Сердечный ритм

Первое, что он чувствует спросонья, — пинок. Следом — удар о пол.  — Ненавижу твой будильник. Самая бесполезная вещь в доме.  Хэ Сюань со злобным выражением лица, которое ни разу ещё на памяти Се Ляня не пропадало до наступления десяти часов утра, отвернулся, пряча голову под одеялом.  — Можешь, пожалуйста, подать мой телефон? Извини.  Хэ Сюань застонал.  — Я передумал. Это ты — самая бесполезная вещь.  Се Лянь засмеялся.  — Иди уже отсюда. Я успею ещё поспать.  Хэ Сюань пробурчал что-то ещё себе под нос, но Се Лянь уже не думал об этом. Се Лянь думал о том, что снова, — по глупому обыкновению, — опаздывает. Се Лянь включает чайник по пути в ванную. Около десяти минут ищет чистые джинсы. Это будет тяжелое утро. Впрочем, Се Лянь привык. *** Университет встречает его с плохо скрываемым раздражением: девушки-старшекурсницы, вызывающе гримасничая, освободили место в столовой, стоило ему только сделать два шага в их сторону. Ничего страшного. Терпение — это добродетель. За левым плечом начали шептаться, стоило Се Ляню достать из своей сумки контейнер, который Хэ Сюань собирает ему на учебу в одному ему известное время. Кто-то из парней задается вопросом: мать или девушка ему готовила эти блинчики, отчасти посмеиваясь, отчасти выражая беспокойство о том, как он будет есть своими незаживающими руками. Се Лянь, вздохнув, думает о том, что оба этих варианта в его случае абсурдны: мама пару лет как умерла, а девушки у него никогда не было; каждый день обед ему собирает Хэ Сюань — что-то между братом, лучшим другом и занозой в заднице. Вряд ли кто-то из них поймет, каково это, так что Се Лянь просто улыбается сам себе и продолжает разворачивать еду. Терпение — это добродетель. Се Лянь привык к этому уже давно: он не обижается на них. Он даже уже больше не расстраивается. — Доброе утро, молодой господин Се! — Ши Циньсюань помахал рукой, отходя от кассы в столовой-буфете. — Можно сесть рядом с вами? Его улыбка похожа на детскую: счастливая, беззаботная, очень легкая. Такая, какую, казалось бы, вызвать нисколько не сложно, будто она появляется на лице сама. По-настоящему тревожно Ши Циньсюань начинает выглядеть, когда пытается контролировать выражение лица, потому что его глаза совершенно не такие, не подходящие: грустные, напуганные и серые. — Как твой день? — Се Лянь устраивает подборок в полусжатом кулаке, наблюдая, как Ши Циньсюань начинает щебетать: — Ох, вы даже не представляете! Я сегодня допустил серьезную ошибку в развернутом ответе на вопрос на коллоквиуме, — он надулся. — Кажется, мне придется идти на отработку по этой теме. В кармане завибрировал телефон. Коротко извинившись, Се Лянь положил перед собой устройство: Доброе утро! Хочешь чай или кофе? Хуа Чен. Се Лянь усилием воли подавил желание спрятать нижнюю части лица в вороте свитера от смущения, пусть никто кроме него самого и не видел текст сообщения. Ты сейчас находишься в кофейне? Се Лянь. Это все ещё может оказаться совпадением. Стечением обстоятельств. Се Лянь не должен считать себя центром мира, в конце концов. Хуа Чену незачем идти куда-то только ради него, наверняка, он покупает напитки для себя и своего друга и заодно решил написать ему. Гэгэ. Я знаю, что ты не выспался и всю ночь был на дежурстве, так что не заставляй свой мозг напрягаться из-за каких-то мелочей, ладно? Просто скажи: чай или кофе, и я принесу тебе кое-что на перерыве между третьей и четвертой парой. Хуа Чен Щеки Се Ляня начали медленно, но уверенно краснеть — он почувствовал сам. Ши Циньсюань бросил на него испытывающий взгляд. Пришлось коротко ответить: Чай. Спасибо, Сань Лан, и убрать телефон обратно в карман, пока хотя бы какие-то нормы приличий ещё остались не нарушенными. При мысли о Хуа Чене дыхание перехватывало где-то между пятым и шестым ребром. Ши Циньсюань увлечено рассказывал о лабораторной работе, содержание которой Се Лянь не вспомнил бы даже перед всей комиссией медицинского университета, периодически отвлекаясь на подходящих к нему поздороваться девушек и парней, имен которых Се Лянь не знал. Он переставал жаловаться на свою забывчивость, поднимал один из своих указательных пальцев перед лицом Се Ляня, останавливался, после чего его лицо снова становилось спокойным. Он представлял приходящих студентов по одному, называя имя и, при удачном стечение обстоятельств, какой-нибудь примечательный или интересный факт о знакомом. Стоило ему начать говорить о самом Се Ляне, он набирал воздуха в грудь и практически шепотом говорил: — Молодой господин Се работает на скорой помощи, помнишь, я говорил…! Студенты младших курсов, среди которых Ши Циньсюань почему-то пользовался каким-то подобием популярности, садились вокруг их стола то здесь, то там, а краснеющий Се Лянь, испытывая стыд и неловкость от того, что забыл их имена, думал только о том, что Хуа Чен должен появиться где-то рядом с университетом меньше, чем через три часа. *** — Добрый день, гэгэ. Се Ляню пришлось приложить немало усилий, чтобы не положить сморщенные от ожога пальцы на красный кончик носа Хуа Чена. Он посмотрел на свои руки так, будто хотел удостовериться, что они все ещё ему подконтрольны: никогда ещё он не чувствовал такого сильного желания кого-то коснуться, прижаться, провести пальцами по чьему-то лицу или ладоням. Несмотря на то, что профессиональная среда всегда предполагала тесный контакт с другими людьми, Се Лянь ещё не сталкивался с этим чувством в груди. Да он даже не всегда испытывал что-то хотя бы отдаленно похожее по отношению к тем, с кем он спал, если быть предельно честным. — Кажется, ты устал больше обычного, — он немного наклонил голову, продолжая широко улыбаться. — Тяжелая ночь? Се Лянь хочет ответить: день. Тяжелый день, а до этого — неделя, может быть, кстати, весь последний месяц мог бы сложиться чуть более удачно, чего уж говорить о годе. Се Лянь хочет положить голову ему на плечо и перестать чувствовать себя локомотивом, вынужденным все время принимать трудные непопулярные решения. Се Лянь хочет уснуть в ямке между ключицами Хуа Чена и выспаться так, как не спал уже пару лет. Черт, он хочет по-настоящему расплакаться, надрывно, как ребенок, который впервые в жизни получает отказ, чтобы Хуа Чен погладил его по спине и прошептал какие-нибудь успокаивающие слова. Но в этом нет ничего страшного, в конце концов, Се Лянь уже привык к этому ощущению. Все в порядке. Терпение — это добродетель. — Ага, — отвечает он запоздало. — Тяжелый вчерашний день. Пришлось проявить свои не самые лучшие качества. Он и сам не знает, зачем признается в этом Хуа Чену. — Уверен… — парень протянул бумажный стаканчик с чаем перед собой, улыбаясь ещё шире. Когда их пальцы касаются, стоит только Се Ляню взять чай в руки, Хуа Чен замирает: даже его дыхание сбивается. Он прочищает горло: — Уверен, что гэгэ был справедлив, поэтому совершенно не жалею тех, кто оказался в его немилости. Быть справедливым в понимании Се Ляня — это значит настоять на судебном процессе против отделения акушерства и гинекологии в больнице, в которой его терпят только из-за нехватки персонала, но он так не поступил вчера и не поступит сегодня: чувства к людям заставляют тебя выбирать тех, к кому ты привязан… или что-то в этом духе. Наверное. Впрочем, пусть Се Лянь и зол на себя за это, — это происходит уже не впервые. Чтоб их всех. Даже он понимает, что развивать этот разговор — ужасная идея. — Да. — Се Ляню не по себе: он чувствует себя неприятным, обманывающим и отталкивающим. Он зажмуривается, чтобы перебороть желание расплакаться. — Эй, гэгэ, — в голосе Хуа Чена становится отчетливо слышна обеспокоенность. — Се Лянь, как себя чувствуешь? Ужасно, противно, отталкивающе, разочаровано. Не заслуживающим никаких подарков-напитков. Идущим на торги с собой в пользу девушки, которой пользуются также, как и им самим. Как… пешка. Как школьник. Как беспомощный мальчик, который запутался в том, что правильно, а что нет. Как лжец. Как тот, кто умолчал что-то важное, как тот, кто не рассказал о себе то, что определило бы отношение Хуа Чена к нему с самого начала. Как эгоист… — Се Лянь? Будучи ребёнком, он думал, что если он будет счастлив, то окружающие его люди обязательно будут счастливы вместе с ним, за компанию. Поэтому он сейчас, когда вырос, несмотря на то, что жизнь перестала быть сопоставимой с тем, что было в детстве, он старался быть счастливым как можно чаще: натягивал улыбку и честно старался не создавать проблем для окружающих. Глубокий вдох. — Все в порядке, просто устал. Извини пожалуйста. И… большое спасибо за чай. Я… — Се Лянь опустил взгляд. — Спасибо большое, Сань Лан. Его теплые пальцы легли на лицо с обеих сторон и ощущаются самым правильным из всего, что Се Лянь ощутил за последние сутки. — Эй, гэгэ, эй, — Хуа Чен приподнял его лицо. — Тебе не нужно думать обо всем этом, слышишь? Расскажи мне. Хочешь, прогуляем твою следующую пару и вместо нее проветримся и я угощу тебя чем-нибудь? Пропускать занятия нельзя. Он не может пренебрежительно относиться к учебе: были положены годы, десятилетия подготовки и все для того, чтобы окончить университет. Это глупо. Нерационально. Это… неразумно. Се Лянь приползал на пары, будучи гораздо более уставшим, сонным, замученным. Он не настолько плохо чувствует себя, что бы уйти. Нет достаточного основания. Веской причины. — Гэгэ. — Хуа Чен посмотрел на него в ожидании. — У тебя же нет ничего с собой, кроме сумки с тетрадями, верно? Пойдем. Се Лянь так отчаянно хотелось. У него была сотня причин остаться в учебном корпусе и ни одной, чтобы уйти с Сань Ланом. — Пойдем. — Хуа Чен протянул руку и Се Лянь схватился за нее, будто утопающий. *** — У тебя нет никаких дел сегодня, Сань Лан? — прозвучало немного грубо, не так, как Се Лянь хотел это сказать. Он нахмурился. — Есть. Мое главное дело сегодня — развлекать гэгэ, пока он не окажется снова занят, — Хуа Чен шел рядом, очевидно стараясь замедлить ход. — Если хочешь, можешь не рассказывать, из-за чего ты так… взволнован. Хочешь, я расскажу тебе, как Инь Юй снова пытался познакомиться с кем-то и это превратилось в очередной провал? Уверен, что смогу тебя удивить, потому что в этот раз он не просил помочь ему выдать его идиотизм за попытку флирта, а значит, поверь мне, — он стал говорить тише: — ты даже представить не можешь о катастрофе какого масштаба идет речь. Се Лянь коротко, скорее из вежливости, посмеялся: — Часто помогаешь ему флиртовать с кем-то? Ты, вроде как, специалист? Сердце в груди зашлось в новом темпе. — Ну, я иду рядом с самым красивым парнем на этой улице, держа в руках его сумку, пока остальные проходят мимо. Это что-то да значит. — Он пожал плечами. Хуа Чен выглядит невозмутимым. Говорит подобное, не ведя ухом. Се Лянь чувствует, что ему не хватает дыхания. Щеки стремительно краснеют. Сань Лан начинает свою историю, кажется, издалека: сначала он упоминает какой-то сайт, о котором Се Лянь слышит впервые и все равно не запомнит, так что он даже не собирается прикладывать никаких усилий к этому; потом говорит о том, что Инь Юй никогда не был популярной фигурой в женской среде и что-то ещё и ещё. Се Ляню неудобно от того, что он не вслушивается, но он ничего не может с собой поделать: глаза Хуа Чена светятся, как праздничная елка, пар из его рта вылетает на декабрьский воздух, тут же улетучиваясь куда-то, а он сам, время от времени перехватывая сумку Се Ляня поудобнее, активно жестикулирует во время своего рассказа. В носу начинает щипать. —… и она заблокировала его. Я смеялся не меньше двадцати минут, даю тебе слово, — говорит Сань Лан, отодвигая стул. — Мы иногда приходили сюда, когда жили в интернате. Воспитатели отпускали нас поболтаться в городе после уроков, если у нас были приемлемые оценки и мы не нарушали никаких правил. Так что, со временем, эта лапшичная стала единственной причиной нашего приличного поведения, — он засмеялся. Се Лянь оглянулся. — Здесь уютно. Хуа Чен что-то пробубнил себе под нос. Громче добавил: — Занимай место, руки можно помыть за той дверью. Я пойду поздороваюсь с местной тетушкой, надеюсь, она меня ещё помнит. Се Лянь снял куртку и прошел по небольшому коридору. Вернувшись обратно к столу, он увидел Хуа Чена, не отводившего от него взгляд. — Все в порядке? — Все просто отлично, гэгэ. — Он перевел взгляд ниже. Уголки губ поползли вверх. Се Ляню показалось грубым, что он ничего не сказал после того, как Хуа Чен закончил говорить. — Инь Юю просто не повезло. Когда-нибудь он будет счастлив, я уверен. Все всегда заканчивается хорошим. —… заканчивается хорошим, — эхом повторил Сань Лан. Никто из персонала не подходил к их столу, несмотря на то, что никого, кроме молодых людей, в заведении не было. — Я позволил себе сделать заказ за тебя. Тетушка уже готовит несколько закусок, так что нам осталось просто подождать, когда она принесет. Се Лянь физически ощутил, что ему стало плохо. К горлу подкатило. — Сань Лан, зачем ты… — Эй, эй, нет-нет, все хорошо. Не волнуйся пожалуйста. Гэгэ. — Он осторожно коснулся кончиков пальцев Се Ляня. — Я просто сделал заказ. Ещё ничего не оплачивал, так что мы с тобой сможем договориться, как нам поступить. Я не… не собирался решать все за тебя или что-то в этом духе. Се Лянь несколько раз кивнул, надеясь, что Хуа Чен из чувства такта не станет комментировать то, насколько красным он стал. — Так… как твои дела? — парень перевел тему. Се Лянь, глядя в глаза напротив себя, понимает, что так продолжаться дальше уже не может. — Я думаю, что мне важно сказать тебе кое-что. Я хотел бы. Просто… так сложно начать, даже не знаю, с чего именно. Но я хочу, чтобы ты знал. Чувствую себя так, будто обманываю тебя. Только не перебивай меня, хорошо? Это будет, — Се Лянь вздохнул, —… наверное немного сбивчиво, но мне нужно, чтобы ты выслушал. Это важно. Хуа Чен нахмурился и кивнул. — Я… — черт, иногда так сложно подбирать слова, — Несколько лет назад я был замешан в скандале. — Он замолчал. — Может быть, ты даже слышал об этом. Я… я тогда выступил против одного из врачей, — Глубокий вздох. — Публично. Се Лянь начал ковырять отслоившийся слой скотча в меню. Хуа Чен терпеливо молчал. — Я был студентом, только оказался на третьем курсе на хирурга. — Убрал руки со стола. — Должен был выйти в операционную в качестве ассистента. Был один… профессор, — в горле встал ком. Се Лянь закашлял. —… который был согласен привлечь меня в свою практику. Хирург, тоже, кстати, достаточно известный в городе. Все было… хорошо. Даже отлично. Немного уставшая, но все ещё ярко улыбающаяся женщина подошла к их столику, неся в руках поднос с закусками. Хуа Чен перехватил посуду в ее руках и едва заметным движением головы поклонился ей, — и это были единственные секунды, когда он оторвал взгляд от лица Се Ляня. Женщина исчезла так же тихо, как появилась. Се Лянь рассматривал нарезанные овощи в тарелке перед собой. Сань Лан молчал. — В один из дней я узнал о том, что один из кардиохирургов потерял пациента не из-за случайности. — Он тут же поднял ладони в оборонительном жесте. — Разумеется, никто не совершал ничего намеренно, не думай так пожалуйста, это… это просто невозможно. Но… — он сглотнул. — Он мог спасти его… — Се Лянь почему-то не смог назвать парня перед ним ни Хуа Чен, ни Сань Лан, поэтому в воздухе повисла тишина. — Он мог, но не стал. Это не было ошибкой. Это было решением. Се Лянь судорожно вдохнул. — Я знал, что он не лжет. Знал, что… это произошло. Он практиковал, сколько себя помню. Двадцать лет, может быть, больше. Он проводил подобные вмешательства сотни, тысячи раз. Когда я спросил его, почему, он сказал, что… — Закрыл глаза. — Сказал, что этот мужчина попросил его. Что у него была тяжелая болезнь, которая не давала ему возможности работать и содержать семью. Которая… отняла у него все. И сейчас, когда он мог бы все это закончить, не делая этого сам… и зная, что его семья получит какую-то часть возмещения или страховки, или… — Что-то в животе Се Ляня сжалось. — Или что-то такое, он попросил отца закончить это. Хуа Чен положил свою руку рядом с рукой Се Ляня, будто не решаясь его коснуться. — И он закончил. Се Лянь поднял взгляд. — Об этом никто не узнал: тогда они решили, что это случайность. Но это никогда не было случайностью, Сань Лан. Над столом повисла тишина. — Мы поссорились. Мне показалось неправильным, что он поступил так. Ещё ничего не было решено, ему можно было бы, наверное, помочь, придумать что-то ещё. Поискать исследования. Ему нельзя было давать… сдаваться. Ему просто нужен был ещё один шанс. Тетушка принесла чай. Хуа Чен перехватил чайник из ее рук. Она, улыбнувшись, ушла. — Мы спорили. Я всегда считал его одним из самых мудрых людей, но… тогда я не смог, — он горько усмехнулся, — … промолчать? Усвоить урок? Принять, что он был не прав и остановиться на этом? Не знаю. Се Лянь вдохнул. — Я… я сделал то, чем я не горжусь. Я осудил его. Врач, который был моим наставником тогда, он… — Се Лянь едва удержался от того, что бы закрыть лицо руками. — Он сказал, что я должен сделать заявление. Эвтаназия незаконна. Дело даже не в том, что я верил ему тогда, не в том, что он учил меня, как быть хорошим хирургом, и даже не в том, что мы… — он запнулся. — Он просто сказал вслух то, о чем я сам думал. Он дал понять, что я прав. И я обвинил того кардиохирурга. — Слово, которым Се Лянь называл его с самого раннего детства, упрямо не хотелось произноситься. Плечи Се Ляня начали дрожать. — Был скандал. Его отстранили от работы. Кто-то сторонился меня из-за того, что сделал отец: он, кстати, ничего не отрицал, — сказал, что ни о чем не жалеет, ушел с гордо поднятой головой. — Се Лянь поежился. — Кто-то из-за того, что я стал предателем в их глазах. Сдал. Это случилось будто одним днём: сначала никто не сел рядом со мной на занятии, потом — начали уходить со столовой, стоило мне только подойти к ним. — Лежащая на столе рука Хуа Чена сжалась в кулак. — Преподаватели все сильнее отдалились от меня: перестали спрашивать, давать советы, как-либо взаимодействовать со мной вне необходимости. Я их не осуждаю. Все в порядке. — Лицо Хуа Чена приняло такое выражение, будто его ударили. — Я не злюсь на них. Я привык. Я привык. За все эти годы я привык. Вопреки всему, дышать стало гораздо легче. — Он не перенес всего, что произошло. Инсульт. Я пришел попрощаться, но… — «был там белой вороной». «Был причиной всего происходящего». «Был виноват». —… но мне рано пришлось уйти. Помню, что подумал тогда, хорошо, что это был инсульт. Он, как кардиохирург, был бы в ярости, умри он от инфаркта. — Се Лянь невесело усмехнулся. Хуа Чен молчал. — Я ушел. Нечем было платить за учебу, но, если честно, не это стало проблемой. Можно было выкрутиться, мы же умудряемся как-то крутиться сейчас с Хэ Сюанем, — его голос потеплел. — Просто… тогда я не смог пройти через это. Бросил учиться. Тот, кто гарантировал мне место в операционной, занял место главврача, которое раньше было местом отца. Он практически утонул в бумажной работе и перестал выходить в смены, стал заниматься административной работой, а не медициной. Новая должность накладывала обязательства, — Се Лянь снова усмехнулся. — Я просто ушел. Скитался. Много пил. Я… — он глубоко вздохнул: — Хуа Чен, я через многое прошел. Я обещал, и я обманывал. Искал ответы в бесполезных ритуалах. Разочаровал всех, кто знал меня. Когда не стало мамы, я… — он резко замолчал. — Я остался один. Почувствовал себя совершенно… свободным. Ненужным. Я не всегда был тем, кого ты видишь. И поступал не так, как ты, наверное, ожидал бы, глядя на меня сегодня. Не обманывайся на мой счет. Как только Хуа Чен едва приоткрыл рот, Се Лянь, вздрогнув, отдернул пальцы, который он гладил. — Идеальных решений не существует. Мы просто делаем, что можем и надеемся на лучшее, Се Лянь. Хуа Чен посмотрел на него с теплом: — Я и не ждал, что ты сидел, сложа руки, и в твоей жизни не было совершенно ничего, пока мы не встретились. Я не осуждаю тебя, кто вообще мог бы, — он стал говорить тише. — Ты живешь так, как умеешь. Я не хочу пытаться влиять на тебя, менять твои решения, учить тебя или делать вид, будто понимаю и знаю больше тебя. Я просто хочу быть рядом с тобой на этом пути. Если можно. У Се Ляня перехватило в горле. Он сглотнул. Хуа Чен налил ему чашку чая и продвинул ее вперед по столу. Они не прикоснулись ни к одному из блюд, над которыми старалась милая женщина. Се Лянь взглянул на часы: — Сань Лан, извини… — Осознание, что он ничего не ответил, ничего не сказал на слова Хуа Чена ощущалось горько и противно. Просто продолжил говорить о своем расписании и работе, о дежурстве, о том, что Хэ Сюань проест ему плешь дома, если они будут опаздывать… — Се Лянь почувствовал себя худшим человеком на свете. Хуа Чен улыбнулся: — Да, конечно. Можно я провожу тебя? Сейчас. Он встал из-за стола и двумя шагами преодолел расстояние до кассы. Тетушка быстро подошла к столу, немного кланяясь Се Ляню. — Гэгэ, тетушка сказала, что сможет собрать еду в контейнеры, обидно, что ты так и не попробовал. Я ел здесь в течение последних лет, так что хочу услышать твой отзыв, хорошо? Я не могу взять домой ничего вкусного, я же говорил тебе, что Инь Юй опять повел себя как чудовище, такое поведение поощрять нельзя, так что в моем доме не может появиться никаких вкусных угощений. Как я иначе превращу его в человека? — Он беззаботно рассмеялся. Так, будто этого тяжелого разговора не было. Се Лянь, совершенно опустошенный и обессиленный, наматывал шарф, глядя на него. *** Подходя к дому, Се Лянь уже собирался попрощаться: сказать ещё несколько слов благодарности и постараться не краснеть так сильно, как ожидал от себя. Хуа Чен остановился. — Гэгэ, извини, я… Воспользовался тем, что Се Лянь обернулся. Теплые сухие губы на секунду коснулись щеки Се Ляня. Невесомо. Едва ощутимо. Всего на секунду. Хуа Чен сделал шаг назад и опустил взгляд. Такой высокий, уверенный в себе, харизматичный, способный привлечь чье угодно внимание Хуа Чен сжался, ссутулился и повернул голову немного в сторону, чтобы не увидеть случайного разочарования или злости на чужом лице. Се Лянь приложил пальцы к щеке, куда его только что поцеловали. Хуа Чен молод: ему всего двадцать один год. Сейчас у него возраст, когда рисковать − это нормально. Даже поощрялось. Искать себя. Пробовать новое. Се Ляню — двадцать шесть. Другими словами: почти тридцать. Он должен был держать себя в руках, и, честно сказать, по большей части всегда держал себя в руках. — Се Лянь, я… К этому: получить подарок или ухаживание; быть тем, кого провожают до дома; или тем, к кому подсаживаются поболтать; быть парнем, которого знают по его опыту работы в скорой, а не по другим причинам… — ко всему этому Се Лянь ещё не привык. Может быть, когда-нибудь… Хочется верить, что однажды привыкнет. — Меня спас тогда старый противный дед. — Неожиданно Се Лянь перебил его: — Помнишь, я говорил, что не знал куда мне пойти. Что не знал, где мое место. Хуа Чен кивнул. — Я нашел семью: седой старый мужчина, который бесконечно пытался вытащить из банкротства загибающийся бар, который, вообще-то, никому кроме них не был нужен, и подростка, который сбежал из дома и жил у него на чердаке. Тот дед, честное слово, будто видел тех, кому нужна была помощь. Он попросил меня присматривать за парнем. И я стал появляться там все чаще, потому что до этого у меня вообще не было ни одной причины просыпаться по утрам. Я смотрел на то, как он натирал столы, пытался разобраться в том, как работает касса и как-то незаметно сам для себя остался. Хуа Чен выглядел сбитым с толку. — Я чувствую себя более стабильным, чем тогда. Я выбрался. И… — он коснулся своей щеки, — наверное, я не должен, но… я хочу попробовать. Тебе не нужно будет меня спасать или все время переживать, что я пропаду в том, что со мной случилось тогда. Я пошел дальше, Хуа Чен. Я не вижу в тебе того, кто решит все проблемы или вытащит меня. Меня уже спасли. Они потом стали моей новой семьей — не самой нормальной, конечно, врать не буду, — Се Лянь растянулся в улыбке, — но моей семьей. Хэ Сюань стал. Тебе не нужно думать о том, как помочь мне, хорошо? Я разберусь с этим. Все страшное уже позади. Я не хочу, чтобы ты считал, что должен что-то. Хорошо? Суть всего этого в том, чтобы быть счастливым. Постараться быть счастливым, по крайней мере. Нет смысла терпеть что-либо и, если ты будешь… — он махнул рукой в надежде на то, что Хуа Чен поймет его без слов. — Это будет заставлять меня чувствовать себя виноватым. Хуа Чен кивнул. Наклонил голову: — Я напишу тебе позже, хорошо? Сегодня. Его щеки горели. Лицо Се Ляня тоже. — Да, конечно. Я постараюсь ответить тебе сразу, просто работа… Они оба неловко помялись. — Ты опаздываешь. — Ага. Смотрели друг на друга, не отрывая глаз. Телефон Се Ляня издал едва слышимый звук уведомления, но в такой тишине он прозвучал, будто колокол. Хэ Сюань: Да чтоб тебя ты что притащил домой парня ты совсем уже обалдел??? Се Лянь рассмеялся.