Тень порока

Тишина сада окончательно взорвалась звуками, которые не имели ничего общего с покоем. Малек, отбросив всякую напускную холодность, опустился на траву между её разведенных бедер. Его пальцы, длинные и безжалостные, коснулись самого центра её нежной плоти. — Посмотри на меня, Одри, — прорычал он, прижимая ладонь к её мокрому лону, — Смотри, как твоё тело предаёт твои идеалы. Он не стал церемониться. Его пальцы  настойчиво вошли внутрь и Одри вскрикнула, запрокидывая голову. Она была настолько узкой, что каждое его движение ощущалось, как пытка и блаженство одновременно. Малек чувствовал, как её горячие стенки плотно обхватывают его, пульсируя в ритме её испуганного сердца. — Ты такая тугая, — хрипло произнёс он, расширяя её, растягивая податливую плоть, — Неудивительно, что Кассиэль теряет рассудок.  Одри дышала прерывисто, её глухие стоны эхом разносились под сводами деревьев. Она пыталась оттолкнуть его, но руки были ватными, а между ног бушевал пожар. Малек действовал всё агрессивнее, его пальцы имитировали резкие толчки, заставляя содрогаться. Одри была слишком влажной, жадно принимала каждое его движение, хлюпая и обволакивая.  Малек чувствовал, как его собственный член пульсировал в тесных брюках, требуя немедленной разрядки. Он был на грани, чтобы сорвать с себя одежду и войти в неё, забыв о планах, о мести, о самой реальности. — Ты течешь для меня, Одри, — его голос стал низким рокотом, — Несмотря на весь твой страх, твоя киска жаждет этого греха. Она создана, чтобы быть заполненной до краев. Он вогнал третий палец, растягивая её до предела, заставляя нежные стенки натянуться. Одри зашлась в надрывном стоне, пальцы впились в его плечи, а бедра непроизвольно начали толкаться навстречу этой грубой ласке. В этот момент для Малека перестал существовать мир вокруг — была только эта узкая, невозможная сладость, которая манила и губила всё живое на своем пути. Он приник губами к её шее, оставляя багровый след, в то время как рука продолжала терзать её нутро, выбивая из девушки последние крупицы самообладания. Он убедился окончательно: маленькая смертная была самым сильным наркотиком, который когда-либо пробовали бессмертные. Малек больше не мог и не хотел сдерживаться. Боль от собственного возбуждения стала невыносимой.  Вид растянутого, алого от прилившей крови входа и звук её желания, вытравили из головы остатки рассудка.  Он резко освободил свой член, который выглядел внушающим на фоне её хрупкого тела. Малек не искал нежности, приставляя головку прямо в центр её мокрого, горящего лона. Одри в ужасе замерла, но было поздно. Одним мощным, рубящим толчком он вошел в неё до самого упора. Девушка захлебнулась криком. Её нежная кожа натянулась, обхватывая его член мертвой хваткой. Малек зарычал, чувствуя, как её греховное нутро буквально зажимает его в тиски. — Слишком тесно… — шепчет он, сжимая её бедра так сильно, что на них наверняка останутся синяки, — Одри, ты просто дьявольское искушение. Малек начал двигаться. Каждый толчок был глубоким и безжалостным, заставляя девушку содрогаться на траве. Звуки шлепков их тел и влажное хлюпанье заполняли ночной сад, перекрывая шелест листвы. Одри больше не боролась — она была полностью во власти этого первобытного ритма. Её пальцы впились в предплечья Малека, а глаза закатились от невыносимого сочетания боли  и запретного искушения. Малек ускорял темп, доводя её до предела. Он чувствовал, как внутренние мышцы начинают мелко трепетать вокруг его длины — верный признак приближающегося финала. — Смотри на меня! — приказал он, заставляя встретиться с ним взглядом, — Почувствуй, как я забираю тебя у них! В этот момент Одри словно взорвалась изнутри. Мощная волна оргазма накрыла её, заставляя тело выгнуться, выкрикивая его имя в ночное небо, пока Малек, чувствуя, как её экстаз вышибает из него последние крохи самоконтроля, со стоном излился глубоко внутрь, заполняя раскаленное нутро своей сутью. Они оба рухнули на траву, тяжело дыша. В воздухе еще витал запах секса и жасмина. Малек смотрел на разбитую, дрожащую девушку у своих ног и понимал, теперь пути назад нет. Он осквернил то, что Астрейцы считали святыней, и этот вкус победы был слаще любого бессмертия.