Spider Lily

            Изуку не обращал внимания. Если честно, он никогда не обращает его в этом здании.             Пытаться нести кофе, два холста и сумку с материалами — всё это, пользуясь телефоном, — не было хорошей идеей, как выяснилось. Но он также не ожидал, что в это время в отделении будет так много людей.             Наткнувшись на чьё-то плечо, он вскрикивает, роняя свои холсты и сумку на пол с грохотом.             — О-о боже мой... — Изуку задыхается, опускаясь, чтобы поднять сумку, заикаясь, как идиот. — Мне так жаль–             Человек, в которого он врезался, тоже присаживается на корточки, поднимая холсты. Он машет одной рукой, останавливая извинения. — О нет, мой мальчик, не нужно извиняться! Я должен был уступить тебе дорогу, — поднимаясь, мужчина поворачивает холсты, чтобы с любопытством заглянуть на них. Он– ого, какой высокий.             Изуку приходится задирать шею, чтобы просто посмотреть ему в глаза — тот, наверное, выше 196. Светлые растрёпанные волосы и очень костлявое телосложение — он выглядит больше измождённым, чем как-либо ещё.             Брови мужчины приподнимаются, когда Изуку выпрямляется, сжимая сумку в руке. — Это ты написал?             Переводя дух, чтобы прийти в себя, Изуку кивает. Он сбрасывает кудри с лица, всё ещё взволнованный после неожиданного столкновения. — Я. Определённо не мои лучшие работы, но я пытаюсь вернуться к своим истокам, — он тараторит, принижая себя. — Но посмотрим...             Мужчина качает головой. — Лично я нахожу их прекрасными, — его голос низкий, но добрый. — Твоя техника довольно уникальна и прекрасно сочетается с выбранной тематикой, — он последний раз смотрит на них, прежде чем вернуть холсты Изуку. — Можно спросить, кто твой наставник?             — Спасибо, это очень мило с вашей стороны, — Изуку полуулыбается, согретый комплиментом. — У меня его нет, на самом деле. Пожалуй, мои профессора? Но по большей части я всегда разбирался во всём сам, — он поправляет сумку в руке. — Вы работаете в университете? Кажется, я не видел вас здесь раньше...             Мужчина мягко качает головой, волосы колышутся при каждом движении. — Я знаком с несколькими преподавателями здесь. Я просто пришёл... посмотреть на это место, вот и всё, — он бросает взгляд на коридор, улыбаясь. — Я учился здесь много лет назад, и приятно видеть, что оно не сильно изменилось.             — О! — Изуку оживляется. — Это потрясающе, я обычно не встречаю много выпускников нашего факультета. Как вас зовут? — спрашивает он, склонив голову.             Протягивая руку, мужчина усмехается. — Можешь звать меня Тошинори.             Изуку ненадолго ставит сумку, чтобы пожать её. — Мидория Изуку.             — Что ж, Мидория–             — О, вот ты где, — голос Наны раздаётся позади Изуку, быстрые шаги каблуков отчётливо стучат. — Интересовалась, куда ты ушёл.             Тошинори поворачивается. — А... вы же меня знаете, я люблю побродить, — говорит он немного смущённо.             Изуку ловит себя на том, что прищуривается в задумчивости. Что-то пытается свербить у него в затылке. Но он не может точно определить, что именно.             Знаком ли мужчина перед ним? Это его энергия или манера поведения? Это как момент смутного дежавю.             — Вижу, ты познакомился с Мидорией, — говорит Нана, поравнявшись с ними обоими. Она кладёт руку ему на плечо. — Малыш безумно талантлив, но, хочешь верь, хочешь нет, ещё упрямее тебя.             Изуку закатывает глаза, вызывая смех у мужчины. Нана похлопывает его по плечу, убирая руку.             — Что ж, на этой ноте, — говорит Изуку, собирая все свои вещи. — Мне нужно бежать и разобраться со всем этим. Было прекрасно познакомиться с вами, Тошинори, — он слегка кланяется.             — Взаимно, мой мальчик, — он подмигивает.             — Постарайся не задерживаться слишком поздно, малыш, тебе нужен перерыв, — замечает Нана, когда Изуку направляется вниз по коридору, оставляя их заниматься своими делами.             — Если он хоть капельку похож на меня, то никаких обещаний, — добавляет Тошинори с усмешкой.             Изуку фыркает. — Не обещаю!             Он практически слышит, как Нана хватается за лицо, и оба, Изуку и Тошинори, хохочут в ответ.

***

            — Что делаешь сегодня вечером? — спрашивает Ашидо, не отрывая глаз от телефона, по которому листает.             Напевая, Изуку отрывает взгляд от ноутбука. — Э-э-э, я просто встречаюсь с Бакуго, но потом ничего, а что?             Она поднимает взгляд, слегка удивлённая. — На этот раз не в студию?             Урарака входит в комнату с таким же выражением лица. — Я только что услышала, как он сказал, что не идёт в студию сегодня вечером??             — Если только у нас у обоих не инсульт, я думаю, он так и сказал, — выключает телефон Ашидо, садясь прямо.             Все трое находятся в гостиной Урараки, делая домашнюю работу, поскольку у всех есть свободное время, а сегодня пятница. У него осталось около двух часов до встречи с Бакуго в его собственной квартире, так что он подумал зайти, чтобы расслабиться и кое-что сделать. Хотя он чувствует, что сейчас на него обрушится шквал.             Он закатывает глаза. — На самом деле я был там утром, так что можете прекратить аплодисменты.             Цокая языком, Ашидо качает головой. — Чувак, а я-то думала, у тебя развитие персонажа.             — Верно? — соглашается Урарака, плюхаясь на диван между ними. — Думаю, я бы отпраздновала, если бы он прервал эту серию.             Какие у него друзья...             — Вы, ребята, просто отстой, — говорит Изуку, толкая Урараку локтем, пока та устраивается поудобнее. — Но серьёзно, Ашидо, что случилось?             Есть всего пара вариантов относительно того, о чём она собирается попросить. Это никогда не выходит за рамки предсказуемости. Обычно то же самое касается и Урараки.             — В "Лачуге" сегодня вечером в десять тусовка, так что... — её голос затихает, она моргает длинными чёрными ресницами.             Он скрещивает руки, хмурясь. Это был один из его вариантов.             — Ой, да ладно! — стонет она, вскидывая руки. — Если ты откажешься, когда у тебя буквально нет никакого оправдания, я реально ударю тебя в горло.             Изуку разевает рот и бросает сердитый взгляд на Урараку. — Ты на неё плохо влияешь, и мне это не нравится.             В ответ она лишь невинно пожимает плечами. — Но она вроде как права, у тебя нет оправдания. Плюс, ты же знаешь, что вечеринки в "Лачуге" всегда одни из лучших.             "Лачуга" — это действительно лачуга, верьте или нет — по-своему, чёрт возьми. В отличие от дома Ашидо — прозванного "Глубоким Домом" за его репутацию места, где бывает худшее похмелье — этот назвали буквально.             Шесть лет назад один аспирант взял на себя ответственность превратить одно из заброшенных зданий недалеко от кампуса в вечеринку-хаус. С тех пор каждый год определённым аспирантам в колледже передаётся ответственность за организацию вечеринок и других мероприятий. В этом году это группа студентов, которых все называют "Большой тройкой". Это сектантски, он знает, но Изуку не станет спорить, когда Урарака говорит, что они действительно устраивают одни из лучших вечеринок в году.             Он открывает рот, но Урарака останавливает его. — И не спорь насчёт "там холодно", потому что, опять же, ты знаешь, у них всегда есть костёр.             Чёрт побери.             — Позвольте мне ещё раз заявить, что вы обе отстой, — говорит Изуку, закрывая экран, раздражение пропитывает его язык тела.             — Так это да? — спрашивает Ашидо, наклоняя голову с самодовольной ухмылкой.             Урарака откидывается на плечо Изуку. — Он не может сказать "нет" в этих обстоятельствах, — вытягивая шею, чтобы посмотреть на него, она хихикает. — Увидимся в 9 на предварительных посиделках, детка.             Изуку отталкивает её, фыркая. — На самом деле, это "у меня нет выбора", — он указывает на Ашидо. — Лучше сделай мне причёску.             — Да! — одновременно кричат Урарака и Ашидо, наклоняясь вперёд для громкого и чёткого хлопка.             Он указывает пальцем, приподняв брови. — Окей, чёрт, это было действительно хорошо.             — Верно?!

***

            Даже ожидая этого, громкий стук в его входную дверь вышиб из него всю душу нахуй.             — Агх– ИДУ! — кричит Изуку, чуть не споткнувшись о коврик, выбегая из своей комнаты. Он хватается за ручку, распахивая дверь, и видит очень — как всегда — недовольного Бакуго, стоящего со скрещёнными руками. Боже, он всегда выглядит таким довольным...             Изуку хмурится, упирая руку в бок. — Почему ты всегда выглядишь так, будто тебе в кофе насрали?             Бакуго закатывает глаза, поправляя сумку. — Ты впустишь меня или нет? — он постукивает ногой, что Изуку недавно определил как типичную привычку.             Освобождая путь, Изуку машет ему внутрь. — Да-да, как угодно, заходи...             Он проводит краткую экскурсию по своей маленькой квартире. Кухня, гостиная, дверь на балкон, а вниз по коридору — ванная и его комната. Вот и всё — довольно маленько и антиклиматично, но это его. Ему повезло, что аренда здесь недорогая, и его позиция ассистента преподавателя приносит неплохой доход, иначе он бы с трудом выживал.             Бакуго не даёт никакой реакции во время экскурсии. Он лишь с некоторым интересом — если не сказать с едва заметным одобрением — рассматривает задротский инди-декор, который Изуку развесил по всей квартире. Странно и то, что он здесь, но его отсутствие вербальной и физической реакции делает всё ещё хуже.             В итоге они неловко устраиваются на противоположных концах дивана. Блондин сегодня слишком тих, и, в свою очередь, это делает воздух кислым до сводящей нос гримасы. Изуку знает, что с Бакуго что-то не так, особенно после вчерашнего дня. Но поднять эту тему не так-то просто, особенно когда он и так с трудом общается на бумаге.             — Наверное, я дам тебе сегодня только два произведения, — бормочет Изуку, беря свою тетрадь. — У меня планы на вечер, и сомневаюсь, что ты хочешь долго задерживаться здесь в пятницу.             — Неважно, — фыркает Бакуго, хватая ручку и свою папку. На его лице застыло неопределённое выражение, ресницы медленно моргают. Боже, что-то не так, и это заставляет Изуку чесаться внутри.             На данный момент Изуку видел в Бакуго две стороны. Одна из них — это гнев и нарциссизм, которые бурлят и кипят, но другая — нечто почти необъяснимое. Чёрная пелена страха и страданий, маскирующаяся под оборону и раздражение. Он годами не мог понять блондина, не желая загонять его в стереотип и предположение, что он лишь рычит и кусается.             Изуку покусывает внутреннюю сторону щеки. Люди — сложные существа — комплексные. Но никто не подходит под эту категорию больше, чем Бакуго, и всё, чего хочет Изуку, — это препарировать его, просто чтобы понять, почему его две стороны переворачиваются, как монетка.             Он быстро записывает произведение, разобранное на последней лекции, вырывает лист и передаёт его Бакуго. «Ночной кошмар» Генриха Фюссли. Он не отпускает бумагу сразу, получая в ответ странный взгляд.             — Я хочу, чтобы ты сегодня сделал по-другому, хорошо? — говорит он, медленно отпуская листок. — Игнорируй практический анализ, ты уже показал мне, что способен на большее. Просто дай мне личную связь.             Бакуго открывает рот, но Изуку останавливает его. — Я не прошу целую страницу. Всё, что я хочу, — это хотя бы пять предложений. И всё.             Бакуго кладёт бумагу на свою папку. — Это дохуя, Деку.             Он качает головой. — Если ты считаешь пять предложений слишком большим объёмом, тебя ждёт грубое пробуждение на следующей неделе, когда ты будешь сдавать первый экзамен, — Изуку смотрит на искажённую гримасу Бакуго, отказываясь уступать. — Пять предложений. Я даю тебе полчаса.             Хватка Бакуго на ручке усиливается. — Ладно...             30 минут проходят мучительно. Всё это время Изуку видел, что Бакуго было невероятно неловко сразу переходить к этому. Как бы виновато он ни чувствовал себя, ему нужно было это сделать. Ему нужно было увидеть, серьёзно ли блондин относится ко всему этому.             Бывают моменты, когда нужно сделать ситуацию некомфортной. Изуку особенно это знает.             Уголок рта Бакуго дёргается, пока он смотрит вниз на свою работу.             — Не перенапрягайся, — мягко говорит Изуку, замечая раздражение перед собой. — Если у тебя не вышло пять предложений, это нормально, я приму то, что есть.             — Не сюсюкайся, блядь, со мной, — огрызается тот. — У меня есть чёртовы пять предложений, просто дай секунду.             Поднимая руки, Изуку кивает. — Хорошо, не торопись...             Блондин смотрит вниз на свою бумагу ещё пять минут. Это немного тревожно, учитывая, что он не редактирует и не добавляет ручкой в руке, а просто смотрит. Обычно на такое не обращают особого внимания, но Изуку делает то же самое, когда либо не высыпается, либо перегружен. Похоже, он борется с диссоциацией.             Чёрт. Что-то не так — типо реально не так.             Изуку постукивает ручкой по жёсткому пластику своей тетради. Он резко выдыхает через нос. Чёрт побери, Изуку... — Всё в порядке? — выпаливает он, наконец почесав ту зудящую мысль, что сводила его с ума ранее.             Глаза Бакуго резко поднимаются, яркие, горячие красные. — Что даёт тебе, сука, впечатление, что нет?             — Ну... — Изуку сжимает губы, прежде чем неуверенно указать на бумагу. — Возможно, потому что ты пялишься на свою работу уже пять минут, даже не прикасаясь к ней.             Сузив эти интенсивные глаза, Бакуго сжимает бумагу, пока она не сморщивается. Он срывает её с папки, наклоняется вперёд и впихивает Изуку в грудь.             — Я просто убеждаюсь, что соответствую твоим тупым, блядь, стандартам, — рычит Бакуго, откидываясь на край дивана со скрещёнными руками.             Господи, его отговорки всегда такие хромые. Изуку берёт бумагу и разглаживает её. — Как скажешь...             Произведение, которое выбрал Изуку, определённо было тяжёлым, учитывая, что оно изображает тёмные сверхъестественные темы. Технически это конец 18 века, но на лекции Нана хотела подчеркнуть даже более ранние периоды, включавшие аспекты романтизма, — в частности, как он перешёл от раннего к позднему.             Бакуго отворачивает голову, избегая любого возможного зрительного контакта, когда Изуку начинает читать. Он снова это делает...             Почти мгновенно лицо Изуку меняется.             "Раскинувшись в позе страха или экстаза, женщина оказывается в ловушке кошмара, созданного в её собственной голове. Ментального, но с ощущением физической связи, я тоже понимаю невыносимую тяжесть на груди. Кошмар, с которым я сталкиваюсь, был рождён для меня с целью вселять страх — толкать и предвидеть возможное будущее, если я решу проигнорировать его клыки. У меня нет выбора, кроме как позволять тьме поглощать моё существо каждый раз, когда мои глаза закрываются. Позволить тому бесу вонзить когти в мои рёбра — никогда не отпуская, пока я ещё дышу."             Изуку застывает, уставившись на бумагу долгий момент, прямо как Бакуго ранее. Его грудь сжимается глубокой ноющей болью даже после того, как он дочитывает последнее слово.             — Я– Бакуго... — он сглатывает, проводя большим пальцем по почерку. — Почему ты вообще перестал писать?             Если бы он действительно выбрал какую-либо форму английской специальности, неизвестно, что могло бы родиться из-под его пера. Каждый раз, когда Изуку получает возможность впитывать эти слова, он жаждет ещё. Увлечённый и привязанный — это то же самое, что часами созерцать картину, висящую на стене в галерее.             Это искусство. Ему хочется ударить себя по лицу за саму эту мысль, но Бакуго Кацуки, без сомнения, художник. Истерзанный поэт.             Тот зуд возвращается вдесятеро.             — Просто, блядь, скажи, как я справился, — бормочет Бакуго, всё ещё отказываясь смотреть Изуку в глаза. — Мне не нужно лишнее трепание.             — Да, но–             — Хотя бы раз отстань, — резко говорит Бакуго, наконец переводя глаза на Изуку. Его голос срывается, и Изуку замолкает.             Медленно вздохнув, Изуку смотрит вниз на бумагу. Щёлкнув ручкой, он пишет число вверху, обводя его. Бакуго практически вырывает её из его руки, как только тот поднимает её.             — Я понимаю твой дискомфорт, — осторожно бормочет он, пока глаза Бакуго пробегают по хорошей оценке, которую он получил. — Но ты же согласился на мои условия... — Бакуго сжимает ручку. Чёрт. — ...Если ты хочешь продолжать учиться успевать в этом предмете, тебе нужно позволить себе–             Хватка Бакуго становится настолько сильной, что он отламывает пластиковую часть наверху ручки. — Чтобы что? Быть уязвимым? — нажимает он. — Не задирай нос, Деку. Тебе не нужно знать обо мне всё. Ты никогда не будешь знать обо мне всё, потому что такие вещи? Они не имеют значения. Почему ты думаешь, что это так важно?             Как и в кафе, Изуку физически чувствует, как воздух сгущается и становится влажным.             Он выпрямляется. — Потому что я вижу, что ты расстроен. Ты чувствуешь себя неловко и зол, и что бы это ни было, что заставило тебя так бояться собственных слов, это отравляет твою способность выпускать даже малейшие разочарования. У меня ушла почти неделя, чтобы вытянуть из тебя пять предложений, — пауза. — Как и со всеми остальными вопросами, которые я задавал тебе на этой неделе, это помогает мне понять, какой ты человек и как я могу тебе помочь.             — Теперь тебе лучше, блядь–             — Почему ты так напуган!? Боже, один шаг вперёд — это два шага назад с тобой! — кричит Изуку. Как и ранее, Бакуго замолкает. — До того, как всё началось, я был уверен, что ты отказываешься сотрудничать, потому что считаешь всё это глупым и ниже своего достоинства, — он протягивается вперёд и хватает бумагу, лежащую на коленях у Бакуго. — Когда ты наконец выпустил часть этого наружу, я понял, что больше всего на свете ты был и остаёшься просто напуган. Всё вырывается волнами и никогда не бывает последовательным, но я это вижу.             Бакуго не отвечает, так что Изуку может только продолжать копать, чтобы получить ответ. В одну секунду он может раскрыться, а в следующую — закрыться — это сводит с ума. Он не сможет продолжать, если так будет и дальше.             — Но давай будем честны на секунду, хорошо? Ты боишься самого себя или есть что-то вовне, что ты считаешь своим кошмаром?             Цвет лица Бакуго бледнеет, когда он слышит, как Изуку ссылается на его недавний анализ. — Я не–             — Ты находишь это настолько отвратительным, что предпочёл бы позволить тем бесовским формам разорвать тебя на части–             — Я... — блондин пищит, заставляя свою руку перестать дрожать.             — ...чем признать, что–             — Хватит–             — ...это, блядь, нормально– быть–             — Я не– АГХ! Заткнись, ЗАТКНИСЬ! — Бакуго почти кричит, хватаясь за волосы обеими руками. — Я не могу с этим справиться! Не могу!!             Изуку отшатывается, ужаснувшись внезапной и чистой громкости. Он притихает.             — Всё это ново для меня, понятно?! — выкидывая руки вперёд, он изо всех сил пытается сохранить ровное дыхание — оно прерывистое. — Что бы я ни делал, я не могу, сука, этого сделать. Я не могу, блядь, выпустить всё это, потому что всю свою жизнь меня заталкивали в клетку, чтобы я вёл себя подобающе. Чтобы сдерживать то, что делает меня слабым, — ударяя себя в грудь, он восклицает.             Слова Изуку застревают у него в горле, как желчь.             Бакуго указывает прямо на него сердитым пальцем. — Ты всё это время толкал меня в направлении, в котором я не могу идти. Ты, невежественный кусок дерьма, — он пытается вдохнуть, но дыхание застревает и становится коротким. — Я не знаю, как это делать, — он задыхается. — Так что не смей, блядь, предполагать, что я могу согнуться в коленях только потому, что ты мне приказал...             То, что выражается перед Изуку, — это боль. Ничего не отфильтрованное гневом или обидой, как раньше. Просто чистая боль, накопленная так сильно, что всё, на что она способна, — это неконтролируемо взрываться.             И Изуку не знает, что делать.             — Мне жаль, — Изуку наконец выпускает свои слова.             Бакуго качает головой, делая ещё один панический вдох.             — Я знаю, что это очень больно, я знаю, — продолжает он. — Я пытаюсь помочь тебе. Я пытаюсь сопереживать тому, что мне дано, но мне нужно больше от тебя.             — Правда? Потому что у тебя получается ахуеть как хуёво, — фыркает Бакуго.             Изуку искренне не может понять, заплачет он или закричит. Его голова в огне. — Так помоги мне помочь тебе! — он отвечает тем же. — Я так стараюсь так, как умею, но это сработает только если ты просто позволишь мне понять. Я не могу продолжать это делать, если ты будешь только отказываться хоть немного открыться, несмотря на свой дискомфорт.             Соседи, скорее всего, скоро напишут ему. Громкость, исходящая из его квартиры, должна беспокоить любого поблизости.             — Ты... — рычит Бакуго, сжимая свою рубашку. — Боже, ты такой лицемер! — он бьёт в ответ — лицо ярко-красное.             — Я лицемер?! — с недоверием кричит Изуку.             — Абсолютно, блядь, верно. Так ты хочешь, чтобы я открылся? Хорошо, — он резко пожимает плечами. — Но сначала ты, сука, должен сказать мне, почему ты так упорно ненавидишь таких, как я.             Прямо металлическим прутом по затылку. Жёстко и быстро, без пощады, глаза Изуку расширяются.             — Я... — Изуку замирает, мозг полностью отключается. Блондин сильно ударил его чем-то, чего он не ожидал, и весь его мыслительный процесс отключился из-за этого.             — Да? — допрашивает Бакуго, руки трясутся у него по бокам. — Не такой уже, блядь, высокомерный сейчас, а?             Изуку физически не может ответить, открывая и закрывая рот, как рыба, хватая воздух. Блядь, он прав.             — Я– чт... — Изуку давится собственными словами. Бакуго просто смотрит прямо на него, разочарование бурлит в его груди вместе с уже переполняющими эмоциями, сложенными высоко.             Блондин выдыхает, пытаясь контролировать дыхание. — Боже, вся эта ёбаная ситуация в жопе, — он резко встаёт с дивана, и взгляд Изуку взлетает вверх.             Он полностью ожидает, что парень схватит свои вещи и выйдет за дверь, чтобы никогда не вернуться. Пройти оставшуюся часть семестра, избегая Изуку и их обоих с их кристально ясными проблемами.             Но он этого не делает.             — Мне нужно, блядь, выйти, иначе я сделаю то, о чём пожалею, — говорит он, снова пытаясь контролировать дыхание. — Дай мне знать, когда закончишь выставлять нас обоих посмешищем, и тогда, может быть, я, блядь, подумаю о разговоре, — он выхватывает что-то из своей сумки. Топает к балкону и выскальзывает наружу, оставляя Изуку сидящим на диване, ошеломлённым и окрашенным стыдом.             Впервые с момента знакомства настала очередь Бакуго выйти. И впервые с начала их встреч у него на это было полное право.             Изуку был лицемером.             Он наблюдает за всем через стеклянную дверь, поднимая руку, чтобы потереть губы — слишком ошеломлён, чтобы делать что-либо ещё. Руки Бакуго в волосах, пока он расхаживает по деревянному балкону, пытаясь контролировать каждый вдох и выдох. Он вскоре не теряет времени, открывая трубку, которую схватил, вытряхивая полуграммовый косяк на ладонь — всё ещё трясясь от предплечья вниз.             Это очеловечивает... наблюдать за такой сменой поведения и низкой точкой. Бакуго достаёт зажигалку из кармана и прикуривает. Почти мгновенно отвлечение в обеих руках успокаивает дрожь в пальцах — расслабляя оба плеча.             Опуская руку на колени, Изуку ровно делает собственный вдох. Осознание. Они оба боятся по-своему — боятся своего прошлого и того, что их сковывает. Бакуго пытался, даже когда мир вокруг них рушился, как это и происходило.             Он моргает, проводя обеими ладонями по штанам. Пора и Изуку показать ему, что и он может быть беззащитным во всех смыслах, а не только в отфильтрованных описаниях.             Вставая с дивана, он подходит к балконной двери и раздвигает её. Бакуго не вздрагивает, сохраняя защитную позу — стоя лицом вперёд, держа зажжённый косяк между пальцами.             Глубокий вздох блондина, усталый и раздражённый.             Сжав губы, Изуку опускает голову и закрывает за собой дверь. Температура прохладная, но не до костоломного холода. Тишина и ровный ветер создают комфортный вечер — несмотря на тяжесть в груди у обоих.             Разместившись на безопасном расстоянии, Изуку опирается локтями о рассохшиеся перила.             — Я не считал тебя тем, кто курит... — он нарушает тишину бормотанием.             Бакуго цокает языком, прежде чем прижать губы к косяку, затягиваясь дымом. Он выдыхает, опираясь собственными руками о дерево. — А я не считал тебя ебать каким до ужаса упрямым. Но вот мы здесь, — его глаза бросают взгляд в сторону, всё ещё ярко-красные, несмотря на темнеющее небо.             Он выглядит гораздо спокойнее, паническое дыхание теперь улеглось. Ирония всего этого почти комична — вдыхать дым, чтобы успокоить дыхание. Но Изуку не станет врать и говорить, что сам никогда этого не делал.             Интересно, насколько они похожи в определённых аспектах.             Изуку сглатывает, поворачивая голову, чтобы смотреть вперёд. — Я должен извиниться перед тобой, — блондин кивает, снова поднося косяк ко рту. — Я не осознавал, что слишком давил. Или что был несправедлив к тебе.             — Да, ты вёл себя как настоящий придурок, — выдох. — ...но и я не облегчал задачу, конечно, — Бакуго протягивает руку в сторону, предлагая Изуку зажжённый косяк.             Перемирие...             Он колеблется, глядя вниз на сильную руку, держащую что-то такое маленькое и хрупкое. Подходя ближе, он принимает его, вздрагивая, когда их пальцы касаются друг друга.             Изуку облизывает губы, кивая. — Какие же мы оба развалины... — он затягивается. Это мягче, чем он ожидал, спускаясь по горлу в лёгкие, как вода. Он выпускает дым, наблюдая, как светло-серый дым выходит между его губ и рассеивается.             Бакуго мычит в знак согласия, выставляя ногу вперёд и постукивая по низу перил.             Опуская руку, Изуку скрещивает руки и вздыхает. Пришло время быть честным... — Я вырос в довольно богатом районе, хотя мы едва дотягивали до среднего класса, — он даже с Ураракой никогда не был откровенен на этот счёт.             Бакуго поворачивает голову, проявляя лёгкое удивление в глазах — светлые брови приподняты.             — Я никогда не вписывался, учитывая, что я был очень очевидно скрытым квиром, а школы были полны предрассудков, — он сглатывает, делая ещё одну затяжку. — Но, честно говоря... хуже всего было в моём собственном доме.             — Твой отец, полагаю? — спрашивает Бакуго, когда Изуку передаёт ему обратно косяк. Тот кивает.             — Ага, — подтверждает он, с выдохом произнося последнюю букву. — Он был типичным обычным отцом с высокой зарплатой, который считал, что мужчины должны быть единственными кормильцами, оставляя женщин дома с детьми и работой по дому. Настоящий парень высшего класса... — он смотрит вниз на свои руки, проводя пальцами по старой древесине. — Он считал, что его собственный сын должен вырасти нормальным и соответствовать тому же стереотипу, навязывая некомфортную потребность в совершенстве.             Сцепив руки, Изуку поворачивает голову, наблюдая, как Бакуго затягивается. — Прежде чем я начал понимать тебя, я предполагал, что ты такой же, как он и все остальные, которые ругают меньшинства... которые отказываются слушать кого-либо, кроме самих себя.             Бакуго стряхивает пепел с косяка, передавая его обратно. Он тихо слушает.             Принимая его, Изуку повторяет предыдущее движение — вдыхая дым. — Меня разоблачили в старшей школе... это история для другого дня, — говорит он, шепча последнюю часть себе под нос. — Когда все и их матери прознали об этом, меня безжалостно травили даже те, от кого я ожидал поддержки, — он делает паузу, фыркая коротким смешком. — Боже, если бы не моя мать, я не думаю, что выжил бы.             Его мама была его единственным здравомыслием. Плот, за который он держался во время штормов и течений. Женщина, которая заботилась о нём больше, чем о себе самой, и об унижениях, которые даже она получала от мужа.             Глядя вниз на косяк, теперь сгоревший больше чем наполовину, Изуку сглатывает сухость в горле. — Те, кто придирался ко мне в школе, никогда не попадали в неприятности... всё из-за папочкиных денег и влияния, — он цокает, делая ещё одну затяжку. — Никого не волновал тощий педик, который даже не хотел "настоящей карьеры" после школы, — приподнимая губу в оскале от воспоминания, он передаёт его обратно. — Я был шуткой.             Бакуго медленно принимает его, поворачивая голову, чтобы посмотреть прямо на Изуку. Тот возвращает взгляд.             — После выпуска я сказал себе, что никогда больше не позволю никому говорить мне что-то иное. Или даже думать, что из-за своей привилегии они могут относиться ко мне как к грязи под ногами, — пауза. — Может, от меня и отреклись из-за всего этого, но по крайней мере я никогда не проживу жизнь, одержимую идеей быть понятым.             Они остаются смотреть друг на друга, разглядывая собственные отражения в глазах друг друга. Это первый раз, когда они по-настоящему смотрят друг другу в глаза за те годы, что находились в присутствии друг друга. И когда Изуку видит себя в глазах Бакуго, он также чувствует узнавание в том выражении.             Блондин первым прерывает контакт, поворачиваясь, чтобы смотреть на вид.             Сердце Изуку ноет, когда и он отворачивает голову. Он вздыхает. — Думаю, я так сильно хотел подтолкнуть тебя, потому что чем больше ты мне рассказывал... тем больше я видел себя в твоём опыте.             Он видит, как губа Бакуго дёргается краем глаза. — Я спрошу тебя об этом снова... — выпрямляясь, он засовывает руки в карманы. — Почему?             Бакуго смотрит вниз на перила и выдыхает, прижимая кончик косяка к дереву, чтобы потушить его. Часть Изуку не ожидает ответа — постоянного отказа, даже несмотря на то, что он возместил, как просили. Но другая часть знает, что тот всё равно попытается.             Прочистка горла. — ...У меня никогда не было момента, когда я мог, блядь, думать или говорить за себя, — он аккуратно кладёт его, чтобы он не укатился. Его голосовые связки напряжены, грубые по краям. Чувствительные, даже. — Письмо было единственным, что я мог контролировать. Это до сих пор единственное, что я могу контролировать в этой чёртовой жизни, кроме нахождения на льду.             Изуку кивает. — Твои родители не хотели того, кем я стал... да?             — В основном мать, но... да, — он скрещивает руки и поворачивается, чтобы прислониться спиной к перилам. Мягко фыркает. — Всю жизнь меня ограничивали, давали чужую цель, — тяжёлый взгляд скользит к Изуку. — А теперь мне 21 год, и я гадаю, что, блядь, мне с собой делать. Потому что я не хочу этого– я никогда не хотел того, кем стал, Деку.             Цель — отвратительная, отвратительная штука — огонь. Она может давать жизнь, но с другой стороны может приносить давление и разрушение. Кошмар. Бакуго разрушается, потому что ему никогда не давали возможности создать цель для себя, и теперь он остаётся собирать разбитые осколки своей истории, чтобы понять, кто он такой. Бухгалтер? Звезда хоккея? Художник?             Или просто человек...             Хотя они и похожи, Бакуго так и не нашёл ту искру, чтобы стать тем, кем хотел. Найти эту цель или обрести индивидуальность вне внешнего мнения...             — Никогда не поздно стать тем, кем ты хочешь быть, Бакуго, — выскальзывает у Изуку из-за зубов. Он делает шаг ближе и вынимает руку из кармана. — Но только ты можешь принять это решение за себя, — поднимая руку, он колеблется чуть выше плеча блондина. — И я всё ещё хочу помочь тебе, несмотря ни на что... если ты позволишь, — наконец он опускает руку на плечо. Первое прикосновение, возможно, даже первый раз доверия.             Он тёплый, пересиливая холодный вечерний воздух.             — Да... — бормочет Бакуго, оставаясь в прикосновении — ни вздрагивания, ни отстранения. Он смотрит на потолок.             — ...Думаю, возможно, стоит.