Мы разлучились, чтобы обязательно встретиться

"Красная река, красные облака,

Тело мое - поле грозной брани.

И на месте трав - смольная чешуя,

Плётка Небес мою спину ранит.

Пролегает здесь мой не подъемный крест,

В битве новорожденный ангел и древний бес.

Капилляры рек порошит черный снег.

Выживет Анхель - выживет человек."

Просторный зал. Тишина, наполненная напряжением, словно разрядами электро. Прямо перед ней – массивные золотые весы. На одной чаше покоится лёгкое перо, возложенное сюда богиней Мудрости, её давней подругой, её... На вторую чашу опускается голубой огонёк собственной души, и весы приходят в движение. Слегка качнувшись, чаши застывают друг напротив друга. Сверху громогласным голосом звучит вердикт. Перерождение.

***

Сознание возвращается постепенно. Сначала в опустошённый разум проникают воспоминания – последние часы, когда он мозг ещё работал, хотя и с трудом; прошлые несколько дней, наполненные невыносимой моральной и физической болью; года, проведённые рядом с самым дорогим сердцу человеком, далёкие часы учёбы в Академии, тяжёлое детство... Потом, клеточка за клеточкой, начинает пробуждаться тело. Двинутся ещё не получается, но ощущение собственных конечностей уже вернулось. Потом в нос ударяют запахи – лёгкий флёр благовоний, доносящийся, кажется, через окно свежий тёплый пустынный ветер, приносящий с собой мелкие песчинки и ароматы улицы; ушей достигают звонкие голоса детей и громкие обсуждения сплетен снаружи, еле заметное дыхание рядом с собой; закрытые веки тревожит едва ошутимый солнечный свет. Кавех не без труда открывает глаза. Ресницы неприятно слипаются, а в уголках уже начинает скапливаться спасительная влага первых слезинок. — Доброе утро, спящая красавица! – раздаётся сбоку задорный голос Дэхьи. – Поцелуйчика не будет, а не то твой принц пустит меня на корм скорпионам. Мужчина поворачивает голову, и, хотя перед глазами всё плывёт, взгляд пронзительных голубых глаз ощущается вполне отчётливо. — Ну и променад у тебя выдался, птенчик. Хабибти так перепугалась, когда увидела тебя там, у этого фонтана... Да я тоже, честно говоря. Представить не могу, зачем ты попёрся в пустыню с одной котомкой на перевес... Соколёнок там чуть с ума не сошёл, начал шакалу проклятиями угрожать, представляешь? — Дэхья, не напирай ты так! Он ведь только очнулся, – в комнату, судя по голосу, вошла Кандакия. Она присела на край кровати и легонько погладила его по руке. – Как ты? Нормально себя чувствуешь? – в ответ Кавех мог только кивнуть. Лица обоих женщин тут же озарились облегчёнными улыбками.

***

— Да не кипишуй ты так! – Сайно снова беспардонно перегибается через стол и хлопает по плечу. Аль-Хайтам ненавидит этот уже ставший традицией жест до зубного скрежета, но почему-то упорно молчит. Возможно, поддержка со стороны старого друга всё же облегчает его состояние в какой-то степени. – В порядке твоя птичка! Мозги на месте, кости тоже, отлежится пару деньков под надзором местного оплота медицины и прискачет на своих двоих обратно. Кавех – человек с железным здоровьем! Ну, физическим... Это ты у нас от обычной простуды на декаду из жизни выпадаешь. — Насчёт этого я как раз таки не беспокоюсь, – качает головой секретарь, ненавязчиво пытаясь скинуть руку Сайно со своего плеча. – Меня больше волнуют воспоминания, которые, вероятно, вернулись полностью. — Гадаешь, как теперь объясниться? – генерал, наконец, выпрямляется и складывает руки на груди. – Просто расскажи всё, как есть. — Было бы это так просто. — Ну мне ты же как-то рассказал? — Ты, находясь в плохом настроении, не пытаешься проткнуть мне горло карандашом за недостаточно, по твоему же мнению, положительный отзыв о новой картине. — Боишься его реакции значит... – протягивает Сайно, начиная мерить шагами кабинет. – Ну да, Кавех – натура взбалмошная и переменчивая, к нему трудно подступиться. И предугадать реакцию... О! С чего ты взял, что он будет злиться? Вдруг первой будет стадия непонимания, ты ему всё объяснишь, он побушует немного, успокоится, и вы снова заживёте как раньше? — Как человек, знающий Кавеха довольно близко на протяжении последних десяти лет, могу уверенно заявить, что он намного более предсказуемый, чем ты думаешь. Рвать и метать он начнёт ещё в Аару. Генерал снова останавливается перед столом и несколько минут в раздумьях рассматривает трещины на стене. Вдруг его глаза загораются, словно лампочка, предвещая очередную "гениальную идею". — А его ты не пробовал спросить? – Мехрак, на протяжении всего разговора безучастно парящий позади аль-Хайтама, от столь неожиданного внимания к своей персоне издаёт удивлённый писк. — Он со мной не разговаривает, – вздыхает секретарь, откидываясь на спинку стула. – Исчерпал весь свой словарный запас ещё в первый вечер обретения речевого аппарата. — Ничего я не исчерпал! – возмущённо восклицает чемоданчик, демонстративно отворачиваясь. – Просто не вижу смысла вести с тобой беседы. — Одного поля ягоды, – изрекает Сайно с видом учёного, совершившего прорывное открытие, которое изменит весь мир. – Да вы реально одинаковые! Только Мехрак, в отличие от тебя, обладает эмоциональным диапазоном побольше, чем у зубочистки. Аль-Хайтам порывается было что-то сказать, но генерал махаматра, откланявшись, поспешно ретируется прочь из кабинета. Тактично отступает, как бы сказал он сам. — Итак, – секретарь, постукивая пальцами по столу, сверлит взглядом кипу прошений о финансировании. – Признаться честно, я не хочу находиться с тобой в напряжённых отношениях, поэтому совершаю попытку узнать, как могу искупить свою вину. — Знаешь, тебе надо почаще общаться с Сайно. После разговоров с ним тебе в голову приходят довольно умные мысли, – как бы невзначай замечает Мехрак. – То, что ты сделал, невозможно полностью искупить ничем. Хоть весь Сумеру мне в ноги брось. — Ты сказал, что нельзя искупить полностью. Значит ли это, что можно частично? — Именно. — Хорошо, я весь внимание. — Найди мне новое тело. Тогда я, так уж и быть, сделаю шаг тебе навстречу.

***

Через всё тело разрядами электро проходит мелкая дрожь. Мысли роятся, будто пчёлы – оголтело носятся в голове, ударяются о стенки, заставляя тревогу и страх наполнять разум с новой силой. Девушка трясущимися руками посильнее укутывается в накидку. Рядом лежит сумка через плечо, мерцающая уже привычным зелёным сиянием, чуть поодаль – отброшенное в панике устройство. — Всё уже закончилось, Фаранак, – возвращается в голову шелестящий голос. Он, впервые за долгие месяцы, звучит ласково, успокаивающе и вместе с тем... виновато? Исследовательница отвечает что-то неразборчивое и с опаской поднимает ладони, которыми секундой ранее обхватывала прижатые к груди колени. Вязкая тёмная жидкость струится вниз, по запястьям, затекает под рукава. Холодно. Противно. Омерзительно. Других ощущений эта субстанция не вызывает. Но к страху и отвращению примешивается иное, совершенно неожиданное в такой ситуации чувство – эйфория. От того, что она приложила руку к неизбежным переменам, предвкущаемому совершенному будущему и восстанию былого из песков времени. В тот день она коснулась своим неомрачённым умом запретного знания.

***

Снаружи – привычные звуки леса: колыхающие молодую листву лёгкие порывы ветра, редкие перекрики птиц, едва слышных шум течения далёкой реки и стрекотание насекомых. К природному шуму примешиваются разговоры и смех снующих туда-сюда по Гандхарве дозорных. Вдруг – скрип и торопливые шаги, совсем рядом. Глухой стук по стене. — Войдите. Ширма из листьев, служащая дверью, с шелестом отодвигается, и в помещение заглядывает смуглолицый мальчишка с растрёпанными волосами. Он делает несколько шагов вперёд, оказываясь прямо перед резным адхигамовым столом. Лесной страж тут же откладывает перо и документы в сторону. — Это вам, устаз, от Пламенной гривы. Получив в ответ благодарность и просьбу соблюдать осторожность, гонец поспешно удаляется. Тигнари распечатывает конверт, скреплённый алым сургучом с печатью в виде щита – сразу заметна рука Кандакии. Внутри – плотный папирус, исписанный кривоватым, но уверенным почерком. "Мархаба, лесной страж! Твой друг сердца настойчиво попросил меня отписаться о состоянии птенчика, когда тот придёт в сознание. Спешу обрадовать – он в порядке. Отделался обезвоживанием и лёгким испугом, но ты прекрасно знаешь, что это поправимо. Отлежится в Аару пару деньков – и упорхает обратно в лес, к своим чертежам и, конечно, соколёнку. Передавай, кстати, и ему весточку. До новых встреч и сновидений,

Дэхья, Пламенная грива".

Мужчина облегчённо выдыхает. Пропажа Кавеха всколыхнула некоторое волнение в их новообретённой компании: даже Нилу, едва с ним знакомая, не находила себе места от беспокойства, а профессор Фарузан, случайно услышав новость от какого-то студента, прямо посреди лекции отправилась выяснять информацию у генерала махаматры. Известие о том, что с близким другом всё хорошо, грело душу. Кавех – человек с железным здоровьем, и не из таких недугов выкарабкивался. А пока появился повод наведаться в Академию – аль-Хайтам там, должно быть, с ума сходит от волнения. Всё-таки новости из пустыни до тропиков доходят не быстро.

***

Сайно влетел в кабинет, будто подгоняемый в спину самим Анемо Архонтом. Его загнанное дыхание и взмокший от пота оголённый торс можно было сравнить с только что преодолевшим дистанцию марафонцем. Тяжёлыми шагами приблизившись к столу, генерал наваливается на него всем своим весом, до побелевших костяшек хватаясь за край столешницы. От неописуемого трепета замирает даже вечно активный Мехрак, неизменно мельтешащий позади. — Аль-Хайтам... Аль-Хайтам, – нервно лепечет Сайно, расфокусированным от ужаса взглядом пытаясь разглядеть лицо напротив. Холодный пот заливает глаза, отчего всё же приходится освободить одну руку, чтобы утереть лоб. – Это конец, неизбежный, неотвратимый... Конец для нас всех... — Сайно, ближе к делу, – стальным тоном прерывает поток бреда секретарь, хотя и в его голову начинает закрадываться липкий страх. Он никогда не видел друга в таком состоянии. Агатовые глаза словно лишаются скрывавшей их пелены безумия. Генерал делает глубокий вдох и отлипает от столешницы, нервно встряхивая кисти. — Аль-Хайтам, – голос его теперь звучит увереннее, хотя волнение в подрагивающих руках и дёрганных движениях суженных зрачков читается вполне отчётливо, – воды пустыни обратились кровью. Тишина. И вдруг резкий звук. Это упало и разбилось его собственное сердце. Не может быть, не может этого быть. Нет, нет, как это? Как это произошло? Почему сейчас? Почему именно тогда, когда он... Оба молчат, силясь осознать произошедшее. Чемоданчик на фоне издаёт задушенный писк, в глухой тиши кажущийся особенно громким. Аль-Хайтам закрывает лицо обеими руками, рвано выдыхая. Нервная дрожь передалась и ему. Это действительно конец. Первый и единственный раз живительная влага песков наливалась алым, когда пустыню поглотила чудовищная, разрушительная сила. Та сила, которую он впустил в этот мир собственными руками. Которую не смог ими удержать. Но на одной крови она не остановилась.

***

Всё тело горело в нестерпимой агонии. Неведомая энергия жилистыми лианами скользила по сосудам, позвоночнику, ветвясь, прорастая в каждую клеточку. Каждый участок кожи, кость, ткань, орган – всё изнывало от цветков страданий, распускающихся всё больше, и больше, и больше... Сплетаясь с венами, артериями, приникая к нервам, лозы вытягивают жизнь, лишают сил, опустошают рассудок. В голове саднит, словно растение пустило корни прямо в мозг, неспешно, подобно пытке на выносливость, ковыряя полушария, норовясь спуститься к позвонкам, сплести причудливый узор вокруг каждого сегмента. Самый пышный бутон распускается в сердце, раскрывает лепестки, стесняя душу. Лианы стискивают лёгкие, не давая задержаться воздуху, оплетают желудок, печень, почки, ползут ниже, выворачивают наизнанку... Поверхность тела страдает не меньше, сочаясь чёрными язвами, зудящими нарывами и шершавыми струпьями. Все руки от ладоней до предплечий – саднящая оголённая плоть, стреляющая болью от каждого прикосновения, будто терзаемая сотней, тысячей пронзающих игл. Шаги, эхом отдающиеся в пустом зале, прерывают поглотившие сознание муки. Мужчина поднимает изумрудно-бирюзовые глаза. Янтарный зрачок, однако, так и не обретает фокус. Расплывающаяся фигура семь раз преклоняется перед троном, и лишь после этого начинает говорить. — Мой господин... Геенна, не иначе, господин, геенна поднялась на наши земли! Облекает всё тьма, густая, вязкая, что рукою ухватить можно! Ни лампы, господин, ни факелы не прорезают темень! И ни зги, ни зги не видно... Как, свет наш, спасение наше, господин, избавить народ песков от этих казней нерукотворных? Как, как..? Мужчина не шелохнулся. Ни единая мышца не напряглась. И только взгляд, туманный, затянутый поволокой выдаёт в нём жизнь. Едва-едва трепещущую где-то в глубине, затянутую лозами, сдавленную бутонами и оплетённую корнями. Какое же из него теперь спасение, когда он этими самыми руками, по горло погрязнув в своих эгоистичных желаниях, навлёк на собственный народ нестерпимые страдания? Какое же из него солнце, когда ему некому светить? Она, его луна, ушла, ушла так давно, что уже и не вспомнишь. Она добровольно открыла ему путь к этой силе, лелея надежду, что он исполнит их общую мечту. Она покинула его, свою подругу, свой народ... И свет его теперь не имеет смысла, ибо более некому его отражать.

***

Тигнари учтиво стучит в дверь. Никакой реакции. Стук становится громче – и снова ничего. Пушистый тёмно-зелёный хвост нервно метёт по полу. Когда длинное ухо непроизвольно дёргается от раздражения третий раз за минуту, лесной страж наконец собирается с силами и открывает дверь. Негоже входить без разрешения, но он должен сообщить важную новость, заботясь, в первую очередь, о психологическом состоянии аль-Хайтама, который, по словам других сотрудников Академии, из кабинета никуда не отлучался. Перед глазами предстаёт совершенно необъяснимая картина: меряющий шагами от стены до стены комнату Сайно, от напряжения почти искрясь маленькими молниями, зажавщийся в углу Мехрак с настоящим ужасом в выражении личика на дисплее и сам виновник торжества – аль-Хайтам – сидящий за столом, уперев чело в сложенные в замок руки. Тигнари уже собирается ретироваться, осознав, что заявился в не очень подходящий момент, но, как некстати, именно сейчас генерал останавливается у стены, разворачивается на пятках и вдруг расплывается в глуповатой улыбке. — О-о, привет, Тигнари, – лепечет он, останавливаясь. Секретарь тоже выпутывается из прострации и поднимает мутный взгляд. — Кхм, кажется я немного... не вовремя... Сайно за секунду пересекает весь кабинет, хватает лесного стража под руку и тянет к столу. — Давай, давай, скажи ему! Сейчас как никогда нужны хорошие новости! — О чём сказать? – недоумевает Тигнари. Хотя генерал прав – аль-Хайтам выглядит, мягко говоря, неважно: растрёпанные волосы, дрожащие плечи и ничего невидящие глаза. Бездна, он никогда не видел секретаря... таким. – А, об этом? Аль-Хайтам, Дэхья передала, что Кавех в порядке. В ответ – никакой реакции. Лёгкий кивок не считается, это базовый жест. Любое упоминание Светоча Кшахревара в разговоре обычно сопровождается... да хоть чем-то, кроме открытого безразличия. Не сказать, что лесной страж хорошо разбирался в эмоциях конкретно этого человека, но обладал достаточной проницательностью, чтобы заметить, что что-то не так. — Что, Бездна раздери, у вас здесь происходит? Сайно теряется, нервно стуча пальцами по столешнице. От секретаря ответ вряд-ли стоит ждать, поэтому в разговор вмешивается Мехрак: — Начало конца.