чуть выпирать и становился упругим. Мне всё ещё было больно смотреть на то, как живот выступал на исхудавшем теле моей жены. Особенно когда я видел, как она становилась перед зеркалом в нашей ванной или в нашей комнате, которое было в полный рост, задирала свой верх и ложила руки на живот, крутясь перед зеркалом. Из-за её резкого похудения живот выступал больше, чем должен на её сроке, но я с каждым днём всё меньше паниковал из-за этого, потому как тошнота Киары уменьшалась. Да, она не ушла совсем, но это нормальное явление беременных. По крайней мере, теперь её не выворачивало на каждом шагу всем содержимым желудка. Теперь она могла есть, не боясь, что в следующие десять минут надо будет бежать в ванную. Так что да, меня определённо удовлетворяло то, как здоровье Киары медленно, но приходит в норму с каждым днём. Теперь беременность Киары проявлялась не только в утренней тошноте и том, что её живот начал расти. Постепенно стали показываться моменты эмоциональных перепадов и всплески гормонов, поэтому иногда Киара могла начать плакать из-за небольших мелочей. А ещё она разговаривала. Разговаривала с нашим ребенком в её животе. Это было удивительное зрелище, особенно когда в этот момент она опускала свои руки на животе, облокачивалась на спинку, устраиваясь в полулежачем положении, а после начинала рассказывать о своих мыслях или каких-то деталях прошедшего дня. Её руки начинали методично поглаживать кожу через ткань одежды, а иногда и по голой, когда она даже не замечала того, как просовывала руки под кофту или майку. Каждый раз, когда я наблюдал за этим своеобразным ежедневным ритуалом Киары, в моей груди что-то сжималось, но не было никакой тяжести. Только спокойствие и умиротворение. В разы, когда она ловила меня за поглядыванием за этим умилением в виде того, как по-другому проявлялась эмоциональная привязанность Киары и ребенка в её животе, она начинала возмущаться или недоумённо расспрашивать о том, почему я смотрю на неё так странно. А потом она ещё больше возмущалась тому, как я называл это действие милым. Это было не единственным, за чем мне нравилось наблюдать. На самом деле, я любил всё, где так или иначе фигурировала Киара. Но, тем не менее, моё сердце замирало каждый раз, когда я не только наблюдал за проявлениями её беременности, но и за тем, как Киара проводила своё время с Алессио. А когда Киара держала нашего сына на руках, в то время как я наблюдал за этим со стороны, я готов был поклясться, что переставал дышать. Моя жена с нашим сыном на руках. И нашим вторым ребенком в своём животе. Моя жена. Моя Киара. Моя. Когда пришло время идти на первое обязательное УЗИ, я сдерживал пока что ещё слабое волнение внутри себя, чтобы не напрягать Киару ещё сильнее. Она по-прежнему переживала из-за ситуации с Адамо. После нашего разговора несколько дней назад, когда Киара заявила, что ей срочно надо поговорить с моим братом, я смог сдержать её, но мне пришлось пообещать, что она встретится с ним в ближайшее время. Её это обнадёжило. Хоть и не избавило от волнения. Адамо едва ли пару раз выходил из своей комнаты за последний месяц. С того момента, как они с Римо и Савио убили нашу мать на полу игровой комнаты. До момента нападения мы не видели его примерно две недели, потому что он не хотел показываться ни мне, ни Римо на глаза. Потому что мы предупреждали его на её счёт. Наша мать не испытывала ни единого чувства, присущего любой матери. Тем не менее, мы с Римо полностью разделяли мнение Киары о том, что вина целиком и полностью лежала на нашей матери, а не на Адамо. Он действительно ещё ребенок. Несмотря на то, что он прошёл через пытки Нарядом, это лишь ещё больше сломило его. Как и наркотики. Как и она. Как и тяга к самосжиганию. Даже после смерти нашей матери я не мог опустить весь гнев и ненависть, которые испытывал по отношению к ней. Эта лживая и лицемерная сука не была достойна даже того, чтобы называться матерью. Может ли мать так сильно ненавидеть своих детей, чтобы сыграть на чувствах самого младшего, яростно желая убить нас всех? Она ещё в первую встречу с Адамо, которая проходила под контролем на территории больницы, видела ту надежду в его глазах, которую не смогли унять мы с Римо нашими словами о том, какая она на самом деле. Мне хотелось выпотрошить её. Убить самым жестоким способом, на который я был способен. Она навредила Киаре. Поставила под угрозу её и Алессио жизни. Чёрт, да даже наш с Киарой ребенок в её животе был под угрозой выкидыша из-за изнасилования, которое произошло по вине моей матери. Мне было плевать на то, что она сделала со мной. Но она тронула самое дорогое, что у меня было в жизни. Посягнула на их жизни. На жизни моих братьев. Я сдержал всю эту бурю эмоций, которые разрывали меня изнутри, и сосредоточился на настоящем. Мы с Киарой. Наш ребенок. Чёрт возьми, я сейчас впервые увижу его изображение. Господи. Это было не первое УЗИ Киары, потому что до этого момента они проводились для того, чтобы я был уверен в том, что наш ребенок получает жизненно необходимые вещества и нет угрозы выкидыша в силу того, в каком состоянии тогда находилась Киара. Но сейчас... Сейчас мы могли просто посмотреть на него. Сейчас у ребенка уже были немного различимы черты лица. Сейчас он был в безопасности и надо было проследить только за тем, как он развивается. Я кожей ощущал волнение Киары. Она нервничала последние несколько часов до самой процедуры. Я сделал всё, чтобы ей было максимально спокойнее. Именно поэтому врач должна была приехать сюда с аппаратом УЗИ и провести обследование прямо здесь. Несмотря на то, что Киара начала спокойно выходить на улицу, она всё ещё испытывала стресс от одной мысли о том, чтобы выйти куда-то дальше пределов нашего особняка. Последние полчаса до УЗИ я массировал несколько специальных точек Киары, стимулирование которых способно расслаблению пучков нервов в теле человека. Если бы у нас была иная ситуация, то более действенен оказался бы другой способ расслабить напряжённость Киары во всём теле, но я не был уверен, что она готова к каким-либо действиям, которые отдалённо напоминали бы интимную связь, будь то поцелуи или прикосновения. Во всяком случае, она недостаточно восстановилась для этого. Недостаточно сбросила свои барьеры. Поцелуй мог бы только усугубить нынешний прогресс, осуществив ощутимый откат в состоянии Киары. Поэтому я действовал теми путями, которые оставались более нейтральными. Киара держала меня за руку, когда она лежала на кровати, а я сидел с другой стороны. Когда врач наносила специальный гель на оголённый живот моей жены, а после наводила датчик аппарата. Когда на экране вспыхнуло изображение, я не смог сдержать рваный вздох, который вырвался из моей грудной клетки. Всё, что я мог видеть, — небольшой чёрно-белый экран, на котором было изображение нашего ребенка. Блять. Дышать. Не забывай дышать. Киара — О, боже мой... — сорвалось с моих губ прежде, чем я смогла остановить себя. Я задохнулась воздухом. — Нино... — Я здесь, — уловил мой мозг его голос, но я едва обратила внимание на то, каким странным он был. Обрывистым. Взволнованным. Поражённым. — Я прямо здесь. Я не могла оторвать свой взгляд от экрана, который был повёрнут полубоком, чтобы не только врач, но и мы с Нино могли видеть его изображение. Даже если я не могла перевести взгляд на Нино, я по-прежнему ощущала его присутствие и поддержку, поэтому просто сжала его пальцы своей рукой ещё крепче. Возможно, сдавила их даже до того, что они посинели, но он не жаловался. На этом совсем небольшом экране я отчётливо видела очертание нашего ребенка. Его голову, туловище, ручки и ножки. Когда врач начала водить датчиком и делать какие-то измерения, внося их в форму, я даже смогла различить его маленький носик, губы и закрытые глаза. Боже мой. Боже мой. Боже мой. — Ты видишь это, Нино? — мой голос срывается, когда буквально дрожит от эмоций. — Ты смотришь на нашего ребенка? Я чувствую, как его ладонь чуть сильнее сжимает мою. — Вижу, милая. Врач задает какие-то вопросы. Вроде бы. Нино отвечает на всё. Вроде бы. Все звуки и голоса приглушены. Я неотрывно смотрю на нашего ребенка. Замечаю небольшое движение, моё сердце замирает. Или это просто игра моего зрения? — Фотографии печатать?.. — эта фраза настолько резко вырывает меня из того маленького мира, который сузился до нас с Нино и изображения нашего ребенка на экране аппарата, что я практически вздрагиваю, улавливая слова врача. — Да! Это слово чуть ли не выкрикиваем мы с Нино в один голос, и только после этого я в состоянии отвести взгляд от отражения и посмотреть на мужа. Чёрт... Я в раю? Потому что это не может быть правдой...       

***

Когда спустя час я вновь вхожу в нашу спальню, здесь по-прежнему тихо. Алессио до сих пор развлекается в обществе Невио и Греты, пока за ними учтиво присматривают Римо и Савио. Серафина, насколько я знаю, сейчас встречалась с Леоной на бранч. Я буквально только что заглядывала в общую гостиную, где они расположились на полу, обложившись игрушками и книжками. Не задерживаясь и не сильно обозначая своё присутствие, я просто просунула голову в дверной проём, поглядывая на то, как Алессио играл со своими двоюродными братом и сестрой и дядями. Римо, очевидно, почувствовал моё присутствие, поэтому встретился со мной взглядом. Он некоторое время просто сканировал меня изучающим взглядом, пока на его лице не расплылась его излюбленная ухмылка. Едва заметно кивнув мне, обозначив, что у них всё в порядке, я благодарно улыбнулась ему и направилась обратно в нашу комнату. Уже там, открыв дверь, я наткнулась глазами на Нино. Он сидел на краю нашей кровати, а всё его внимание было приковано к предмету в руках. Снимок УЗИ. Изображение нашего ребенка. На его лице отображается несколько эмоций, которые заставляют меня замереть на месте и просто наблюдать за ним с полным спокойствием на душе. Нино находится под не меньшим восхищением и впечатлением после того, как мы увидели нашего малыша на УЗИ. Когда я справляюсь с тем мягким оцепенением, которое погрузило моё тело в состояние легкости, я наконец движусь к Нино. Мои ноги показываются в поле его зрения, и он наконец отрывает взгляд от снимка. В его глазах столько всего, что мой пульс ускоряется, а сердце грохочет так, словно готово вырваться наружу. — О чём ты думаешь? — мой голос немного хрипит от всех эмоций, которые я испытываю. Я кладу свою руку на его напряжённое плечо, которое тут же расслабляется от моего прикосновения. — О том, как ты смогла создать что-то настолько прекрасное, — он чуть движет изображением в его руке, намекая на него. Все мои мысли оглушают его слова настолько, что я не могу ни о чём думать. — Тебе нравится? — набрав побольше воздуха, выдаю я, только потом осознавая, как звучит это со стороны. — Киара, ты восхитительна. Его руки обвивают мою талию, притягивая ещё ближе к себе. Настолько, чтобы он смог уткнуться лбом в моё живот. Туда, где от его действий начинают трепетать бабочки, а ком в горле чуть ли не перекрывает дыхание. О, моё сердце... — Я чертовски впечатлён тем, что увидел сегодня. Это так... — он замолкает на несколько секунд, словно подбирая слова. — Ошеломляюще. Его слова отдаются мелкой дрожью, которая проходит по моему животу. Я незначительно вздрагиваю от приятного ощущения, поселяющегося внутри меня от того, как голова Нино прикасается к животу, а его слова окутывают меня с ног до головы, пронося приятное ощущение по всему телу. — Не знаю, мальчик это или девочка, но этот ребенок уже прекрасен и идеален настолько, насколько это вообще возможно. Как и Алессио. Моё сердце грохочет где-то в горле. Мальчик или девочка. — Я знаю, кто это, — шепот срывается с моих губ, но проносится по спальне так, будто я сказала это во весь голос. Нино чуть отрывается от меня. Только для того, чтобы у него была возможность поднять голову и встретиться со мной глазами. Так, чтобы он мог сделать это, но, как и прежде, обнимать меня за талию своими крепкими руками. — И откуда, милая? Ты ещё не можешь знать наверняка. Ещё слишком рано. Я сглатываю. — Помнишь тот кошмар, о котором я тебе рассказывала? Нино заметно напрягается всем телом. С того дня, как я рассказала ему о своём сне, где наша жизнь была полностью разрушена, он практически каждый день напоминал мне, что это никогда не сбудется, потому что он всегда будет рядом и ни за что не даст мне упасть. Тем не менее, он кивает мне, ожидая дальнейших слов. — Там Алессио сказал, что мы потеряли братика, — мой голос чуть срывается на последнем слове. — Я понимаю, что это не гарантия того, что у нас будет ещё один сын, но я... — я пытаюсь подобрать правильные слова, чтобы достоверно объяснить то, что я ощущаю. — Я чувствую, что это так. Понимаешь? Голова Нино склоняется чуть вбок. — Не совсем понимаю, но определённо доверяю тому, что ты чувствуешь и в чём уверена. — Ты будешь рад, если так и будет? Если у нас будет два мальчика? — Мне неважно, какого пола будет этот ребенок, — говорит он, и я прекрасно понимаю, что все его слова — именно то, что он ощущает на самом деле. — Я буду рад этому ребёнку точно также, как раз Алессио. Вне зависимости от того, мальчик это или девочка, я буду любить его так же сильно, как и Алессио. Тёплое чувство в моей груди грозится разорвать меня на части изнутри.       

***

Моя рука достаточно мягко опускается на дверь, и я стучу, отгоняя напряжение от себя. Благодаря моим усилиям, мне удалось настоять на том, чтобы Нино остался с Алессио, а не ожидал меня под дверью. С другой стороны двери раздаётся протяжный измученный стон, после которого раздаётся небольшие шорохи. — Кто бы это ни был — просто свалите, — раздаётся усталый тихий голос по ту сторону. Мой пульс исходится в бешеном волнении, когда я слышу его голос. — Эм... Адамо?.. Могу я с тобой поговорить?.. — в моём голосе много нерешительности, которые я и сама ощущаю, но не могу отступить. В комнате слышится оглушительный грохот, будто кто-то свалился на пол с кровати, по пути зацепившись за что-то ещё. Что-то падает на пол, слышны чертыхания и спешка. — Киара?.. Чёрт возьми... Дверь распахивается в следующее мгновение и я вижу то, от чего все мои внутренности проваливаются куда-то вниз. Адамо запыхался настолько, что стоит сейчас передо мной и старается отдышаться. Я вижу панику в его глазах, но меня пугает то, что творится вокруг. Его лицо осунулось, под глазами тёмные круги, больше схожие на синяки, на нём поношенная одежда, а в комнате, насколько я могу разглядеть из-за него, горы вещей, начиная от одежды и заканчивая какими-то левыми предметами. Конечно, я не слишком часто была у него в комнате, но в прошлый раз бардак был явно меньше. В помещении плотно занавешены шторы, не пуская дневной свет внутрь. Господи... Надо было, чтобы Нино, Римо или Савио давно уже вытащили его отсюда. — Мы... Можем поговорить? — вновь повторяю я, с ещё большим волнением оглядывая его с ног до головы. Он мнётся. Всё внутри меня буквально бурлит от того, как сильно мои нервы играют со мной. Я не могу оставить его вот так. — Ты уверена? Это, возможно, не самая лучшая идея... — Ты избегаешь меня? — начинаю я напрямую, отбрасывая заминки в сторону. Адамо застывает в шоке. — Что? Н-нет... С чего ты вообще это взяла? Но вместе с этим он, видимо, смиряется с моим напором, поэтому отступает в сторону, и я проскальзываю в его комнату, погружённую в полумрак. — Но это так. Не ври мне, я прекрасно успела выучить тебя. Ты меня боишься? Адамо тяжело вздыхает, после чего следует за мной в глубь комнаты, прикрывая дверь. Я подхожу к окнам, лавируя между горами вещей, а после, схватившись за шторы, распахиваю их, впуская в комнату свет. Здесь определённо надо проветрить. — У меня нет причины бояться тебя, Киара, — устало выдыхает он, наблюдая за мной со стороны и щурясь от яркого солнечного света. — Тогда в чём проблема? Почему ты избегаешь меня? — возвращаюсь я к своему первому вопросу. Ответом мне служит молчание. Я не смотрю в его сторону, пока распахиваю настежь окно. Тем не менее, я сажусь на край кровати Адамо, наблюдая за тем, как он следует моему примеру, но на значительном расстоянии. Я жду, пока он обдумает, что скажет. — Киара, я... Он вновь замолкает. Слова обрываются на половине, но я уже по выражению его лица понимаю, что он хочет мне сказать. — Я понимаю, что ты хочешь сказать, — прерываю я его, видя всю боль и вину в его глазах, которые разбивают моё сердце. — Ты мне поверишь, если я тебе скажу, что то же самое слышала от Савио? Как ты думаешь, есть ли смысл, чтобы я повторяла то же самое и тебе? — Я не имею права просить у тебя прощение за то, что произошло по моей вине, — его голос дрожит, когда он собирается с силами и мыслями. — Потому что это ничего не изменит. И не от отмотает время назад. И не избавит тебя от всего того, что тебе пришлось пережить. И... — Адамо, послушай меня сейчас внимательно, пожалуйста, — прерываю я его. Давление в груди усиливалось с каждым словом, которое исходило от него. — Ты уже разговаривал с кем-то из своих братьев? Римо? Нино? Савио? Хотя Савио и не лучший кандидат для такого разговора. Адамо качает головой. — Хорошо, тогда я повторю тебе то, что узнала из разговора с Нино. Никто из них не винит тебя в том, что ваша мать напала на меня. И я тоже не виню тебя. Каждый из нас понимает, что вина за все поступки вашей матери лежит только на ней. Ответственность за это не несёт никто другой. Ни ты. Ни кто-либо из твоих братьев. — Она сбежала, потому что я чёртов долбоёб, которому напали в уши, а он поверил! — взрывается Адамо, не выдерживая. — Меня предупреждали. Нино и Римо говорили об этом. Что ей нельзя доверять, что она обманет, что в ней нет ничего хорошего. Нет ничего того, что я так усердно искал в ней! Если бы я всерьёз отнёсся к их словам, то ничего бы не было. Тебе бы не было так плохо, жизнь Алессио не была бы под угрозой, а мои братья не резали бы вены, желая хоть как-то спасти вас! — Но ты помог! — тут же заявляю я. — Нино рассказывал мне о том, что произошло внизу, когда я была в нашей части дома. Если бы ты не появился и не нанес удар вашей матери, то Нино, Римо и Савио не смогли бы получить время из-за замешательства, и не выбрались бы. Ты спас своих братьев, Адамо. Возможно, тебе стоило прислушаться к их словам и вашей матери. Как минимум потому, что они провели с ней больше времени, чем ты. Они знали её. Но ты правильно сказал, что сейчас уже ничего нельзя изменить. Поэтому ты должен просто оставить и идти дальше. Из Адамо вырывается горький смешок, и он качает головой. — Посмотри на меня, — он делает это и, Господи, сколько же в его боли и неверия в то, что произошедшее когда-нибудь будет возможно оставить в прошлом. — Я сейчас в порядке. Я смогла выбраться из этого. Да, сама я бы ни за что не выбралась. Поэтому и ты не можешь этого сделать в одиночку. Тебе не стоило закрываться здесь, избегая своих братьев. — Это вряд-ли возможно. — Не отталкивай помощь. Этого уже будет достаточно. Тебе помогут. Я тебе помогу. Он зарывается в свои мысли. — Ты сможешь кое-что сделать для меня? — решаю я попытаться по-другому. — Всё, что ты захочешь. — Дай мне и твоим братьям шанс на то, чтобы вытащить тебя. Поверь в то, что я не виню тебя в произошедшем. На моих последних словах он поджимает губы. — Как ты думаешь, я бы пришла к тебе, если бы винила тебя в том, что со мной случилось? — Ты добрая, Киара, — горько улыбается мне Адамо. — Даже если бы кто-то проехался по тебе, ты бы всё равно переживала за него. Ты невинная. — Но я не стала бы врать тебе, — замечаю я. — Ты же знаешь, что я прежде всего ценю честность. Ты можешь быть уверен в действительности всего, что я тебе сказала. Он молчит. Я практически выдыхаю. Это заставило его задуматься.       

***

— Как ты? — заботливо спрашивает Нино, когда я оказываюсь в его объятиях, переступив порог нашей спальни. — Я в порядке, — выдыхаю я, расслабляясь всем телом в его руках. — Как всё прошло? — Неплохо, — честно отвечаю я. — Мои слова заставили его задуматься. Он больше не кричит о том, что виноват во всём. Сомнения — это нормально. Особенно в его ситуации. Но он пообещал мне, что постарается. — Хорошо, — его слова вибрируют в пространстве, посылая дрожь по моей коже. Приятную дрожь. — Как ты себя чувствуешь? Я прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, чувствую ли я то давящее ощущение в груди. Но его больше нет. — Я не волнуюсь. Адамо, по крайней мере, поговорил со мной. — Я спрашиваю не про Адамо, а про тебя, — замечает Нино. — Тебя не тошнит? Голова не кружится? — О, ты про это. Нет, я в порядке. Этот разговор помог мне. Нино чуть отстраняется от меня. Я заметила, что он постоянно так делал, когда некоторое время не мог заглянуть мне в лицо. Теперь он опять так делает. Изучает моё выражение лица своим внимательным взглядом. Я вижу, как его глаза опускаются на мои губы и задерживают там внимание на несколько долгих секунд. Настолько долгих, что я задерживаю дыхание в ожидании. Чёрт. Я так сильно хочу поцеловать его... Я вижу, как дёргается его кадык, когда он сглатывает и силой вынуждает себя отвести взгляд. Я практически издаю огорчённый вздох. Он сдерживается. И я прекрасно понимаю, почему он так делает. Переживает за меня. Беспокоится. Не хочет навредить. Но я тоже хочу этого. В этом была наша проблема. — Нино? — Да? — его голос разносится по нашей спальне тихим рокотом, заставляя все мои внутренности трепетать от нетерпения. — Ты можешь сделать то, о чём думаешь? — невинно спрашиваю я. — Ты можешь поцеловать меня? Несколько следующих мгновений он смотрит мне в глаза. Будто читая меня. А в следующий момент его губы накрывают мои, и весь мир затихает, когда внутри меня разыгрывается водоворот эмоций от того наслаждения, что охватывает меня с ног до головы.